Papillon

В ванной комнате на первом этаже дома Джейса Талиса царит полнейшая тишина — такая оглушительная, что даже падение иглы на мраморный пол отзовется громом. Ни один из двух мужчин, находящихся в комнате, не смеет пошевелиться, даже вздохнуть. Один из них так крепко сжимает край раковины, что костяшки пальцев белеют, а другой прижимается к холодной керамической поверхности, зажатый под жаром груди своего партнера. На секунду, показавшуюся вечностью, они остаются в таком положении. Полностью парализованные. Тщательно прижатые друг к другу. Их кровь бурлит, а мозги плавятся в тщетных попытках разобраться в ситуации. Они слышат стук бешено бьющегося сердца, но ни один из них не знает, чье оно. Возможно, это смесь обоих сердцебиений. Возможно, это одно сердцебиение на двоих. Слова общей песни на языке, который им еще предстоит выучить. — О Боже, Виктор, ты в порядке?! — Джейс наконец-то разрушает заклинание, остановившее для них время. Его голос звучит густо и хрипло, дрожа от учащенного дыхания, от которого у Виктора покалывает лоб. — Я не знал, что ты здесь. Свет был выключен, и я подумал, что ты все еще работаешь в подвале… Черт. У меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Виктор понятия не имеет, какое лицо сейчас делает Джейс. Его взгляд по-прежнему отведен куда-то в сторону. Ему очень хочется поднять голову и насладиться тем, что, вероятно, представляет собой восхитительно смущенный Джейс Талис, но, по правде говоря, он просто не может. Он до абсурда очарован крепкой шеей, подрагивающей перед ним с каждым глотком; сильными, широкими плечами, тихонько сотрясающимися в ожидании ответа; голой грудью, покрытой каплями пота, поднимающейся и опускающейся в бешеном танце. — Так… Виктор? С тобой действительно все в порядке? — с нарастающим беспокойством спрашивает Джейс. И вполне обоснованно, ведь в любой другой день Виктор уже корчился бы на полу после такого жесткого воздействия на его спину. Но он не чувствует боли. Более того, твердый край раковины, прижатый к больным костям, успокаивает его, помогая держать под контролем клубящийся в животе жар. — Твоя… рубашка, — успевает пробормотать он, и прекрасная грудь Джейса замирает у него перед глазами. Только теперь Виктор замечает, что его правая рука лежит на гладкой, теплой коже, а не на потертой, холодной латуни, и по позвоночнику пробегает дрожь. Как всегда, когда он нервничает, Джейс начинает лепетать. — Ах, да, моя рубашка. Ха-ха. Ну. Я… Я собирался принять душ и переодеться, прежде чем спуститься вниз. Я весь вспотел после кузницы. Пахнет ужасно. И это при том, что вентиляция в моей лаборатории не самая лучшая в мире… В общем, у меня есть дурная привычка раздеваться перед тем, как зайти в ванную, понимаешь? Ха-ха… Джейс не пахнет ужасно. От него пахнет потом, железом и огнем, и Виктор находит это совершенно манящим. Очень пьянящим. Он пытается сглотнуть комок, растущий в горле, но во рту оказывается сухо. В отсутствие ответа нервный взгляд Джейса начинает давить на него сверху, и в кои-то веки Виктор благодарен за то, что отросшие волосы защищают его глаза, опасаясь, что даже в тусклом свете они выдадут его жажду. Часть его хочет отпрянуть, оттолкнуть Джейса и убежать от этого мучительно сладкого искушения, которое грозит свести его с ума. Другая же его часть хочет впиться ногтями в талию Джейса, притянуть его к себе и кусать до тех пор, пока на безупречной коже его шеи не появятся красные пятна. Часть его жаждет этой близости, этой интимности, этого тепла, которое проникает в его плоть и до самого мозга костей. Более страшная и темная часть его души, которая жаждет Джейса. — Мне… мне нужна моя трость, — Виктор слышит, как сильный акцент искажает его слова. — Кажется, я ее уронил. — Ах, да! Извини, — Джейс слегка отодвигается назад, и только тогда Виктор понимает, что все его тело оставалось на месте только потому, что было прижато к телу Джейса. Из-за внезапной потери опоры его и без того неустойчивые ноги подкашиваются под собственным весом. Но прежде чем он успевает ухватиться за раковину, Джейс берет его правую руку — застывшую в воздухе, поскольку ей некуда опереться, — и кладет ее на свое предплечье, напугав Виктора настолько, что он невольно переводит на него взгляд. Когда он тонет в раскрасневшемся выражении лица партнера, Виктора охватывает новый прилив жара. Джейс выглядит растрепанным, неопрятным, грязным. Его едва заметная щетина отросла после дня, проведенного без бритья, гладкие волосы намокли от пота, непокорные пряди пробиваются на лоб, а щеки, измазанные сажей и гарью, сияют под слабым лунным светом, проникающим через щель в двери. Он выглядит уязвимым. Человечным. Идеальный не-такой-уж-идеальный Джейс Талис, которого он мог бы пожрать одним махом. Виктор проводит кончиками пальцев по мягкой коже, обтягивающей мускулы, стараясь сохранить рассудок. — Держись за меня, Виктор, — заикается Джейс, — Я поищу ее. Она должна быть где-то здесь, верно? Все еще держась за раковину, чтобы убедиться, что Виктор