Papillon

— Это неверно. — Прошу прощения? — мужчина средних лет оборачивается, его лицо меняет цвет от недоверия и возмущения. — Я сказал, что это неверно, — отвечает Виктор с непоколебимой убежденностью. Он занял место в конце аудитории, чтобы оставаться как можно более незаметным, но больше не мог выносить литанию глупостей, озвученную жалким подобием профессора. — Недавнее исследование доктора Рилвы доказало, что теория электрического контрдинамизма устарела и не может быть применена к моделям Столлса и Крауса. Статья вышла пару месяцев назад, так что я уверен, что профессор с ней знаком. Молчание. Мертвая тишина. Все студенты в аудитории оборачиваются, чтобы взглянуть на безумца, осмелившегося бросить вызов одному из самых печально известных профессоров Академии в первый день занятий. В их широко раскрытых глазах и ртах читается недоумение. Профессору же, напротив, удается немного восстановить самообладание после первоначального шока, вновь демонстрируя свое обычное превосходство и эрудицию. — Конечно, я знаю о ее исследовании, но верить всему, что читаешь, не подобает научному уму, — усмехается он злорадно, с жестоким блеском во впалых глазах. — Традиционная модель Уолтца десятилетиями доказывала свою надежность, и отбрасывать ее ради такого… сомнительного тезиса довольно самонадеянно, вы не находите? — Я же считаю самонадеянным полагаться на устаревшую теорию только потому, что она работала до сих пор, а не оспаривать ее в поисках более подходящей. Более того, ленивым, — отвечает Виктор, и ухмылка быстро исчезает с лица профессора. — Что ж, я считаю идеи мисс Рилвы интересными, но есть несколько моментов, которые требуют дополнительного перекрестного допроса. В конце концов, ее академическое образование и практика не могут сравниться с одним из наших самых известных ученых. Вся сдержанность, которую Виктор пытался проявлять до сих пор, мгновенно улетучивается, не в силах больше скрывать отвращение, которое он испытывает к человеку за кафедрой. — Я нашел исследование доктора Рилвы довольно исчерпывающим. Достаточно, чтобы хотя бы упомянуть его в сегодняшней лекции. Если, конечно, у профессора нет других… причин не делиться им с аудиторией. — И какие же это могут быть причины, а? — Может быть, это как-то связано с тем, что в течение всей лекции вопиющим образом не упоминается вклад в эту научную область женщин-ученых. Тем более ученых из… Линий. Виктор видит, как некоторые из немногочисленных студенток в классе смотрят на него по-другому, возможно, в благоговейном ужасе от того, что он озвучил их собственные опасения по поводу царящего в Академии женоненавистничества. Но, разумеется, никто, похоже, не разделяет его личного крестового похода за признание научной доблести заунитов. — Нелепость! — шипит профессор, дрожа с головы до ног в приступе ярости. — Я не знаю, о чем ты говоришь, парень, но на твоем месте я был бы осторожнее со словами. — А я бы на месте такого влиятельного лица, как профессор, был бы осторожнее со своей вопиющей предвзятостью, — нетерпеливо возражает Виктор. — Хватит! Убирайся с моей лекции. Сейчас же! Мне не нужны такие отбросы, как ты, в моем классе. Он, конечно, имел в виду отбросов из Нижнего Города. Виктор прекрасно понимает, что лучше уйти, пока его не начали расспрашивать об имени и прочем. Поначалу тема казалась ему интересной, и он захотел попробовать, но одного часа лекции для второго курса оказалось достаточно. Он ничего не узнает из этой лекции, и она не стоит его скудного времени. Лучше попробовать другую. И, если возможно, чтобы ее читал не такой мудак. В конце концов, его пребывание в Академии продиктовано временем, и неизвестно, когда кто-то поймет, что ему здесь не место. Виктор встает, как можно незаметнее достает из-под парты трость и, не оглядываясь, направляется к двери лекционного зала. Но в последний момент, когда он уже наполовину скрылся в дверном проеме, он не может удержаться и оборачивается, чтобы в последний раз встретиться взглядом с мужчиной. — О, чуть не забыл упомянуть, профессор. В ваших уравнениях тоже ошибка. В третьей строке справа. В следующий раз будьте внимательнее. Он задерживается лишь на секунду — достаточно, чтобы увидеть, как краснеет от ярости его лицо. Виктор начинает идти по коридору, ведущему к выходу из Академии, так быстро, как только позволяет его больная нога. Он хотел бы остаться здесь подольше и прослушать еще несколько лекций, может быть, какая-нибудь из них вызвала бы у него интерес. Но дома его ждет куча работы. Если, конечно, он хочет хоть что-то съесть на этой неделе. Он не похож на остальных первокурсников, которые прогуливаются по садам кампуса, играют в карточные игры в школьном кафетерии, ищут клубы, в которые можно вступить в свободное время, смеются и флиртуют, наслаждаясь юностью в полной мере. Во-первых, у него нет ни времени, ни денег, чтобы быть таким беззаботным. Да и он не стал бы тратить их на подобные фривольности. А во-вторых, он даже не настоящий студент. Он лишь притворяется им с помощью последнего подарка матери: старой формы Академии, купленной в магазине подержанных вещей и тщательно отремонтированной ее ловкими руками. Виктор порицал ее за то, что она потратила все свои сбережения на кусок ткани, но все же принял его с тяжелым сердцем. Он как никто другой знал, как много значило для его матери видеть как он пытается осуществить свою мечту, как борется за лучшую жизнь за пределами отравленного воздуха заунитских фабрик и шахт. Она твердо верила, что, если Виктор продержится здесь достаточно долго, кто-нибудь в конце концов признает его талант и даст ему возможность проявить себя. Но ее больше нет, и Виктор знает, что ему никогда не достичь того, на что она надеялась. Так что, по меньшей мере, он собирается посещать блестящие лекции Академии, учиться у ее престижных профессоров, читать в библиотеке драгоценные и дорогие книги и крепко вгрызсться в мир, в котором для него нет места. Который не предназначен для него. Он начал посещать лекции то тут, то там примерно неделю назад, с началом нового семестра. В конце концов, так легче выдать себя за очередного первокурсника, заблудившегося в лабиринте коридоров и лекционных залов Академии. Нужно просто прокрасться в заднюю часть любой аудитории и впитать как можно больше знаний, прежде чем незаметно перескочить в следующую. До сегодняшнего дня он успешно справлялся с этой задачей. Однако Виктор прекрасно понимает, что в какой-то момент его обязательно обнаружат и выгонят из здания. Даже если он старается оставаться безмолвной тенью, ему не удается долго оставаться в стороне от любопытных взглядов: его трость — символ инаковости, чужеродное приспособление в глазах привилегированных детей Пилтовера. Однажды кто-нибудь начнет задавать вопросы, а у него не будет ответов. И как только кто-нибудь из профессоров пронюхает об этом, его выкинут назад в грязь и нечистоты, растопчут как отвратительного таракана, посмевшего одним своим присутствием запачкать престижные коридоры Академии. Он и так чувствует себя таковым, просто прогуливаясь по чистым и блестящим улицам Пилтовера, полным красивых людей в дорогих одеждах, щеголяющих стройными телами и занимающихся