Im 'agnus immolabit

*** Тяжелый день — было смешно даже давать такое заключение, ведь других у Ганнибала уже давно не было. Кого винить в том, что привычный уклад, точно выстроенная стена между ним самим и обществом, рушится на глазах? «Рано или поздно она бы всë равно рухнула,» — с холодным равнодушным смешком отозвалось что-то внутри. Да, определëнно. Одно дело знать, другое — видеть, как катишься по наклонной: проводить вечера, будто какой извращенец, в знакомой маске да с иголочки — но в клубе, почти окружëнный полуголыми девицами… И не только девицами. Как глубоко он падëт завтра? Его Уилл сегодня сиял — схватить бы его в охапку и унести прочь с чужих глаз. Кто из них заслуживает видеть его таким? Музыка била в уши наперебой с нестройным хором голосов: кричащих, рычащих, завывающих по-звериному, и от их давления уже дрожали руки. Трость так удобно лежит в руке — он успеет проломить череп тому ублюдку, что заглядывается на то, что ему не принадлежит. Ганнибал сидел не далеко от бара — так, чтобы не пропустить ни секунды. Он видел Уилла и смотрел на него открыто, словно и не было никого кроме них двоих в зале. Словно было естественно, что он подзовëт, и Уилл подойдëт к нему. Ганнибал поймал его взгляд и указал пальцем на место перед собой. «Иди сюда.» (*) *** Взгляд касался чужого и убегал. Касался снова и вновь убегал. Измученно метался. Вернувшись к бару после того, как отнес очередному гостю заказ, Уилл без разбора взял бокал и, запрокинув голову назад, опустошил все залпом. Еще недавно они делили друг с другом завтраки и ужины, посещали выставки, ездили заграницу, обсуждали новости и делились мыслями. И пусть то было фальшью, но Ганнибал давал ему ощущение защиты, создавал видимость семьи, и даже этого маленькому Уиллу было достаточно для своего счастья. Все с самого начала было неправильно. Приукрашено настолько, что сейчас оказалось уродливо вывернутым, и было смешно от того, что они допустили. Они сами допустили. Но сейчас оба были здесь. Они пришли охотиться или друг к другу? Уиллу не надо было говорить что — он знал сам. Знал, что Лектер пьет. Юноша подошел, ставя поднос на столик перед мужчиной. И, поколебавшись лишь секунду, подошел ближе. Упершись коленом о чужое бедро, мальчишка наклонился. Отодвинув маску к затылку, он порывисто вжался в губы, размыкая языком, целуя суматошно, нетерпимо, болезненно. — Я скучаю, — шепот в скрытую под воротом шею, после того, как губы разомкнулись. «Скучаю по нашей иллюзии.» — А ты? — горечь впечаталась в открытую кожу скулы, ее мазнуло беззвучной влагой с щеки мальчишки. — Ты будешь скучать, если меня не станет? Хотя бы немного? Усмехнувшись безысходно, Уилл отстранился, оставив напоследок лишь касание пальцев к лицу. Юноша ушел, но не к бару, дальше него. Ему открыли круглую дверцу. Дверцу сверху клетки с жердочкой и длинными цепями по обеим сторонам от нее, снизу которой находились металлические острые колья. Начиналась следующая песня, а клетка с мальчишкой, обосновавшимся на жерди, закрылась, плавно поднимаясь вверх к потолку. *** Ганнибал не знал, что сказать, а Уилл и не дал ему вставить слово, сначала заткнув своими губами, а после — тем, что сказал сам. Скучает ли он? «Так, что умереть можно.» В какой-то момент без Уилла его общество стал заменять собственный разум: раньше неуловимым присутствием, ощущением на краю сознания. Сегодня же, когда сигаретный дым заглушил даже иллюзию настоящего запаха, Ганнибал начал слышать. Значит ли это, что он скучает? Или они уже перешли на ту ступень, за которой начинается обрыв. Неоновый свет давал надежду на то, что красноватая пелена перед глазами не плод воображения доктора, а виски в бокале напрочь убивал металлический привкус. Ганнибал видел тела — или навязчивые тени тут и там, тянущие кровавый след от человека в маске дракона. Этот человек здесь, Ганнибал был уверен, и Ганнибал мечтал вскрыть ему глотку. Взгляд заметался по залу в поисках ненавистного образа, и кулаки в перчатках сжались до треска. Но потом он увидел Уилла. Яркого, сияющего отражением света направленных на него прожекторов, в тесной клетке. Незадачливая жертва, запутавшаяся в проткнувших её ветвях и шипах, глупая беззаботная птица, рассекающая небеса с чувством абсолютной власти над ними, а теперь с ужасом смотрящая в глаза хищника, пока силы покидают еë вместе с каплями крови. — Теперь небеса бесконечно далеки от нас обоих. *** Будто время замедлилось. Уже знакомое