надежно зафиксирован в его объятиях, Джейс приседает и начинает нащупывать трость на мраморном полу. Очевидно, он не привык к темноте. Виктор же, напротив, видит очень хорошо. Более того, он видит, где находится трость — в нескольких футах справа от него. Но, по правде говоря, он слишком увлечен тем, как лицо его партнера приближается к выпуклости его промежности, чтобы обращать на это внимание. Сейчас ему ничего не хочется так сильно, как провести рукой по коротким волосам на затылке Джейса и оттянуть его голову назад; с силой раздвинуть пухлые губы Джейса и с восторгом впиться пальцами во влажную внутренность его рта; вдавить свой пульсирующий член в горло Джейса, пока его прекрасные ореховые глаза не наполнятся слезами и не остекленеют от желания. — Нашел! — торжествующе восклицает под ним Джейс, когда его свободная рука наконец нащупывает трость, и его теплое дыхание ласкает вожделение Виктора, заставляя его уши гореть. — Спасибо, Джейс, — кашляет Виктор, чтобы прочистить дрожащий голос, и хватает трость. — Я… я включу свет. — Н-нет, подожди здесь. Я сам. — Я настаиваю. Прежде чем Джейс успевает запротестовать, Виктор убирает руку с сильной руки Джейса, осторожно отходит в сторону и медленно идет к выключателю возле двери в ванную. Один легкий шаг, одна тяжелая мысль за раз. Один. Что это было, Виктор? Да что с тобой такое?! Ты окончательно сошел с ума? Два. Я не могу потерять все это, ясно? Я не могу потерять… его. Пока не могу. Тебе лучше держать себя в руках и успокоиться. Три. Джейсу будет противно, если он узнает, о чем я думаю, пока он пытается помочь. Он сочтет меня отвратительным. Четыре. Зажигается свет, и Виктор поворачивается лицом к своему партнеру, который все еще склоняется над мраморной плиткой. Хотя ему требуется немного времени, чтобы привыкнуть к внезапной яркости, он улавливает противоречивое выражение, затуманивающее глаза Джейса прежде, чем оно умело сменяется практичной, вежливой улыбкой. — Спасибо, Ви, — его голос звучит несколько нервно, даже смущенно, и он отводит глаза от лица Виктора. Как будто пытается что-то скрыть. — Что-то не так, Джейс? Когда Виктор шел к выключателю, он убедился, что на нем нет ничего, что мог бы заметить Джейс, так что он действительно не знает, что может беспокоить его партнера сейчас. — О, пустяки, — Джейс поспешно встает и начинает похлопывать себя по брюкам, словно желая избавиться от какой-то невидимой пыли. Его пальцы оставляют маленькие пятна на ткани. — Э… Нет. Вообще-то, да. Я хочу сказать, что старался быть осторожным, но, кажется, испачкал твою трость. Джейс потирает рукой затылок, пока говорит, и это движение только усложняет ситуацию — метафорически и буквально — для Виктора, который теперь во всех подробностях видит, как напрягаются сильные мышцы, как изгибаются толстые сухожилия и как полные грудные мышцы покачиваются при каждом движении руки Джейса. Он опускает глаза на трость, и действительно, на ее потертой рукоятке блестит тонкий слой черной сажи. Виктор сжимает ее еще крепче, желая, чтобы такой же след размазался по его щекам, губам, под рубашкой и под нижним бельем. — Это не проблема, — тихо отвечает он, возвращая взгляд к Джейсу, не в силах определить, на чем опаснее его задерживать. — Я… полагаю, ты хотел бы помыться сейчас. Я буду ждать в лаборатории, Джейс. Он берет ортез, который лежит на корзине для белья, и направляется к выходу, не в силах больше ни секунды оставаться в одной комнате с Джейсом Талисом без рубашки, не натворив ничего такого, о чем потом наверняка пожалеет. — Подожди! — Да? — отвечает Виктор из дверного проема. — Э-э, исследование Готлиба. Оно должно быть во втором ящике моего стола. Это не займет много времени, но на случай, если ты захочешь почитать. И я… Я извиняюсь, за все, Ви. Голос Джейса срывается, и на секунду Виктор чувствует разочарование, но не понимает, почему. — Спасибо, Джейс, — бормочет он. — И тебе не из-за чего просить прощения. Я… Это я должен извиняться. Виктор закрывает за собой дверь, не дожидаясь ответа. В темном коридоре его встречает лежащая на полу рубашка Джейса, пропитанная потом и измазанная сажей. От одного ее вида возбуждение внутри его штанов снова начинает пульсировать от долгого игнорирования. Что за чертова головная боль…