повседневными делами, не имеющих ни малейшего повода для беспокойства. Они совершенно не знают, в каком бедственном положении ежедневно находятся их соседи из Нижнего Города, а растущая напряженность между двумя городами ощущается только по растущему числу миротворцев, патрулирующих улицы в последнее время. Прохожие смотрят на Виктора так же, как и студенты Академии: с любопытством, но слегка отшатываясь от одного только вида несовершенства и болезни. Что за посмешище… Виктор начинает нелегкий путь домой с высоты Академии, опустив голову и сосредоточив взгляд на неровном тротуаре, выложенном разноцветным булыжником. Красиво, но непрактично для тех, кто пользуется тростью или инвалидным креслом. Похоже, инклюзивность не входит в планы так называемого Города Прогресса. Внезапно, когда он уже собирается свернуть за угол, ведущий с тропинки Академии на главную улицу, он на что-то натыкается. Или, лучше сказать, на кого-то. В результате оба падают, ударяясь задницами о твердую холодную землю. — Ох, Боже мой! Ты в порядке?! Ты не ушибся? — в поле зрения Виктора попадают два сияющих ореховых глаза. — Мне так жаль. Я опаздываю на третье занятие, поэтому я бежал и… Не смог вовремя остановиться. Я в тебя врезался, да? Молодой человек, лежащий на расстоянии ладони от Виктора, носит форму Академии и извиняющеся улыбается. Одной рукой он потирает затылок, а другой осматривает его с ног до головы, проверяя возможные повреждения. — Ты ведь правда не пострадал? Мне очень, очень жаль, — задыхаясь продолжает он. — Я вижу, ты тоже студент. Меня зовут Джейс, я учусь на первом курсе инженерного факультета. А ты? Возможно, ты выпускник? В любом случае, позволь мне поднять это для тебя! Прежде чем он успевает дотронуться до трости, Виктор бросается поднимать ее с земли почти чересчур поспешно, и в прекрасных глазах лепечущего незнакомца мелькает тень обиды. — Я в порядке, большое спасибо за заботу, — хмыкает он, пытаясь смахнуть грязь со штанов. Тем временем Джейс поднимается с земли и протягивает ему руку помощи. Виктор предпочитает проигнорировать ее и поднимается на ноги с помощью трости, хотя и не без значительных усилий. — Хорошо. Что ж, мне пора идти. Еще раз извини… И я надеюсь увидеть тебя в кампусе! Позволь мне отплатить тебе за сегодняшний день чашечкой кофе. А еще в школьном кафетерии готовят отличный яблочный пирог, — жемчужная улыбка на загорелой, потной коже на секунду ослепляет Виктора. Она так прекрасна, что становится почти больно. Звонок, призывающий на третий урок, звенит как далекий водопад. — Вот черт! Спроси Джейса Талиса на инженерном факультете, хорошо?! Увидимся! Не успевает Виктор моргнуть, как ослепительный Джейс Талис снова пускается бежать в бешеном темпе по холму, ведущему к Академии, и, не оглядываясь махнув рукой, уносится так же, как и появился: словно сильный ураган, сотрясающий все и вся вокруг себя. Какой странный парень. Такой… интересный. А учитывая его факультет, они могли бы разделить и академические увлечения. Но заводить друзей сейчас не входит в список дел Виктора. Не говоря уже о том, что у него нет времени на то, чтобы испытывать к кому-то влечение. Виктор продолжает спускаться по улицам Пилтовера, пока не добирается до моста, соединяющего Город Прогресса с Линиями, немного более мрачный и болезненный, чем обычно. Возможно, не только из-за неприятного падения. Если безопасность в Пилтовере за последние недели ужесточилась, то мост прямо-таки похож на поле боя. Миротворцы соорудили посередине баррикаду с острыми прутьями наверху и контрольно-пропускной пункт, с которого тщательно контролируется вход в город и выход из него. Виктор проходит через него с опущенной головой, стараясь выдать себя за студента Академии, пересекающего мост, чтобы навестить родителей-заунитов. Дело в том, что существует специальная программа, финансируемая Советом, которая позволяет перспективным талантам из Нижнего Города поступить в Академию с полной оплатой обучения и предоставлением комнаты в студенческом общежитии. Количество студентов, ежегодно принимаемых в программу, можно пересчитать по пальцам одной руки, что говорит о строгих критериях отбора, которым должны соответствовать претенденты. Все знают, что это дешевая пропаганда и средство раздуть эго членов Совета. Но все же это маяк надежды для тех, кто хочет сделать в своей жизни что-то большее, чем ломать спину, поднимая мешки на фабрике или отравляя легкие в шахтах. Редкая история успеха, о которой Виктор не может даже мечтать. Почему? Ну, проще говоря, чтобы подать заявку на участие в программе, нужно заполнить анкеты и предоставить необходимые документы, в том числе подтверждение места жительства или свидетельство о рождении. А у Виктора, как и у многих других детей Нижнего Города, ничего этого нет. Фактически, как сын нелегальных иммигрантов, он даже не существует. По крайней мере, официально. Поэтому программа всегда была и будет ему не по зубам. Когда он наконец благополучно проходит через контрольно-пропускной пункт и оказывается вне поля зрения миротворцев, Виктор снова может нормально дышать, радуясь тому, что еще один день не заканчивается превращением его лица в кровавое месиво или пребыванием в грязной, холодной камере. Какое бы наказание ему ни грозило за то, что он замаскировался под студента Академии или не так понял миротворца. Он снимает верхний слой формы, чтобы не привлекать внимания, и продолжает идти вниз по дороге. Когда Виктор добирается до дома, солнце уже должно быть высоко в небе, но он никак не может определить это во мраке сердца Зауна. Палящий зной последних дней лета делает подземный воздух еще более непригодным для дыхания, а толстые слои смога застилают легкие Виктора смертоносной мантией. Он не может удержаться от мучительного кашля до боли в горле. Как только он проходит через входную дверь, Виктора встречает хозяин дома. — Виктор, мой мальчик, рад встрече с тобой! Когда ты заплатишь за этот месяц? Ты уже на неделю просрочил плату, — кривая улыбка на лице мужчины обнажает золотой клык. Виктор продал старый дом своей семьи, чтобы выплатить часть кредита, который он взял на лечение матери. Одежду, мебель и прочее он также сдавал в комиссионные магазины, иначе ростовщики брали с него проценты. Сейчас он снимает небольшую комнату в ветхом здании, и все его вещи умещаются в одном чемодане. — Простите, сэр, я заплачу вам до конца дня, обещаю, — голос Виктора отдается легким эхом в узком коридоре. — Мне нужно продать кое-что у Бензо сегодня днем, так что я получу деньги. — Да ладно, парень, не стоит беспокоиться. Ты же знаешь, что мы здесь как большая семья, верно? Никакой спешки, — хозяин дома делает шаг вперед, сокращая пространство между ними. — А если тебе трудно достать деньги… Ну, я уверен, что мы сможем договориться, а? Просто потому, что ты мне очень дорог. Потная рука начинает поглаживать спину Виктора вверх-вниз, и он чувствует, как по позвоночнику пробегает дрожь. Мерзкий выблядок. — Спасибо, сэр, но в этом нет необходимости. Я позабочусь о том, чтобы ваши деньги были у меня сегодня вечером. До встречи. Виктор бросается к лестнице, ведущей на второй этаж, и с громким стуком исчезает за своей дверью.