ощущение легкости заполоняло каждую клеточку существа, а голова кружилась. И перед глазами без разбора мелькали лица, маски, огни. Звон прутьев оградил от реальности, от вымысла, и Уилл вошел в мир ощущений. Остался с ним один на один. Корпусом тела поддавшись вперед, юноша плавно стал раскачиваться на жерди, точно на качелях, в такт музыке (**). Прикрыв глаза, откинул голову назад, изгибая спину, падая в вольность музыке. Падая. Уилл упал спиной назад, и лишь крепко поджатые голени к бедрам не дали свершится неизбежному. Зал заохал, а мальчишка, вторя хвалебному возбуждению толпы, продолжал. Отречься от ответственности, от страхов, от суеты грехов, от ненависти и чувства ядовитой необходимости в человеке. Уйти от пороков судьбы, ставшей палачом. Обвитые щиколотки, кисти, талия, и вот уже Грэм кружится на цепях, порхает меж ними в исключительности изгибов своего тела. Ткань костюма мерцает, бешено искрится. А снизу — пропасть. Танец со смертью. Ничтожность тесно трется с баснословной силой — Уилл властен над собой в этот миг, он свободен и упивается риском. Но ниточка рвется. Голоса врываются в голову ошалело, и все взрывается кровавым маревом. Грация исчезает, движения становятся неумелыми, слабыми, цепи звенят раздражающе. «Виноват!» «Ничтожество!» «Не справился.» «Не помог, и себе не поможешь!» «Ты должен искупиться.» «Искупи вину!» «Такой бесполезный должен сдохнуть…» «Сдохни!» «Сдохни.» «Сдохнисдохнисдохн…» Цепи звякнули жалобно, и колотящееся в ужасе тело грузно ринулось вниз. Уилл чувствовал, как металлические клыки жадно разрывают ткани и органы, кровь хлыщет из проколотых насквозь ран, изо рта. Но Грэм не слышит своего крика. Потому что его и не было. Кончики кольев, поблескивая голодно, лишь ласково надорвали кожу в редких местах, выпуская бисеринки крови. Уилл застыл в не до конца распустившихся цепях, и песня закончилась. Зал сковала тишина, затем раздались пылкие аплодисменты. Все однозначно впечатлились опасным шоу. *** Он был повсюду — ублюдок в маске. Выглядывал из толпы навязчивой галлюцинацией, заставляя оборачиваться и разочаровываться снова и снова, когда призрак исчезал. Ганнибалу под маской становилось труднее дышать, а вместе с тем образ урода, казалось, хотел достать его всë сильнее, возникая в другой части зрительного зала — и так же неумолимо растворяясь в воздухе. Голоса взбешëнными зверьми вгрызались во внутренности, рвали, раздирая на куски, когда соперник появлялся вновь, и тем разительнее был контраст ощущений, когда Лектер возвращался взглядом к Уиллу — всë замирало, будто всё время мира растворялось в одном единственном мгновении. Безумно. Хаотично. Нечто уютное и тёплое, принявшее тот же кровавый оттенок, смешивалось с другим, которого хотелось разорвать на части, и даже сам Ганнибал уже путал в мыслях, чьи насыщенные теплом внутренности держат его руки. Безупречная дисциплина ума — вот, чем Ганнибал гордился. Вот, что держало его на плаву все эти годы и будет держать до самой смерти. Одного мальчишки хватило, чтобы она затрещала по швам несущих конструкций. Музыка стихла, и почуявший кровь Ганнибал стремительно исчез в толпе. За шумом оваций оказалось довольно легко спрятаться, будто он был столь же осязаем, как и полутемнота вокруг. К Уиллу. Ганнибал смертельно соскучился. Ганнибал устал ждать. Клетка с тонкой, изломанной фигуркой птицы плавно опускалась. Последние рубежи мужчина проскочил, чудом не сметя прочь замешкавшихся официантов, и всё же добрался поздно — Уилла в клетке уже не застал. Однако Лектер не допустит, чтобы ублюдок в маске успел — тварь не окажется рядом с его мальчиком раньше него самого. *** Уилл не помнил, как выбрался из клетки, едва ли не ставшей ему гробом. Когда голые ступни коснулись холодного паркета, он издал сдавленный, глухой вздох — вздох осознания, что он все еще живой. Но едва ли смог обрадоваться тому. Надолго ли? Бессильно оседая на пол уже там, за кулисами, юноша смотрел в никуда, и голоса прочих, касания, что пытались дозваться до него — точно за стеклом, недосягаемы. Мимолетные случайные связи, алкоголь, вещества — Уилл был уверен, что нашел подавители, свой способ излечения. Он был уверен, что сможет контролировать себя, не дать болезни прогрессировать дальше. Он уродовал себя, травил во благо того, чтобы не слышать их. Чтобы оставаться в себе, чтобы не испытывать этого безумного страха исчезнуть. Перестать чувствовать, ощущать. Даже будучи с искаженным сознанием, но