***

Когда Джейс наконец появляется в подвальной лаборатории, на нем новая отглаженная одежда золотого, красного и белого цветов, его щетина тщательно выбрита, а волосы, еще слегка влажные, идеально причесаны. Он снова выглядит как золотой мальчик Пилтовера, ничего общего с тем человеком, который всего полчаса назад прижимал Виктора к раковине в ванной. Когда он подходит к Виктору, то выглядит несколько взволнованным, словно ходит по тонкому льду, но стоит Виктору кивнуть в ответ, как он снова становится прежним — яркая и теплая улыбка разрастается до маленьких ямочек на щеках, и Виктор очень благодарен ему за это. Сидя на единственном стуле в комнате, он бегло просматривает статью о пьезоэлектричестве. Слова доходят до его мозга, но их смысл ускользает, его внимание колеблется, впервые за все время работы над таким исчерпывающим и ценным исследованием. — Теперь гораздо лучше, — говорит Джейс, нависая над Виктором и наклоняясь, пока их головы не оказываются на одном уровне. Горячий воздух, выходящий из его ноздрей и рта, щекочет Виктору ухо и заставляет его в очередной раз проклясть своего беспечного партнера. — Ты находишь это интересным? Я не эксперт в биофизике, но мне кажется, что применение микровибраций для разрезания минерализованных структур без повреждения нейрососудистой ткани — это просто великолепно. Действительно, это может стать спасением для многих жителей Нижнего Города, страдающих от кист, рака или врожденных дефектов, вызванных Грей, и отчаянно нуждающихся в черепно-мозговых и спинальных процедурах. Однако такая революционная и дорогостоящая операция никогда не попадет в руки бедных шахтеров и фабричных рабочих. Вместо этого она станет еще одним товаром, который будет храниться и капитализироваться привилегированной элитой Пилтовера. Виктор чувствует, как чешутся рубцы на спине — следы от многочисленных экспериментальных операций, проведенных в подземной лаборатории, в результате которых нервы по всей спине оказались навсегда повреждены, и ему остается только скрежетать зубами, чтобы отогнать воспоминания, пытающиеся вырваться на поверхность. Он похоронил их глубоко в сердце, потому что вспоминать о них слишком больно. — Да, это очень убедительное исследование. Спасибо, что дал мне его прочитать, — с горечью отвечает он. — В этом нет необходимости. Я уже говорил об этом, не так ли? Ты можешь брать все, что захочешь. А что, если то, что я хочу взять, — это ты, Джейс? — В любом случае! Я принес усилители, — говорит Джейс с головокружительным воодушевлением, оставляя три изысканных изделия рядом с прототипом рунного циклера. Виктор встает, опираясь на трость, и подходит к нему. — Я вижу, ты закончил импульсный модулятор… и еще подправил транзисторы. Боже, Вик. То же самое с ускорителем. Ты, наверное, считаешь меня идиотом. — Я лишь внес некоторые коррективы в твою конструкцию, Джейс. Если бы ты не придумал ее с самого начала, мне нечего было бы подправлять, — говорит Виктор, внимательно осматривая усилители. — И, позволь сказать, твое понимание податливости и проводимости руд намного превосходит мое. — Это ничто по сравнению с тем, что ты… — Давай просто скажем, что наши… знания дополняют друг друга, хорошо? Меня бы здесь сейчас не было, если бы я считал тебя идиотом, Джейс. Так что прекрати самобичевание и помоги мне все подготовить, чтобы мы могли испытать рунный циклер до восхода солнца. Ореховые глаза Джейса на секунду вспыхивают особым светом. Он становится рядом с Виктором, который уже снимает старые усилители с рамы циклера, и подносит к столу сварочный аппарат. — Видишь? Ты действительно всегда находишь способ сделать все лучше, — бормочет он. Достаточно тихо, чтобы Виктор не услышал.

***

— …р! — …тор! — Виктор! Виктору требуется мгновение, чтобы распознать голос Джейса: его уши переполняет оглушительный писк. Все тело кажется тяжелым и болит, а затылок страдает от пронзительной боли. Правая рука немеет, как будто его ударило током при соприкосновении с оголенными проводами. Когда Виктору наконец удается открыть глаза, он встречается с мерцающими в свете свечи глазами Джейса на расстоянии вытянутой ладони. Испугавшись такой близости, Виктор инстинктивно пытается отстраниться, но не может пошевелиться. Зажатый между рук Джейса, он упирается головой в его широкую грудь. Виктор лежит на полу секретной лаборатории, раскинувшись в руках своего партнера. По мере того как его зрение фокусируется, он начинает различать одну за другой мелкие детали. Взъерошенные волосы Джейса. Нахмуренные брови Джейса. Покрасневшие глаза Джейса, полные страха и печали. Губы Джейса дрожат, как трепещущие крылья бабочки… Джейс выглядит встревоженным, расстроенным и готовым вот-вот расплакаться. Верно. Прототип рунного циклера. Проведя несколько предварительных тестов, они наконец перешли к главному событию: осторожно установили хекс-кристалл в центре сложного устройства и включили его на полную мощность. Казалось, хекс-кристалл стабилизировался, его колебания нарастали, пульсируя загадочным голубым светом, который становился все ярче с каждым оборотом. Но тут, без предупреждения, в системе произошел мощный скачок напряжения, и свет резко погас. Хрупкое равновесие нарушилось, и кристалл в считанные секунды вышел из-под контроля, а его ослепительный свет стал почти белым. Когда на кристалле начали появляться мелкие трещины, Виктор не стал медлить — он сделал выпад, чтобы отсоединить его от оправы, и все вокруг почернело. Когда на него снисходит осознание, Виктор смотрит на свою правую руку, крепко сжатую в кулак. Он медленно разжимает ее, и его подозрения подтверждаются: хекс-кристалл надежно покоится внутри. Его сердце на секунду замирает, но тут же снова начинает бешено колотиться. — О Боже, пожалуйста. Виктор, скажи