***

— Ладно, парень. Это мое последнее предложение. Я дам тебе семь. — Ты же знаешь, что все это стоит не меньше десяти, — вздыхает Виктор. Боль в колене усиливается из-за того, что он ходил и стоял весь день, и он не в настроении торговаться. — Может быть, но я не смогу продать эти вещицы прямо сейчас. Они будет долго-долго лежать в углу и пылиться. — Да ладно, Бензо! Всего один раз, пожалуйста. Мне нужно заплатить за квартиру сегодня, иначе мне конец, — Виктор терпеть не может умолять, но отчаянные времена… — Бизнес есть бизнес, так что ничего не поделаешь, — в глазах Бензо мелькает хитрый блеск, как у хищника, который вот-вот набросится на беззащитную жертву. — Но я могу дать тебе немного денег вперед за следующую партию. Только потому, что это ты, так что не распространяйся об этом, ладно? А то начнут говорить, что я стал мягким, и никто больше не будет меня уважать. Виктор задумчиво покусывает нижнюю губу, с минуту обдумывая варианты. Очевидно, что деньги ему нужны как можно скорее, учитывая отвратительное предложение хозяина дома. Однако при этом он ставит под угрозу будущие обеды… Что ж, так тому и быть. — Ладно, договорились. — Вот это разговор! Держи, парень, — Бензо бросает через прилавок небольшой мешочек, из которого доносится блеск монет. — Семь за два вентилятора и часы, и еще три в качестве аванса. Все это будет записано в моих отчетах, так что не пытайся прикинуться дурачком в следующий раз. Виктор слишком устал, чтобы огрызаться, поэтому он молча хватает монеты, подсчитывая, сколько останется после уплаты аренды. Он также начинает прикидывать, сколько раз ему придется пропустить обед на этой неделе. Пересчитав монеты дважды, он начинает идти к двери, хромая больше обычного. Он мечтает вернуться домой и наконец-то начать работу над книгой по релятивистской механике, которую он тайком взял в библиотеке Академии. Но не успевает он уйти, как в последний момент его окликает Бензо. — Ах, да, чуть не забыл! Тебя ищет Силко. Он должен быть в «Последней капле» прямо сейчас. — …Это срочно? — вздыхает Виктор. — Похоже на то. Отлично. Виктор вздыхает и прощается с долгожданным свиданием с книгой. Он выходит из ломбарда и начинает медленно идти по темным улицам и переулкам Нижнего Города, вместо того чтобы вернуться домой. Когда он наконец добирается до паба, боль в правой ноге разгорается, как дикий огонь, пронзая от колена до верхней части бедра, а протяжный хрип, вырывающийся из легких при каждом вдохе и выдохе, грозит сломать ему ребра. Очевидно, что каждый день перемещаться между Линиями и Академией будет сложно. А может и невозможно. В это время дня в «Последней капле» не так многолюдно, как обычно, и лишь несколько мест заняты завсегдатаями. Если говорить о завсегдатаях, то Силко уже сидит за барной стойкой, рассеянно делая заметки с напитком в руке. Как всегда, с ним рядом Вандер, который вытирает стаканы и разливает напитки, не отходя от стойки. Он первым замечает появление Виктора. — Привет, малыш! Нечасто увидишь тебя здесь так поздно. Чем обязаны? — спрашивает он со своей обычной приветливой улыбкой. — Сегодня будет много работы, так что тебе не стоит задерживаться. Виктор садится на табурет рядом с Силко, не в силах стоять больше ни секунды. — Я попросил его прийти, — отвечает вместо него Силко, не поднимая глаз от своих записей. — Мне нужно, чтобы Виктор внес некоторые изменения в дизайн щитов перед следующим митингом, — говоря это, он достает стопку чертежей, созданных самим Виктором, и подталкивает ее к нему. Вандер хмурится и с громким стуком ставит чашку на стойку. Она до краев наполнена теплым сладким молоком. Виктор беззвучно произносит «спасибо», понимая, что лучше не прерывать дискуссию, которая разгорается уже в который раз, и делает медленный глоток. Силко и Вандер редко враждуют друг с другом, но, кажется, они никогда не согласятся по поводу участия Виктора в их революционном движении. — Тебе стоит обсуждать это у Бензо, Силко. Ты же знаешь, что здесь слишком много глаз. Да и собрание будет позже… — Именно поэтому я и позвал его сегодня, чтобы представить остальным. Пора бы им узнать, чьи изобретения спасают их жалкие задницы, — Силко беззастенчиво пожимает стройными плечами. — И я подумал, что Виктор мог бы присоединиться к нам на этот раз. Обеспечить техническую поддержку из арьергарда. На шее Вандера начинает пульсировать вена, и, в конце концов, он выходит из себя. — О чем, черт возьми, ты говоришь?! Виктор — всего лишь ребенок. Одно дело, когда он помогает нам с обороной, но ты хочешь, чтобы он участвовал в митинге?! Виктор сосредоточенно проверяет конструкцию своего выдвижного щита, просматривая некоторые заметки Силко о его практических ограничениях во время предыдущей стычки с миротворцами, но больше не может оставаться в стороне. — Если я могу чем-то помочь, я пойду с вами, — бормочет он, не отрывая глаз от бумаг. Силко ухмыляется и гордо кладет руку на левое плечо Виктора. — Видишь? Если мальчик хочет, он должен пойти. — Нет, он не пойдет, — ответ Вандера звучит окончательно, и Виктор чувствует, как вся кровь в его теле устремляется к голове. — Почему? Мне уже восемнадцать. Ты знаешь детей намного младше меня, которые постоянно присоединяются к вам, — шипит он. — Я сказал нет, Виктор. — Это из-за моей ноги, да? — горло Виктора сдавливает от разочарования. Так ведь? Ты думаешь, я буду помехой, если все обернется большим гребаным беспорядком! — Нет, Виктор, твоя нога тут ни при чем, — Вандер вздыхает и щиплет себя за переносицу. — Я обещал твоим родителям, что позабочусь о тебе, ясно? И твое место здесь, где ты можешь ломать свой гениальный мозг, помогая нам своими изобретениями. А не рисковать, получая травмы в глупой потасовке. — Хватит с ним нянчиться, Вандер… — Заткнись, Силко. Я сказал «нет», — Вандер строго смотрит на Силко. — Не в этот раз. На этот раз все может обернуться ужасно. На секунду Виктор умолкает, прекрасно понимая, что снова потерпел поражение. Что он снова единственный, кто остался в стороне. — Это несправедливо, — с горечью произносит он в конце концов. Вандер смотрит на него с сочувствием. — Редко бывает иначе, малыш. Внезапно пара мягких рук любяще обнимает Виктора сзади. — Вы опять издеваетесь над моим бедным милашкой? — звонкий голос Фелиции разрывает напряжение в воздухе, как ласковый дождь после долгой засухи. — Хорошо, что я оставила девочек с Коннолом, а то они бы надрали вам задницы за грубость по отношению к Виктору. — Доброй ночи, Фелиция, — Виктор