все равно жить. Но он не справился. И было страшно умереть от собственной руки. Слезы беззвучно капали на голые бедра крупными каплями. Сердце колотилось так сильно, что переставало хватать воздуха. Люди, собравшиеся вокруг, приобретали голоса из головы. Они улыбались искаженно, хихикали, шептали. Уилл поглядывал на них зашуганно, уже не разбирая, где здесь реальность, а где галлюцинации. И лишь одно лицо оставалось непреклонным перед искажением. «Нам нельзя ему рассказывать. Ты помнишь? Терпи,» — детский угрюмый голосок вырвался еле слышимым эхом воспоминаний. Не было больше сил терпеть. Уилл подорвался с места. Ноги ослабели — он оступался, но бежал. Бежал к Ганнибалу. Пальцы сжали ткань на чужих плечах. Грэм рыдал ему в грудь — так, как никогда прежде: надрывно, захлебываясь, дрожа всем телом. Пусть его защита — фальшь, выдуманная самим мальчишкой, пусть так делать было нельзя. Но ему нужно было почувствовать хотя бы немного. Немного безопасности. *** Уилл сам бросился в его объятия — не праздник ли? Ганнибала переполняло счастье от одного осознания, что мальчишка вновь пришёл к нему, добровольно. Ладони крепко сжали юношеское тело и сильнее притиснули к себе, проскальзывая по тонкой кровавой плëнке. Это осязаемо? Легкая алость на ладони казалась реальной. Плачет? Почему он плачет? И Ганнибал увидел их: тонкие раны с россыпью мелких алых ягод крови, и что-то новое с треском разломилось внутри, оставив после себя леденящую волну онемения. Так это было по-настоящему? Образ сорвавшейся в самоубийственном порыве птицы наложился на другой: блестящие от крови шипы прошивали чужое тело, как ростки, прорвавшиеся из почвы. Они выходили из шеи, груди, сопровождаемые тихим влажным звуком, с которым лопаются пузырьки кровавой пены. С конвульсивными толчками кровь с кашлем вырывалась изо рта, прерываясь паническими прерывистыми хрипами: затекая в раскрытые от ужаса глаза, срываясь вниз. На Ганнибала, стоящего под клеткой. Умер бы он в тот самый момент, когда бы кровь Уилла коснулась его? Он предпочëл бы, чтобы его сердце просто милосердно остановилось в этот самый миг. Он чуть не умер. Его мальчик чуть не умер. Его бесценный, особенный мальчик чуть не умер. Руки беспорядочно исследовали каждую ранку, проверяя, насколько близок был Уилл к вечному сну, и после снова судорожно прижали хрупкое тело к себе. Чувство потери, сосущее ощущение пустоты в груди требовалось чем-то заполнить. И ярость, жгучая, смешанная с леденящим ужасом, подходила идеально. Ганнибал не помнил, как подхватил Уилла на руки, и плохо представлял, как преодолел весь путь до машины — легкая отдышка указывала на то, что явно бегом, — Уилл уже пачкал кровью кожу обивки чехлов. Сброшенная маска упала куда-то вниз, несколькими резкими росчерками слух ударил треск ткани — яркие, сияющие тряпки были выброшены прочь, на улицу. «Снятьснятьснятьснять.» «Пусть не смеет больше носить то, что они дают ему.» «Пусть не смеет!» Пропахшие смертью тряпки заменил его собственный пиджак — только так Ганнибал почувствовал Уилла относительно защищëнным, и пальцами, собравшими с чужого лица слëзы, вновь ощутил, что под бледной влажной кожей всё ещё бьётся живое тепло. Образ мертвеца медленно развеялся. — Ты больше здесь не работаешь, ты понял? *** Опустошение. Густые хлопья снега медленно опадали на вздернутую кучерявую шерсть. Тельце дышало шумно, со свистом выдыхая воздух из пробитых ребер. Копытце вздрагивало изредка, цепляясь за припорошенную снегом землю в бестолковых попытках подняться. Ягненок лихорадочно трясся, и алая кровь на его светлой шубке, в обрамлении белоснежной пелены, выглядела чудовищно несправедливо. Он умирал, не понимая этого. Уилл понимал. Что было безобидней: неведение или знание? Образ, навеянный преждевременными осадками, растворился в густоте ночи. Снег пришел в этом году рано. Маленький Уилл был укутан в кокон из тяжелого пальто. Ганнибал взял его на руки, прижимая к себе, и вынес из здания ФБР. Так уже было однажды. Грэм неосознанно запахнул пиджак теснее, с тихой дрожью дыхания вбирая аромат дорогого парфюма, чувствуя прикосновения к себе, слыша, что говорят ему. — Да, — ответ пришелся удивительно легким. Потому что это был обман. Голоса в голове изматывали. Уилл больше не знал, как убежать от них. Уилл устал думать. И не хотел умирать. И единственно верным, чтобы спастись, было позволить обмануться. Ганнибал должен был позаботиться о нем. Таковы были правила игры, верно?