что-нибудь. Отчаянный призыв Джейса возвращает Виктора к реальности, но его разум поглощен одной-единственной мыслью. — …ек. — Что? — Хекстек! Ты что, не видел?! Хекстек, Джейс! Мы создали хекстек! — восклицает Виктор и начинает истерически смеяться. Джейс в недоумении смотрит на него сверху со смесью озабоченности и недоверия. — Виктор, мы чуть не подорвались. ТЫ чуть не подорвался! Мы должны немедленно доставить тебя в больницу. — Ты сам сказал, почти! Но мы не подорвались. Мы были правы, для стабилизации хекс-кристаллов нужны более высокие колебания, — Виктор начинает приподниматься, по-прежнему сидя на коленях Джейса, а тот свободной рукой утирает слезы с глаз. — Судя по всему, произошла электрическая перегрузка, из-за которой сработали предохранители. В следующий раз мы должны проверить это в другом месте — там, где есть электрическая панель с более высокой мощностью. Но где это может быть?.. — Ты сумасшедший, ты знаешь об этом? Виктор закатывает глаза в знак протеста, но Джейс продолжает смотреть на него с тем же обеспокоенным выражением лица. — Джейс, расслабься! Я в порядке, ты в порядке, все в порядке. Черт возьми, это даже лучше, чем в порядке. Твой хекстек работает. Это прогресс. На одну секунду мы… мы раскрутили его! — Наш хекстек, — бормочет Джейс, все еще не сводя глаз с Виктора. Когда Джейс не смеется над их внутренней шуткой, Виктор понимает, что все гораздо серьезнее, чем кажется. — Ладно, наш хекстек, — вздыхает он. — Джейс, в чем дело? Если ты не скажешь мне, что тебя беспокоит, как я пойму? В глазах Джейса на мгновение мелькает нерешительность, после того, как он снова начинает говорить, его голос звучит грубо и неуверенно. — Зачем ты схватил кристалл, Виктор? Зачем?! Я… Я думал, у меня сердце остановится, когда увидел тебя неподвижно лежащим на полу, понимаешь? Уже второй раз кто-то чуть не умер из-за моей глупой мечты. Из-за меня. У Джейса начинается гипервентиляция, его руки трясутся с каждым словом. — Джейс, послушай, никто не умер, — Виктор старается говорить как можно спокойнее. — И я полностью отвечаю за свои поступки. Ты не виноват и… — Ты что, не понимаешь?! — задыхается Джейс. — Я хотел сделать мир лучше, а не хуже. Но я продолжаю все портить. Снова и снова. Как бы я смог продолжать жить, если бы с тобой что-то случилось, Виктор? Если бы я убил тебя?! Боль в его словах пронзает плоть Виктора, проникая глубоко в его кости. Джейс испытывает приступ тревоги прямо у него на глазах, но он еще не знает его достаточно хорошо, чтобы понять, в чем тот нуждается в такие моменты. Нужно ли ему пространство? Нужны ли ему физические прикосновения? Должен ли он попытаться успокоить его? Или дать ему выговориться, пока он не успокоится? Сердце Виктора разрывается от беспомощности. Он хочет протянуть руку и потрепать Джейса по дрожащим плечам, взять его лицо в свои ладони и нежно погладить по щекам. Если бы он был достаточно смел, то даже притянул бы его в свои объятия, позволил бы Джейсу зарыться лицом в изгиб его шеи и нежно поцеловал бы в макушку. Но как он мог осмелиться? С какой стати? После минутного сомнения Виктор наконец решается и делает шаг навстречу. — Джейс, — говорит он, медленно беря руки Джейса в свои и наблюдая за его реакцией. Джейс вздрагивает от неожиданного прикосновения, его широко раскрытые глаза встречаются с глазами Виктора, но он не отстраняется, и Виктор не отстраняется тоже. — Ты изобретатель. Ученый. А наука иногда бывает опасной и непростой. Но ты годами мучился со своим хекстеком, и все ради единственной цели — помочь тем, кто в этом больше всего нуждается. Уже одно это что-то значит, уже одно это является достойным. Ты являешься достойным. Пока Виктор разговаривает с ним мягким тоном, выражение лица Джейса тоже смягчается. Его дыхание приходит в норму, а нахмуренные брови расслабляются. На его губах появляется улыбка. — Кроме того, тебе стоит помнить, что для того, чтобы убить меня, Джейс, требуется гораздо больше, чем простой взрыв, — Виктор щурится, приподнимая бровь. — Ты действительно думал, что сможешь избавиться от меня таким способом? Джейс фыркает, и Виктор чувствует, как у него щемит сердце. Какое-то время они молча смотрят друг на друга, и свет свечей мерцает на их лицах. — Ты правда в порядке? Ничего не болит? — спрашивает Джейс тонким голосом, его глаза затуманены. — Да, Джейс, я в порядке. Настолько, насколько вообще может быть в порядке человек после того, как его партнер не захотел отпраздновать с ним первый значительный успех, — игриво усмехается Виктор. — Прошу прощения, я… испугался на секунду. — Все в порядке, Джейс. Тебе не нужно извиняться передо мной за то, что ты испугался. — Спасибо, Виктор. Тебе также не нужно благодарить меня, Джейс. Я должен поблагодарить тебя. Но, возможно, я еще не готов к этому. — Что ж, — прочищает горло Виктор, отодвигаясь от Джейса, и только сейчас понимает, что все это время сидел у него на коленях. — Я думал, мы собирались отпраздновать «с твоим лучшим ноксианским спиртным сегодня вечером»?