поворачивает голову и улыбается молодой женщине. Обычно Виктор чувствует себя подавленным от внезапных, непрошеных физических прикосновений, но в ней есть что-то, что напоминает ему его собственную мать. Сильная и выносливая — каждый день работающая в шахтах, чтобы держать семью на плаву, — но при этом заботливая, теплая и яркая, как солнечный свет. Фелиция похожа на старшую сестру, которой у него никогда не было. — И тебе! Что с тобой происходит в последнее время? — Фелиция нежно покачивает его из стороны в сторону. — Мы принесли тебе пирог сегодня утром, но тебя не было дома. Где ты пропадаешь каждый день, а? Паудер плакала около часа. Вай каким-то образом засунула ключ от ее заводной игрушки внутрь и хотела, чтобы ты все починил. Виктор не может удержаться от усмешки, представляя, как малышка Паудер плачет, а бедняжка Вай сходит с ума, пытаясь ее успокоить. — Скажи ей, что я починю ее в следующий раз, когда зайду в гости. — Но ты никогда не приходишь! — возмущается Фелиция. — Ты проводишь больше времени с этими двумя уродливыми грубиянами, чем со мной. Силко закатывает глаза, а Вандер разражается искренним смехом. — На следующей неделе, обещаю, — удается ответить Виктору тоненьким голоском, и Фелиция, похоже, довольна его ответом, потому что она щиплет его за щеку и направляется к старому проигрывателю «Последней капли», напевая свою любимую песню. Виктор улыбается сам себе. Приятно знать, что в мире еще есть место, где тебя кто-то ждет. И что ты кому-то небезразличен. Если бы не Фелиция и девочки, Виктор знает, что у него больше не было бы «дома». Вот почему его щиты должны быть идеальными, почему он хочет присоединиться к такому опасному и жестокому делу, как митинги. Он должен защитить их любой ценой. — Виктор, тебе пора идти, — говорит Вандер спокойным тоном, его нервы успокоены присутствием Фелиции. — Хорошо, — бормочет Виктор, все еще испытывая противоречивые чувства. Прежде чем встать с табурета, он бросает последний взгляд на Силко, который вернулся к своим записям. — Я заберу чертежи домой и завтра передам Бензо исправленную версию. — Спасибо, Виктор. Твои изобретения — будущее Зауна. Будущее, да? — Я… просто хочу быть полезным.

***

Виктор смотрит в бездну, расстилающуюся под его ногами. Темная пасть в земле, поглощающая весь солнечный свет и заглатывающая сточные воды Пилтовера, словно питаемая ненасытной жадностью. Вертикальный туннель, соединяющий Город Прогресса с небольшим озером в Зауне. Он много раз смотрел на его дно, мечтая о блестящем будущем, состоящем из лекционных залов и лабораторий, вдали от ядовитого смрада фабричных испарений и гнилостной грязи. И вот теперь он наконец смотрит сверху вниз, ища призрак своего юного «я», который бежал за игрушечной лодкой, которую так и не смог поймать вовремя. Он забрался на самый верх, чтобы обнаружить, что там так же тяжело и одиноко, как на дне ямы. Виктор обнаружил это место на второй день занятий: небольшая комнатка с механизмами в старой часовой башне, стоящей на краю учебной территории. Несмотря на свое стремление оставаться как можно дольше незамеченным, он не смог устоять перед ее зовом, вызванным преобладающей потребностью найти уединенное место, чтобы привести мысли в порядок и отдохнуть от суматохи оживленных коридоров и лекционных залов Академии. Он никогда не был особенно общительным и всегда предпочитал тихую компанию хорошей книги, так что эта перевозбужденная обстановка для него чужда. Если добавить к этому постоянный страх быть обнаруженным и исключенным, то все это иногда кажется полным кошмаром. Но сегодняшние лекции были настолько захватывающими, что это того стоит. Ему просто нужно пару минут, чтобы восстановить свои социальные батарейки, прежде чем вернуться… — Я не помешал? Услышав высокий голос, Виктор подпрыгивает в опасной близости от края воронки. Он с ужасом оборачивается, на виске выступает капелька пота. Так и есть. Профессор Хаймердингер. Декан Академии и член Совета со времен создания Пилтовера. — А, нет. Конечно, нет, — Виктор старается максимально сдерживать свой акцент, избегая любопытных глаз йордла. — Разве студентам нельзя здесь находиться? Хаймердингер подходит к нему со сцепленными сзади руками, выглядя позабавленным. — Мой мальчик, не стоит паниковать. Вы можете приходить и уходить, когда вам заблагорассудится. — Большое спасибо, профессор, — громко сглатывает Виктор. — Э, мне пора идти. Скоро начнется третье занятие. Прошу меня извинить. Он начинает идти к лестнице, опустив голову и стараясь как можно тише дышать. — Вчера я случайно увидел вас на лекции профессора Шоула. Вы, смею заметить, сделали весьма интересное замечание, прежде чем уйти. Если вы не против, я бы очень хотел с вами поговорить. Шаги Виктора замирают, а из легких вырывается слабый икающий звук. Дерьмо. Возможно ли, что он говорит о занятии того мудака?! — Профессор Хаймердингер, я приношу свои глубочайшие извинения, если я был неуважителен по отношению к профессору… Шоулу. Этого больше не повторится, — Виктор глубоко вдыхает, готовясь к тому, что собирается сказать. — Но если вы хотите, чтобы я принес официальные извинения, боюсь, этого не произойдет. Как бы нелепо это ни выглядело в сложившихся обстоятельствах, но единственное, чего он никогда не захочет сделать, — это склониться перед грязным пилти, считающим себя лучше только потому, что родился в привилегированном положении. — О, нет, нет. В этом нет необходимости, мой дорогой мальчик. Возможно, я неудачно выразился, но я не могу с чистой совестью осуждать пытливый ум, когда он искренне высказывает критику. Нет, нет. Я хочу поговорить с вами по вопросу совсем другого рода. Сердце Виктора бешено бьется в ушах от короткой, драматической паузы, сделанной Хаймердингером. — Я без устали ломал голову, но так и не смог понять, почему вы продолжаете маскироваться под студента. Напряжение в плечах Виктора на секунду ослабевает, но затем возвращается с новой силой. Если бы он мог, то бросился бы вниз по лестнице, как сумасшедший, или кинулся бы в яму и исчез, прежде чем профессор успеет вызвать охрану. — Я… я студент первого курса, сэр, — Виктор старается держать себя в руках, но голос выдает его внутренний приступ паники. — Я бы, конечно, знал, если бы в нашем учебном заведении появился такой блестящий и многообещающий студент из Нижнего Города. Виктор открывает и закрывает рот, но из него не выходит ни звука. Все вокруг начинает кружиться и вращаться, а в горле появляется горький привкус кислоты. Колени слабеют как никогда, и ему приходится опереться на ближайшую стену, чтобы удержаться на месте. Это конец его мечты, которая длилась всего полторы недели. — Боги! Не надо так бледнеть, дорогой мальчик! — восклицает Хаймердингер. — Мне просто интересно, почему вы не присоединились к нашей программе поддержки. Возможно, придется оформить кое-какие бумаги, но, уверяю вас, это не более чем пустяковое дело. Что ж, без разницы. Я больше не могу продолжать врать. Виктор собирает все оставшиеся силы и наконец сдается. — Я… я не могу. — О, как же так? — поднимает бровь йордл, словно озадаченный его словами. — У меня нет гражданства. — Боже милостивый… Это действительно довольно затруднительное положение. Какое-то время Хаймердингер молчит, расхаживая по комнате и слегка постукивая по своей большой голове маленькими кулачками. Но вскоре его шаги прекращаются, и его глаза встречаются с глазами Виктора. — Что ж, я тоже когда-то был молодым иммигрантом в этой стране… Давайте сделаем это? Я передам ваше дело в Совет. Как главные спонсоры программы, они должны одобрить ваш… исключительный случай, но я уверен, что вы с легкостью покорите их сердца! Виктор совершенно обескуражен. — На… на самом деле? Подождите, нет, Совет?! Я не могу, нет. Я не могу этого сделать. Я не могу говорить перед Советом. — Конечно, можете! Я организую встречу с ними на следующей неделе. Занятия уже начались, нельзя терять время. Вы просто обязаны ошеломить членов Совета своим интеллектом. Более того, вы производите впечатление изобретателя — почему бы вам не представить им свое собственное творение? Что бы это ни было, я уверен, что мы все потеряем дар речи! — Профессор Хаймердингер, я… Я не понимаю. Зачем вам делать это для меня? Вы меня не знаете. Если уж на то пошло, я могу быть здесь только для того, чтобы украсть оборудование и продать его на черном рынке. Я… Я никто. Я недостоин. — Я верю, что каждый человек заслуживает шанса, и в ваших глазах я вижу ту же искру, которую много раз наблюдал в величайших умах Пилтовера. Я действительно считаю, что вас ждет блестящее будущее, мой дорогой мальчик. В груди Виктора что-то сжимается, словно пара невидимых рук изо всех сил стискивает его сердце. В его голове надежда и недоверие ведут ожесточенную борьбу, но ни одна из них, похоже, не одерживает верх. Он понимает, что находится на перепутье, которое может изменить его жизнь. Навсегда. — Итак, как вас зовут, молодой человек? — Виктор, — как-то умудряется пробормотать он, находясь в лабиринте страха и неуверенности в себе. — Меня зовут Виктор, профессор. — Что ж, Виктор, давайте продолжим нашу беседу в моем кабинете? И прежде чем он успевает возразить, маленький йордл разворачивается, снова сцепляет руки сзади и начинает спускаться по крутой лестнице часовой башни.

***

В течение следующих пяти дней Виктор почти не ест и не спит. Он слишком занят, чтобы заботиться о таких мелочах. Когда он не посещает лекции в Академии, он чинит выдвижные щиты в подвале «Последней капли» или работает над своим «вступительным проектом» в спальне, похожей на камеру. За день можно успеть сделать очень многое, и день, который определит все его будущее, неумолимо приближается с каждой ускользающей от него секундой. После долгого разговора с профессором Хаймердингером он решил сделать маску для очистки воздуха для слушаний в Совете. От одной мысли об этой ситуации его начинает тошнить или мучить приступ кашля, но, по крайней мере, он уверен в ценности собственного изобретения. Может, его маска и не отличается изысканным и красивым дизайном, но есть веская причина, по которой она является одним из самых продаваемых товаров: она полностью блокирует смертоносные испарения Грей. Одни только детали стоят немало, поэтому Виктор обычно делает их только под заказ и с предоплатой от потенциального покупателя (чаще всего богатого торговца или наркобарона). Однако в этот раз ему приходится поступиться своей гордостью и положиться на добрую волю Хаймердингера, который назвал это «предоплатой в счет его будущей, более-чем-гарантированной, стипендии». Так или иначе, устройство теперь покоится на его столе, полностью собранное. Как раз вовремя, чтобы успеть на встречу с профессором, который, предчувствуя беду Виктора, настоял на том, чтобы провести «репетицию» его презентации за день до грандиозного события. Итак, Виктор с особой тщательностью заворачивает маску в бумагу, кладет ее во внутренний карман пальто и покидает свою ветхую квартирку, начиная долгий подъем в Пилтовер. Сегодня он одет не в форму Академии, а в свою лучшую одежду, и уже одно это заставляет его нервничать больше обычного, когда в поле зрения появляется контрольно-пропускной пункт моста. Солнце начинает садиться, и напряжение в воздухе ощутимо. На самом деле его даже можно было бы разрезать ножом. Сегодня вечером на мосту будет проходить демонстрация, и, похоже, миротворцы прекрасно об этом знают. Конечно, революционное движение знает, что в его рядах завелась крыса. Возможно, даже не одна. Но есть предел секретности, когда ты хочешь, чтобы тебя увидели и услышали. Чтобы люди присоединились к твоему делу, нужно поднимать шум, а если ты поднимаешь шум, то и те, кто против тебя, тоже подхватывают его. Настоящая проблема заключается в том, что уже не раз то, что начиналось как мирный митинг, заканчивалось полным хаосом из-за внутреннего саботажа. Когда Виктор начинает проходить через контрольно-пропускной пункт, он не может не нервничать. Он старается смотреть вниз и выпрямиться, насколько это возможно, задерживает дыхание, но… — Ты! Остановись! — окликает Виктора со спины миротворец. Виктор чувствует, как бешено колотящееся сердце отдается пульсацией в висках. Он не смеет даже обернуться. — Да? — Это «да, офицер» для тебя, крыса. — Мои извинения… офицер. Миротворец неторопливо идет к Виктору, который все еще стоит неподвижно, и, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от него, наклоняется, чтобы встретиться взглядом. — Я видел тебя пару раз… Разве ты не студент Академии? — Да, офицер, — голос Виктора звучит почти шепотом. — Почему сегодня ты не в форме? — У меня сегодня нет лекций. — Тебе очень нравится приходить и уходить, несмотря на свою ногу, да? — миротворец жестоко ухмыляется. — У тебя много свободного времени. — Я… Ну, мой дом в Нижнем Городе, сэр, — бормочет Виктор. Часть его души желает избежать этого мерзкого взгляда, но он не собирается доставлять ему удовольствие наблюдать за тем, как он съеживается. — И зачем ты пробираешься