***

Виктор и Джейс поднимаются по лестнице, освещаемой лишь свечой, и в третий раз за день Виктор проклинает каждый шаг. Пока Джейс уходит проверять рубильники, Виктор зажигает все свечи, какие только может найти в гостиной, и устраивается на относительно незагроможденном диване. Через некоторое время в дверном проеме появляется Джейс. — Как все прошло? — вежливо спрашивает Виктор, хотя уже знает ответ. — Всё сгорело. Ремонту не подлежит. Завтра мне придется купить новую панель. — Я так и думал. Ну, по крайней мере, у нас достаточно свечей, — рассеянно отвечает Виктор, заметив две бутылки в руке Джейса, — ...и вино? — Лучшее ноксианское красное, какое только можно найти, — отвечает Джейс, ставя бутылки на столик рядом. Виктор берет одну из них, чтобы осмотреть, а Джейс снова исчезает на кухне и возвращается через несколько минут с двумя пустыми бокалами и тарелкой с закусками. — Я думал, что мы собираемся отпраздновать это событие чем-то более крепким, чем вино. — Поверь мне, ноксианское вино — это не шутка, — говорит Джейс, наливая бокал Виктору. — Хм. Думаю, мне придется попробовать. Джейс садится рядом с Виктором, швы их брюк соприкасаются, и от неожиданного прикосновения у Виктора по позвоночнику пробегает дрожь. — А я и не подозревал, что ты любитель крепких напитков? — Джейс ухмыляется, поднося к губам свой бокал. — Почему же? Это трость заставила тебя думать, что я не переношу спиртное? Или это из-за того, что я люблю сладкое молоко? — Нет, конечно, нет! — взволнованно отвечает Джейс. — Просто… ты не показался мне человеком, которому нравятся подобные вещи. Которые могут «затуманить разум», понимаешь? Виктор осторожно покачивает вино и вдыхает аромат. — Я не машина, Джейс, — протягивает он. — Мне тоже нравятся земные удовольствия. Джейс давится своим напитком, и Виктор смеется, довольный тем, что вновь одержал верх. Вино, несомненно, крепкое — терпкое, но бархатистое, с богатым, насыщенным вкусом. От него мгновенно разливается тепло по горлу и щекам Виктора, что обычно случается только после третьего или четвертого бокала крепких спиртных напитков. — Я знаю, что уже говорил это, но спасибо тебе за все, — говорит Джейс, немного успокоившись. — Если бы не ты, мы бы снова потеряли хекс-кристалл или… ну, в общем, взорвались бы сами. — Нет смысла слишком много об этом думать, Джейс, — хмыкает Виктор, делая еще один глоток. Действительно, вкусно. — В следующий раз все обязательно получится. Нам просто нужно найти место, где мы сможем достичь уровня энергии, необходимого для усиления колебаний настолько, чтобы стабилизировать кристалл, не вызвав при этом нового всплеска. Джейс не отрывает глаз от своего вина, словно ища ответ на дне бокала. — Это будет непросто, — вздыхает он. — Такие уровни достигаются только на… — На объектах с крупномасштабными генераторами, вроде твоей лаборатории в Академии? — Виктор допивает последнюю каплю из своего бокала и тянется к бутылке, чтобы налить себе еще. Джейс так быстро мотает головой, что Виктор опасается, как бы она не отвалилась. Его ореховые глаза при свете свечи похожи на два красных пламени. — Это должно сработать, Джейс, — говорит Виктор, прежде чем Джейс успевает высказать свое более чем очевидное возражение. — Да, Виктор, но если что-то случится, Совет… — Тогда мы просто должны сделать так, чтобы ничего не случилось, — вмешивается Виктор. — Или, по крайней мере, надеяться на прорыв. Джейс хмурит брови: восторг и страх борются за контроль над ситуацией, но ни один из них не хочет сдаваться. — А что, если это не сработает? Или сработает, но они не захотят слушать? В прошлый раз… — Ну, в прошлый раз с тобой не было меня, не так ли? Мы разберемся с этим вместе, — хитро ухмыляется Виктор, и это, кажется, успокаивает Джейса, потому что он смягчается и улыбается. На мгновение они замирают так, лицом друг к другу, застыв в молчании, словно в глазах партнера отражается блестящее будущее, которое ждет их впереди. — Это будет революционно, Виктор. Мы станем революционерами, — бормочет Джейс, его голос полон эмоций. Что-то сжимается в горле Виктора, и он чувствует потребность сдержать это, поддразнивая его. — Должен признать, что я очень рад обнаружить, что тебя не зря называют Человеком Прогресса. — Только не это дурацкое прозвище, пожалуйста, оно отвратительно, — усмехается Джейс и смущенно потирает лицо рукой. — А ты — настоящий гений, Виктор. Может, немного сумасшедший, но гений. — Ты говоришь о себе, верно? — Виктор вздергивает бровь в притворном возмущении, и это вызывает у Джейса искренний смех. Джейс улыбается, по-настоящему улыбается, и на его раскрасневшихся щеках, которые теперь красиво оттенены ноксианским красным, образуются маленькие ямочки. Мечтательный блеск в глазах и небольшая щербинка между зубами, виднеющаяся в приоткрытых губах, делают его моложе, мягче. Восхитительным. Красивым. Почти ослепительным. Идеальное лицо для идеального мужчины. Ни единого изъяна, ни единой отметины, если не считать… — Ты рассек бровь, когда свалился с дерева в детстве? — выпаливает Виктор. Джейс одаривает Виктора очаровательной однобокой ухмылкой, как будто слегка озадаченный внезапным интересом к его личной