в Пилтовер в такое время? — У меня назначена встреча с профессором Академии. Офицер разражается издевательским смехом. — Приятно слышать. Ты что, сучка профессора или вроде того? Виктор сжимает трость так сильно, что костяшки пальцев белеют, но ему удается, хотя и не без труда, сдержать язвительный комментарий, пляшущий на языке. — В любом случае, это выборочный досмотр, так что вытяни руки. — Я… хорошо. Он не собирается умолять. Никогда. Так что Виктор выпрямляется и пытается перенести большую часть своего веса на здоровую ногу, когда его трость перестает касаться земли. Еще парочка миротворцев подходит ближе, не желая пропустить веселье. Они смотрят на Виктора презрительными взглядами и посмеиваются над его явной болью и дискомфортом. Первый офицер начинает ощупывать все тело Виктора, явно наслаждаясь ситуацией. Однако его потные руки внезапно останавливаются. Он ощупывает грудь Виктора… где тот прячет маску-воздухоочиститель. С силой распахнув пальто, он достает ее из внутреннего кармана. Виктор чувствует, как замирает его сердце. — О, и что это у нас тут, а? — миротворец разворачивает устройство и подносит его ближе к глазам. — Это что-то вроде противогаза? — Верните! Виктор пытается сделать шаг вперед и схватить маску, но без поддержки трости теряет равновесие и спотыкается на неровном булыжнике. По толпе прокатывается новый раскат издевательского смеха. — О, так это действительно противогаз, — устройство начинает опасно танцевать между пальцами офицера. — Ты, наверное, один из тех ублюдков с сегодняшнего митинга? На этот раз вы планировали бросить в нас каким-то странным дерьмовым газом, да? Вот почему вы приходите и уходите весь день? Второй миротворец из смеющейся публики решает вмешаться. — Может, они думали, что если они пришлют гребаного калеку, мы не заметим. … — Я сказал, верни это, свинья. … На секунду миротворцы теряют дар речи. Их глаза широко распахиваются от недоумения. — Что… Как ты нас назвал? — спрашивает первый офицер, его тон опасен. Виктор делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и поднимает голову в знак неповиновения. — Ты меня не слышал? Или ты тупой? Я назвал вас всех гребаными свиньями. Первый удар приходится в лицо, и он самый болезненный. Второй выбивает весь воздух из легких Виктора и отбрасывает его на землю. Он падает на твердую, холодную землю, и каждая клеточка его тела начинает корчиться от боли. Металлический привкус крови ударяет в рот, а из-за звона в ушах невозможно понять оскорбления, брошенные в его адрес. От нового удара по больной ноге у него по спине пробегает дрожь, а вопль вырывается из горла еще до того, как он успевает осознать его как свой собственный. Виктор отчаянно пытается встать, его руки шарят в поисках трости, но ее нигде нет. Он чувствует себя бессильным и пойманным в ловушку, и мучительная ярость сжигает его изнутри. Почему я не могу встать? Почему я не могу дать сдачи? Почему это все время я? Почему, почему, почему?! Из последних сил ему удается плюнуть на блестящий ботинок миротворца, но такой акт неповиновения встречает тяжелый удар по спине. Боль настолько невыносима, что Виктор теряет сознание.

***

Первые лучи света проникают в замкнутое пространство из маленького зарешеченного окна. Последние двенадцать часов Виктор провел, борясь с сонливостью, вызванной болью, то теряя сознание, то приходя в себя при каждом вдохе. В одну секунду его избивают на твердой холодной земле пилтоверского моста, а в следующую он оказывается в фургоне миротворцев, в наручниках и наморднике, как собака. Краткие промежутки осознанности сменяются приступами лихорадочных страданий и страха, во время которых он не знает, реально ли все это на самом деле или просто кошмар, созданный его лишенным сна мозгом. К тому времени, когда Виктор снова открывает глаза, он лежит на полу тюремной камеры, покрытый синяками и дрожащий с ног до головы. Никогда в жизни его тело не болело так сильно. Его тошнит, но у него нет сил даже на то, чтобы извергнуть все это из себя. Он может лишь свернуться калачиком в углу и надеяться, что мучительная боль будет утихать с каждым мерцанием огонька свечи в камере. В такой адской обстановке ночь сменяется утром. В камеру заходит миротворец и вытаскивает Виктора из грязной, холодной камеры, ведя его к капитану, отвечающему за участок. Тот сидит за большим дубовым столом в своем кабинете, почти погребенный под грудой документов. Под глазами у него темные круги. Справа от него стоит вчерашний офицер, демонстрируя жестокую ухмылку. Как только его глаза встречаются с глазами Виктора, он передает капитану то, что выглядит как отчет, который он держал в руках. Глаза капитана без особого интереса скользят по документу, прежде чем он начинает говорить. — Я вижу, что вы были задержаны за нападение на офицера и неподчинение властям. — Сэр, я… — собирается возразить Виктор, но капитан поднимает руку, приказывая ему замолчать. Хватка миротворца, приведшего Виктора в офис, усиливается. — Сегодня у меня нет времени разбираться с проступками, и, похоже, вы уже… усвоили урок, так что вы свободны после того, как закончится ваше дело о задержании. В следующий раз подумайте дважды, прежде чем делать глупости, хорошо? Виктор знает, что в этой ситуации он может только опустить голову и проглотить свою гордость. — Да, сэр, — как-то умудряется пробормотать он. — Хорошо. Офицер, отведите его на регистрацию. И сделайте это быстро. Штаб вызвал подкрепление для устранения сегодняшнего беспорядка. — Капитан, позвольте мне позаботиться об этом. Вы же знаете, что я люблю доводить дело до конца, — миротворец с моста делает шаг вперед и хватает Виктора за свободную руку. В его тоне есть что-то настораживающее. — Если вы настаиваете, лейтенант. А теперь убирайтесь из моего кабинета, у меня есть работа, — капитан отпускает их, возвращаясь к бумагам на столе. Лейтенант ведет Виктора в другую комнату, где у него берут личные данные и отпечатки пальцев. Его также расспрашивают о встрече с профессором Хаймердингером, о которой он совершенно забыл в своем шоковом состоянии. В его сердце зарождается новый вид ужаса. Закончив с бумагами, лейтенант снимает с Виктора наручники и бросает его трость на пол участка. — Ну что ж. Ты — счастливый ублюдок, понимаешь? Забирай свою трость и уходи, пока капитан не передумал. Или пока я не передумал. Виктор бросает на него взгляд, не требующий объяснений, но миротворец лишь поднимает бровь. — Я… я хочу вернуть все свои вещи. Виктор знает, что он