жизни. Возможно, Джейс был прав, и к ноксианскому вину не стоит относиться легкомысленно. Виктор избегает его взгляда и снова отхлебывает вино, надеясь выдать свой вопрос за случайное наблюдение. — Ты говоришь об этом? — спрашивает Джейс, одной рукой указывая на шрам на правой брови, а другой все еще держа пустой бокал ноксианского красного. — Нет, я получил его немного позже. Это слегка унизительно, на самом деле. Теперь любопытство Виктора разгорается с новой силой. — Что случилось? Один из твоих прототипов взорвался или что-то подобное? — он улыбается краешком губ. — Странно, что Совет не пресек твои начинания много лет назад. Между тем Джейс тянется, чтобы налить им еще по бокалу. — Ха-ха, очень смешно. Это был не прототип и не взрыв. Не смейся, но… Я немного подрался, ясно? Виктор фыркает, пытаясь сдержать смех. — Джейс Талис, «золотой мальчик» Пилтовера, ты хочешь сказать, что ввязался в кулачный бой? Я принимал тебя за ученого, а не за хулигана. — Я сказал, не смейся! И все было наоборот. Они сами напросились, — дуется Джейс. — Что случилось? На секунду Джейс, кажется, не хочет отвечать, но в конце концов снова начинает говорить. — Это случилось… ну, из-за этого, — говорит он, показывая свой браслет, — несколько детей забрали его, и все вышло из-под контроля. — Подожди, Джейс. Не может быть. Они что, издевались над тобой?! — Виктор прекрасно понимает, какое выражение сейчас принимает его лицо, но ничего не может с этим поделать. Он совершенно сбит с толку. — Неужели у них нет чувства самосохранения? Дети в Линиях умеют выбирать оппонентов куда лучше. С таким телом и лицом в придачу. Кто, блять, нападет на такого, как Джейс Талис?! Джейс осторожно потирает руну аркейна на голубом кристалле своего браслета, словно ища утешения в знакомом прикосновении, и по его лицу медленно расползается горько-сладкая улыбка. — Видишь ли, в детстве я не отличался особым ростом и был немного… крупноват. Я начал расти только за год до поступления в Академию. К тому же в то время я был полным ботаном, — Виктор приподнимает бровь, — да, ничего не говори. Как и сейчас, понятно? В общем, мне было трудно… — Вписаться? — Да, можно сказать и так. Для начала, я был «чудаком», который всегда говорил о таких безумных вещах, как маги и волшебство. Между школой и помощью в отцовской кузнице у меня было не так много времени, чтобы играть с другими детьми. Да и то, что я был из низшего дома, не слишком облегчало ситуацию, так что… У меня было не так много друзей в детстве. Голос Джейса пронизан ностальгией, почти меланхолией. Как будто он испытывает смешанные чувства, вспоминая свое детство. Виктор прекрасно понимает это чувство. — Однажды, когда я возвращался домой, группа ребят постарше из моей школы затащила меня в переулок. Обычное дело, знаешь? Пихают тебя, бросают твою сумку на землю, отбирают деньги на обед… Ничего нового, я даже не разозлился. Но потом один из них попытался выхватить у меня браслет, — Джейс ненадолго останавливается, словно внутренне решая, стоит ли продолжать разговор. — В тот момент, когда он взял его, мои глаза впервые в жизни будто заволокла красная пелена, Виктор. Я даже не знал, что во мне это есть… В тот день у меня остался шрам, но поверь, когда я говорю, что другому парню пришлось гораздо хуже. Виктор слушает молча, в нем бурлит вихрь противоречивых эмоций. Он сочувствует их похожему опыту — похожей боли и одиночеству, — но в то же время испытывает разочарование из-за того, что Джейс говорит так, будто давно смирился с издевательствами. Он испытывает благодарность, поскольку теперь понимает ту неуверенность, которую Джейс демонстрирует в отдельные моменты, но в то же время и грусть, видя, как тот явно пытается преуменьшить свою боль, смеясь над ней. Восхищение тем, как Джейсу удалось остаться добрым и неиспорченным, но и горечь от осознания того, что он сам не смог избежать разложения. И, возможно, дело в ноксианском красном, но есть и нотки ревности — ревности к человеку, который оставил свой след на Джейсе Талисе, который в какой-то мере присвоил его, выставив это на всеобщее обозрение. Чувство собственничества, которое он никогда раньше не осмеливался испытывать к чему-то или кому-то. — Это, должно быть, было одиноко — не иметь возможности говорить о своей мечте ни с кем, кроме матери, — наконец-то удается произнести Виктору. — Вообще-то даже не с ней, — усмехается Джейс, и в его ореховых глазах появляется отблеск боли. Виктор терпеливо ждет, пока он продолжит. — Я… я всегда думал, что она на моей стороне. Когда мой отец был еще жив, она то и дело спорила с ним, настаивая, чтобы я продолжал учиться, а не занимался кузницей. Даже после его смерти она делала все возможное, чтобы поддержать меня. Будучи выходцем из низшего дома, найти хороших покровителей непросто, понимаешь? И все же она использовала все свои связи, чтобы организовать встречу с Кирамманами… И я так благодарен ей за все те жертвы, которые она принесла ради меня, и так сожалею обо всех случаях, когда я причинял ей боль, за каждый раз, когда ей приходилось защищать меня, ручаться за меня. Даже во время суда с Советом. Но… Голос Джейса срывается, его губы на краткий миг подрагивают. — Но она сказала, что моя мечта неосуществима. В тот день, чтобы поддержать меня, она… она назвала меня сумасшедшим! Она отвергла ту часть меня, которая делает меня тем, кто я есть. И я понимаю это, хорошо? Правда, понимаю. Я знаю, что она не хотела меня терять, что она была напугана так же, как и я, или даже больше. И я могу быть ужасным сыном, но… Одна часть меня не может ее простить. Одна часть меня постоянно возвращается к тому дню, к их пристальным взглядам и к тому, что она ничего не сделала, чтобы остановить их, потому что в глубине души была согласна с ними. В глубине души она тоже считала меня просто несчастным идиотом! Слова разрезают воздух, как рев умирающего животного. Душераздирающая смесь боли и гнева. Когда Джейс снова заговаривает, его глаза приобретают красный оттенок. — Я люблю ее. Больше всего на свете. Но она не понимает. Никто не понимает… Только ты, Виктор. Виктор чувствует, как сердце бухает в груди, грозя прорвать грудную клетку. … Черт, Джейс. Не говори мне этого, делая такое лицо. Он отпивает очередной глоток из своего бокала, подавляя эмоции, грозящие вырваться наружу, и каким-то образом находит в себе силы дать Джейсу сдержанный ответ. — Твоя мать… она поймет, Джейс. Мы заставим всех понять. На мгновение Джейс замолкает, погрузившись в раздумья. Возможно, заново переживая худший день в своей жизни. Виктор молчит рядом с ним, вспоминая все те времена, когда ему тоже казалось, что мир — его враг, в котором нет места такому сломленному и искореженному человеку, как он. Все те времена, когда ему хотелось просто позволить себе умереть, смириться с болью и печалью своей жизни, принять свою судьбу, а не молить и стоять на коленях перед неизбежностью собственной смерти. Все те времена, когда он жаждал, чтобы кто-то разделил с ним будущее, каким бы коротким или долгим оно ни было. Верный друг. Любовник. Партнер. — А что насчет тебя? Виктор медленно поглаживает край своего бокала, и его так поражает голос Джейса, что он чуть не выпускает его из рук. — Ч-что насчет меня? — Было ли тебе… одиноко? В детстве, я имею в виду, — голос Джейса мягкий, слегка дрожащий. В любой другой день, при любом другом человеке, Виктор отмахнулся бы от этого вопроса, ответив что-то невнятное. Но Джейс только что обнажил перед ним свою душу. Доверился ему настолько, что стал уязвимым. И, как ни странно, Виктору хочется сделать то же самое — поделиться, довериться, открыться. Пусть даже совсем немного. Джейс был прав: он недооценил силу ноксианского вина. Он ставит пустой бокал на журнальный столик, и Джейс делает то же самое, как бы давая понять Виктору, что он полностью сосредоточен на нем — что бы он ни сказал, он будет слушать. — Не думаю, что было особенно одиноко… по крайней мере, вначале, — бормочет Виктор, стараясь сохранить спокойное выражение лица. — Конечно, у меня не было друзей моего возраста. Никто не хотел играть с ребенком, который не может ходить, не спотыкаясь о собственные ноги. Но у меня был брат. — Я единственный ребенок, но когда я был маленьким, мне всегда хотелось, чтобы у меня были братья и сестры. Должно быть здорово, когда есть на кого положиться, — комментирует Джейс, побуждая Виктора продолжать. — Да, так и есть. Между нами было семь лет разницы, но Иван всегда был добр ко мне. Он находил металлолом для моих моделек и игрушек или покупал мне конфеты на те небольшие деньги, которые он получал за выполнение поручений. А еще он научил меня читать и писать и заботился обо мне и Ане, пока наши родители работали. В те дни было очень весело, но… все изменилось, когда наш отец погиб при аварии на шахте. Виктор уже почти не помнит ни голоса, ни лица своего отца. На момент его смерти ему было всего восемь лет, и у них не было ни одной его фотографии или портрета. Они не могли позволить себе такую роскошь. В Зауне не бывает пышных похорон или красивых поминок, как в Пилтовере. Зачастую здесь нет ни тел, по которым можно было бы скорбеть, ни могил, которые можно было бы посетить. Только зыбкие воспоминания родных и близких. Но когда и они уходят, то эти воспоминания растворяются в небытии. Как будто тебя никогда не существовало. В год смерти отца, когда Ане исполнился год, Иван написал портрет в отчаянной попытке увековечить их навсегда, чтобы сохранить семью, пусть даже всего лишь на клочке бумаги. Джейс терпеливо ждет, пока он продолжит, его глаза прикованы к глазам Виктора, словно пытаясь прочесть в них его прошлое. И Виктор не может устоять перед их теплом, перед тем, как они обволакивают его, словно мягкость одеяла по утру. Он снова начинает говорить, как будто двери плотины, закрытые все эти годы, вдруг распахиваются настежь. Он преодолевает точку невозврата. — ...