делает в точности то, что от него хотят. Он знает, во что играет этот человек. Но он также знает, что у него нет другого выбора, кроме как попасть в его ловушку. — О чем ты говоришь? О! Возможно… Эта дурацкая маска — то, что тебе нужно? — кривоватая улыбка начинает расти на лице лейтенанта, когда он достает устройство из внутреннего кармана мундира. — Это важная улика для текущего расследования, так что ты ни хрена не получишь. Виктор берет с пола свою трость и поднимается на ноги, стараясь выглядеть как можно более высоким и грозным. Но после вчерашнего избиения и целой ночи, проведенной в отключке на холодном полу камеры, все его тело болит так сильно, что он едва может стоять прямо. — Эта маска моя. Верни. Ее. Обратно. — Эй, эй. Успокойся. Мне ведь не нужно снова начинать наносить удары, верно? Расслабься. Тебе нужна эта штука? Может, мы сможем договориться. Ублюдок. — Какого хера тебе надо? — шипит Виктор. Его руки яростно дрожат в предчувствии того, что он сейчас услышит. Потому что не то чтобы он не замечал того, что таилось в глазах миротворца со вчерашнего вечера. — Ну, я подумал… Может, твой грязный рот сгодится для лучшего применения, чем извергание дерьма? — он делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и начинает водить большим пальцем по нижней губе Виктора. — Будь хорошим мальчиком для меня, а? Может, тогда я подумаю о том, чтобы вернуть тебе твою маленькую игрушку. Вот оно. Разумеется. К этому моменту у Виктора не остается сил даже на то, чтобы испытывать отчаяние или отвращение. Это его гребаная жизнь. Его одинокая, грустная, несчастная жизнь. Полная боли и унижений. Так было всегда, и так будет всегда, если он не найдет выход. Ну и ладно. Не в первый раз. Он может быстро покончить с этим, забыть обо всем, как всегда, и каким-то образом успеть на встречу с Советом. Даже если ему придется тащить свое больное тело по безупречным улицам Пилтовера и ползти вверх по лестнице Башни Совета, даже если ему придется продать свое тело и душу. Они не сокрушат его. Именно этого они и хотят, поэтому он не доставит им такого удовольствия. Он добьется своей мечты и переживет их всех. – ...Как угодно. Только сделай это быстро.

***

К тому времени, как Виктор добирается до Башни Совета, до начала встречи остается всего несколько минут. По дороге он постарался привести в порядок одежду и причесаться, насколько это было возможно, но он знает, что выглядит совершенно ужасно. Его лицо измождено, глаза слезятся, на щеке набухает синяк, а белая рубашка испачкана грязью от того, что он всю ночь провел на полу. Даже манжеты его пиджака слегка порваны. Поэтому неудивительно, что охранники, стоящие у входа в здание, преграждают путь, завидев его. — Пропустите меня, пожалуйста. У меня назначена встреча. — Правда? С кем? С Советом? — насмешливо отвечает один из охранников. Да чтоб тебя… — Вот именно, с Советом. И я опаздываю, так что не могли бы вы пошевеливаться?! Словно вняв его словам, вдалеке колокол отбивает час. Уже полдень. По позвоночнику Виктора пробегает холодок. — Впустите меня, пожалуйста! — в отчаянии он непроизвольно повышает голос. Суматоха привлекает внимание прохожих, которые бросают на Виктора любопытные взгляды. Похоже, его голос был слышен и внутри Башни Совета, потому что Хаймердингер, словно божественное явление, торопливо появляется у входа. Легкий взмах руки, и стражники расступаются в стороны, пропуская Виктора. — Боже милостивый! Что с вами случилось, мой дорогой мальчик? Мои опасения были небезосновательны, когда вы не явились на нашу вчерашнюю репетицию. — Профессор Хаймердингер, мне очень жаль. Я могу объяснить… — Боюсь, сейчас нет времени на объяснения. Совет уже ожидает вашего присутствия, а они, смею заметить, не очень-то жалуют неучтивость. Не закончив фразу, Хаймердингер начинает вести Виктора по длинным коридорам здания. В обычный день Виктору было бы нетрудно следовать за маленькими, торопливыми шажками йордла, но после вчерашнего испытания он еле поспевает за ним, не задыхаясь. С каждой новой дверью и коридором мысль о том, что ему предстоит предстать перед самыми богатыми и влиятельными людьми Пилтовера, начинает обретать реальность, будоража нервы, о которых он давно забыл из-за переутомления. Когда они наконец поднимаются на лифте на последний этаж и останавливаются перед дверью в Зал Совета, Виктора вот-вот стошнит. — Профессор Хаймердингер, есть кое-что, что я должен… — Виктор, послушайте. Когда на прошлой неделе я проверял ситуацию, ваше дело казалось весьма перспективным, но после прошлой ночи другие члены Совета несколько… взволнованы. Мне нужно, чтобы вы вели себя как можно лучше. …прошлой ночи? Виктор на секунду впадает в панику, но потом спохватывается. Такой незначительный инцидент, как арест жителя Нижнего Города, не должен был дойти до ушей Совета. Тем более с такой поспешностью. Очевидно, профессор Хаймердингер говорит совсем о другом. Что еще могло произойти такого, что касалось бы его заявления о приеме в Академию? Что еще? Что еще? Что еще?! Эта мысль вертится у него на языке, но прежде чем вызванная усталостью затуманенность сознания позволяет ему соединить все точки, Хаймердингер уже открывает дверь. На Виктора внезапно устремляется пристальный взгляд шести пар внимательных глаз. — Мои дорогие советники, прошу простить наше опоздание. Я отвлекся, чтобы показать этому молодому человеку изящные бюсты прославленных отцов-основателей Пилтовера, и совершенно потерял счет времени. Как вам хорошо известно, я иногда погружаюсь в ностальгию по ушедшим дням. Профессор Хаймердингер подходит к большому подковообразному столу в центре комнаты и занимает свободное место посередине. — Итак, позвольте представить вам Виктора. Как я уже говорил во время нашей предыдущей встречи, мне посчастливилось пересечься с ним во время одной из моих прогулок, и я был поражен его блестящим интеллектом. Было бы большой потерей не задействовать ум с таким потенциалом в рамках нашей программы поддержки. Хаймердингер жестом приглашает Виктора подойти поближе и заговорить, и тот делает шаг вперед, собрав все оставшиеся в его теле силы. Время для вопросов будет позже. Сейчас ему нужно сосредоточиться на том, чтобы его не стошнило в самом почитаемом месте Пилтовера. — Достопочтенные члены Совета, спасибо, что уделили мне время. Я… Это была мечта всей моей жизни — учиться в Академии и помогать улучшать жизнь наших людей с помощью научного прогресса и технологических инноваций. Если бы вы предоставили мне такую возможность, я… — Он из Нижнего Города, не так ли? Разве он не может просто подать заявку на участие в программе поддержки? У меня куплены билеты в театр на вечер, — говорит низкорослый лысеющий мужчина злым голосом. Кажется, его даже не волнует, что хочет сказать Виктор. — Уважаемый советник Хоскел, мне кажется, я уже упоминал, что у этого молодого человека есть некоторые… препятствия, из-за которых он не может пройти через обычные пути подачи заявок, — вмешивается в его защиту Хаймердингер. — У нас есть более насущные дела, чем… нестандартное обращение в нашу программу поддержки, Хаймердингер. Ситуация с Нижним Городом вышла из-под контроля. Человек, который сейчас говорит, — советник Болбок. Виктор знает его по пилтованским газетам: сложности его кибернетического тела всегда вызывали у него интерес. — Я предлагаю отложить обсуждение вчерашнего инцидента и его последствий на потом, — слово берет элегантная женщина средних лет с ярко-голубыми глазами. — Если Хаймердингер считает, что этот молодой человек способен внести значительный вклад в развитие нашего общества, я думаю, будет справедливо, если ему позволят представить свой проект. На секунду Виктор забывает как дышать. В голове у него полная неразбериха, а все тело дрожит. Конечно же, дело в том, что все его будущее решается прямо на его глазах кучкой привилегированных, слишком самонадеянных пилти, которые по большей части, похоже, либо скучают, либо раздражены его присутствием. Первоначальное любопытство исчезает, Виктор становится просто еще одним пунктом в их плотном расписании. Но есть и нечто большее. Нечто темное и угрожающее, таящееся за спиной. Догадка, которая грозит утопить Виктора в яме отчаяния. Вчера. Мост. Демонстрация. Нет, нет, нет. Он должен сосредоточиться. Это шанс, который выпадает раз в жизни. Единственный шанс. Он должен оставаться спокойным и рассматривать все аналитически, логически. Он не может паниковать. Не сейчас. Не после всего. — О, но боюсь, что его участие в программе волнует всех. В конце концов, он связан с террористическими отбросами из Расщелин. Виктор чувствует, как его сердце проваливается сквозь землю. — Советник Сэйло! Есть ли у вас какие-либо доказательства, подтверждающие столь серьезное обвинение? — взгляд Хаймердингера мечется туда-сюда между снобистским блондином и Виктором. — Конечно, есть. Видите ли, я был заинтригован, когда вы рассказали о вашем маленьком гении из Нижнего Города, — хитро ухмыляется советник Сэйло. — На днях я был на… своего рода вечеринке, где встретил шерифа. Он, похоже, был действительно обеспокоен растущим технологическим мастерством повстанцев, особенно устройствами, созданными так называемым Виктором. Согласно его внутренним источникам, этот Виктор — молодой человек в возрасте около двадцати лет, которому нужна трость для передвижения. Интересно, кого мне напоминает такое описание? — Это, советник, вряд ли можно считать достаточным доказательством. Однако это действительно вызывает некоторые обоснованные опасения, — вмешивается Хаймердингер. — Вы только посмотрите на него! Он выглядит прямо как после драки. Как мы можем быть уверены, что он не был участником вчерашних беспорядков? Если уж на то пошло, мы могли пригреть змею на груди, — течение дискуссии вновь привлекает внимание советника Хоскела. — Это… — Виктор пытается найти слова, но язык заплетается в пересохшем рту. Сможет ли Совет поверить ему, если он объяснит им, что его устройства были созданы исключительно для того, чтобы защитить жизни его друзей и соседей от жестокости миротворцев? Смогут ли они заставить себя понять боль и страдания жителей Нижнего Города? Будет ли им до этого дело? Нет. Что бы он ни говорил, его никто не будет слушать. Потому что он виновен. С самого рождения, в их глазах он виновен. Виновен в том, что родился в нищете и болезнях. Виновен в том, что вырос в яде и грязи. Виновен в том, что желал большего, чем ползать у их ног. Виновен в том, что живет. Виктор теряет связь с реальностью. Он уже не слышит, что говорят члены Совета, а их лица превращаются в искаженные тени, размытые, словно какой-то далекий мираж. Виктор чувствует только, как учащенно бьется его сердце о маску-воздухоочиститель, все еще спрятанную во внутреннем кармане пальто. Внезапно она становится очень тяжелой и обжигающе горячей. Давление грозит прорвать грудную клетку. Он выходит из ступора, когда Хаймердингер обращается непосредственно к нему. — Виктор, этот исход тяготит меня больше, чем можно передать словами… В свете высказанных сегодня опасений мы не можем принять ваше заявление на участие в программе поддержки Академии. Пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что мне очень, очень жаль. … Следующее, что ощущает Виктор, — это сверкающий под ботинками булыжник. Каким-то образом он покидает Башню Совета и идет по чистейшим улицам Пилтовера. Он переставляет одну ногу за другой, словно марионетка, которой управляет невидимый кукловод. Он ничего не видит, ничего не слышит, ничего не чувствует. Он просто продолжает идти, бессознательно совершая долгий спуск обратно в Нижний Город. В своем дезориентированном состоянии он не нервничает, когда достигает моста, как это обычно бывает. Его не волнует необычайно большое количество миротворцев, и он не слышит, что они кричат ему вслед, когда пропускают его. Он не замечает разрушенной баррикады и разбросанных повсюду осколков, не чувствует отвращения к пятнам крови на земле. Он даже не издает ни звука, когда его трость задевает пучок проводов, заставляя споткнуться и упасть на зазубренные осколки стекла и шрапнели. Но он видит ее. Она неподвижно лежит на холодной твердой земле. Ее глаза широко открыты, а на губах засохший след крови. Ее голова мягко покоится на теле ее мужа. Фелиция. Он видит Фелицию под одним из своих щитов. В том месте, где должно быть ее сердце, в металлической обшивке пробита дыра от пули. Виктор медленно ползет по земле, обдирая руки и колени. Рвет ткань и плоть, а по щекам струится что-то горячее. Но в голове пустота. В груди пустота. Каждый сантиметр занимает вечность, а каждый вдох причиняет боль, словно его легкие разрывают изнутри. Когда он наконец протягивает руку, в ней не остается тепла. Нет добрых, любящих слов, которые он мог бы услышать. Ее больше нет. То, что вырывается из легких Виктора, не крик. Это не крик и не вой. Это что-то другое. Что-то сломанное и безумное. Что-то болезненное и тошнотворное, гортанное и обнаженное. Это глубокое, бездонное отчаяние.