Иван начал работать на шахте в том же году, чтобы помочь нашей матери со счетами. Она пыталась его остановить, но нам нужны были деньги, а платили лучше, чем где бы то ни было — особенно для несовершеннолетнего больного ребенка. Конечно, болезнь Ивана только усугублялась… из-за угольной пыли, понимаешь? В последние месяцы он не мог даже встать с постели, чтобы его не стошнило кровью, но при этом бредово настаивал на том, чтобы идти на работу в шахту. Упертый, как чертов баран, всегда выставлял себя перед нами в выгодном свете… Вскоре после его смерти скончалась и Аня, и дома стало очень тихо. Мама тоже стала очень тихой. Виктор делает глубокий вдох, чтобы его голос не дрожал. — Аня… ей было всего три года. Мы всегда думали, что с ней все в порядке, что, в отличие от нас, она здорова. Она была такой маленькой и милой. Такой безупречной. И она так много страдала, так много плакала… Но я не мог ей помочь. Я не мог ничего сделать, чтобы успокоить ее, вылечить, избавить от боли. Она умирала мучительно, потому что была отравлена еще до рождения. Потому что с ней было то же самое, что и с Иваном. То же самое, что и… Со мной. Виктор осознает, что собирался сказать, и останавливает себя в последнюю секунду. Горло болит, лицо горячее, глаза влажные. Он изо всех сил старается держать себя в руках, сохранять спокойствие, не сломаться после долгих лет сокрытия своей боли глубоко внутри. Он никогда ни с кем не говорил об этом, потому что никогда не чувствовал себя достаточно комфортно — достаточно безопасно, достаточно любимым, — чтобы позволить себе быть уязвимым, чтобы ослабить бдительность и раскрыть свои слабости. Но теперь Джейс неизбежно разрушает его, не давая покоя. Часть его чувствует себя легче, спокойнее, как будто все эти годы он был привязан к невидимой петле, которая душила его, сдавливала, и только теперь он наконец-то смог почувствовать вкус свежего воздуха, которого так жаждали его легкие. Но другая часть ненавидит это, чувствует стыд, считает его недостойным внимания, недостойным обременять Джейса своей печальной историей. Он мог бы вытерпеть жалость любого, но только не Джейса. Потому что если Джейс посмотрит на него как на жалкого, сломленного человека, он действительно может умереть. — Джейс, я… — начинает говорить Виктор, но его голос срывается. По его правой щеке внезапно разливается тепло. Широкая ладонь поглаживает место, где должна быть родинка. Ладонь Джейса. — Виктор, — шепчет он. Всего шесть букв. Одно слово. Но такое полное привязанности, сострадания, восхищения, преданности. Все это обнажено в одном дыхании. Шесть букв. Одно слово. В этот момент слеза вытекает из глаза Виктора и скатывается по пальцам Джейса, оставляя за собой влажную дорожку. — Мне так жаль, Джейс. Это так неловко, — Виктор испускает дрожащий смешок и пытается отстраниться, но вторая рука на его левом плече удерживает его на месте. Заплаканные глаза Виктора перебегают с пальцев, покоящихся под его веком, на Джейса, словно пытаясь убедиться, что они принадлежат тому же человеку, что сидит перед ним. В голове у него сплошной сумбур из-за всех эмоций этого дня, ноксианского красного, болезненных воспоминаний, слез. Но больше всего — от того, что, черт возьми, происходит сейчас. Потому что, как бы ему ни хотелось, этого не может происходить прямо сейчас. Пальцы Джейса плавно спускаются вниз, от его щеки к родинке над губами, а оттуда к подбородку, к шее… разжигая огонь везде, где они касаются. Виктор вздрагивает от этого движения, пораженный незнакомой сладостью, распространяющейся по его коже. Не похоже, что мы выпили достаточно, чтобы Джейс не осознавал, к кому прикасается, так почему же он так себя ведет? Почему он ведет себя так, как будто… как будто… Джейс придвигается ближе к дивану и аккуратно прижимает Виктора к спинке, обхватывая одной рукой его затылок, все ещё поглаживая большим пальцем конкретное местечко на шее за ухом. Виктор опускает голову, ища укрытия под вуалью своих длинных волос, надеясь, что она скроет его раскрасневшиеся щеки и пылающие глаза. Он раскидывается на диване, свешивая ноги с края, почти прижатый к своему партнеру. Ему хочется оттолкнуть его и убежать, зная, что потом он может пожалеть об этом. Но другая его часть жаждет этого — жаждет с тех пор, как он наткнулся на полуголого Джейса в ванной, с тех пор, как Джейс заботливо ухаживал за его ранами, с тех пор, как Джейс впервые появился в его мастерской глубокой ночью. Свободная рука Джейса движется вперед, аккуратно убирая прядь волос с лица Виктора, побуждая его встретиться с ним взглядом. И Виктор тонет в этих ореховых глазах, горящих блеском, который он много раз видел в других мужчинах, но никогда — в Джейсе. Желание. Чистое, незамутненное желание. Глаза, которые хотят пожрать его. Виктор парализован, его сердце гулко стучит в ушах, заглушая даже звук собственного неровного дыхания. Длинные пальцы Джейса спускаются к его губам и поглаживают, как бы проверяя их мягкость. Никто и никогда не делал этого раньше. — Виктор, — напряженный голос Джейса вызывает дрожь по позвоночнику Виктора и распаляет его до мозга костей. — Я хочу кое-что сделать, но сначала мне нужно кое-что услышать. — Подожди, Джейс, — почти вскрикивает Виктор. — Мне кажется, ты слишком много выпил и… Внезапно раздается громкий стук открываемой двери, и Виктор едва не опрокидывает кофейный столик своими свисающими ногами. Прежде чем он успевает взять себя в руки и попросить Джейса отодвинуться, в гостиную вбегает высокая молодая женщина в форме миротворцев. — Джейс! Почему выключен свет?! Мне нужна твоя пом… Подожди, кто это? — Кейт?! — ...Виктор? — ...Вайолет?