Papillon

Больно. Виктор медленно, мучительно медленно ковыляет по вымощенным булыжником улицам и тускло освещенным переулкам Пилтовера. Окутанный безмолвными объятиями ночи, он скрежещет зубами, стараясь не упасть снова. Каждый вдох причиняет боль. Как будто воздух, с трудом проходящий через его забитое горло, разжигает раскаленные угли, засевшие глубоко в легких. Каждый шаг причиняет боль. Мышцы скручиваются, на больной ноге от пятки до бедра горят старые шрамы, а кости позвоночника скрипят, скрежеща друг о друга, словно зазубренные камни о стекло. Даже сердце болит. Жалкое, разбитое сердце болит так сильно, что впору вцепиться когтями в кожу и плоть, вырвать его из груди и выбросить бесполезную вещь. Но ему нельзя терять времени, нельзя терять ни секунды. Он должен оставить воздушный замок, который он так глупо построил, — прекрасные мечты, уютное тепло — и вернуться к реальности. К холоду. К боли. Да, у него нет другого выбора, кроме как стереть из памяти каждое слово и каждое прикосновение, каждую мимолетную улыбку и украденный взгляд… Стереть из своей памяти все следы человека, которого он так сильно любит. Партнера, которого он никогда не заслуживал. Но как? Как он может забыть, когда этот человек проник под его кожу, вгрызаясь в гниющую плоть и затвердевшие кости? Когда он отравил глаза Виктора до такой степени, что они видят только его? Джейс. Смятение и страх проступают на его очаровательном лице, когда он видит кровь на руках Виктора. Джейс. Беспокойно спящий на больничной койке, тихонько вздыхающий, когда длинные пальцы пробегают по его взъерошенным волосам. Джейс. Смотрящий на него в последний раз, пока слезы наворачиваются в уголках его прекрасных глаз. Джейс. Потерянный и сломленный. Кошмар, который преследует Виктора и побуждает его оступиться. Повернуть назад. Притянуть партнера в свои объятия и никогда не отпускать. Жестокий шепот надежды заставляет его задуматься о том, есть ли у него еще шанс. Сможет ли он когда-нибудь получить право остаться рядом с Джейсом. Несмотря на то, что его мать тяжело ранена. Несмотря на то, что он втянул его в свой запутанный, искривленный мир. Несмотря на его больное, искалеченное тело. Несмотря на его уродливое сердце. Но Виктор знает, что подобные мысли опасны. Бесполезны. Ужасная ошибка, которую он не может позволить себе в данный момент, ведь ему предстоит искупить грехи. Цена, которую он должен заплатить за свое безрассудство. На самом деле все было ошибкой. Он не должен был искать Джейса, пятнать его блестящую мечту своим невезением. Ему не следовало следовать за ним в Пилтовер, принося насилие и смерть к его дверям. Он не должен был игнорировать предупреждающие знаки, когтями впивающиеся в его ногу и легкие предвестниками грядущего приступа. И, прежде всего, ему не следовало заходить в ту комнату. Ту грандиозную сцену, где прогорклое эго и гнилая жадность мастерски скрывались за элегантными улыбками и самодовольными словами. Все, чего он когда-либо хотел, — это защитить будущее Зауна. Защитить Экко и Джинкс. Но в итоге он оказался таким же глупцом, как и Джейс, решив, что сможет что-то изменить. Веря, что, возможно, на этот раз кто-то прислушается. Больше всего его взбесили и ранили не отвратительные взгляды тех, кто давно забыл бедного заунита, чью мечту они разрушили четырнадцать лет назад. Это была его собственная глупость. Его глубоко укоренившаяся неспособность принять тот факт, что некоторые люди не поддаются искуплению. Что некоторые безвозвратно испорчены. И, возможно, именно это осознание подтолкнуло его к краю, заставив изнывающее от боли тело окончательно сдаться. Искать облегчения в яде, которого он избегал месяцами. Удушающий поводок в виде ложного спасения. Поводок, который он добровольно пристегивал к своей шее на протяжении многих лет. Я отвратительный лицемер, осуждающий Джейса за то, что он прогнулся под Совет… Он лучше других знает, что принципы рушатся перед лицом боли и страха. Что добрая воля может привести к ошибкам. Что нет ничего страшнее перспективы потерять тех, кто тебе дорог. …Что каждый может совершить поступок, который другие сочтут немыслимым, во имя любви. Но поскольку он знает об этом лучше других, он также знает, как невыносимо тяжело жить с последствиями. Именно поэтому ему пришлось оставить Джейса. Именно поэтому ему нужно найти Джинкс. Он должен поговорить с ней. Вразумить ее, пока никто не пострадал. Потому что она всегда была и будет его ответственностью, его другом, его семьей. И как только он убедится, что она в безопасности, он найдет выход для Нижнего Города. Найдет, как остановить надвигающееся бессмысленное кровопролитие, пока оно не запятнало его партнера. Как сделать так, чтобы мечта Джейса не была искажена власть имущими. Даже если ему придется снова подчиниться Силко. Даже если ему придется провести остаток своих дней в Стиллуотере. Он с радостью заплатит за это своей жизнью, ведь это он виноват. Ведь он слишком далеко зашел. Он уже должен был быть мертв. Да, я должен был умереть давным-давно. Я должен был умереть вместо Фелиции. Это мой труп должен был лежать в грязи, а не ее… И вот теперь перед ним вырисовывается металлическое чудовище — высокое, грозное, словно оно все эти годы ждало своей очереди. Пилтоверский мост. Виктор сжимает трость до побеления костяшек пальцев, и новый приступ кровавого кашля сотрясает его хрупкие кости. Когда разгребли завалы и вычистили булыжники, некоторые быстро забыли, что здесь была бойня. Кладбище проклятых грез. Но для Виктора один только вид моста до сих пор остается глубокой раной, заставляя каждую клеточку его тела корчиться от боли. Он позволил воспоминаниям о том дне затянуться в гниющую рану, которую отказывается залечивать. Но на этот раз он не отворачивается. Он не может убежать. Нужно найти Джинкс. Так, шаг за шагом — один медленный, тяжелый шаг за раз — Виктор начинает пересекать мост. Голова опущена, свободная рука сильно сжимает перила. Безуспешно пытаясь отогнать от себя отголоски прошлого. — Сэр, вам нужна помощь? Черт. Контрольно-пропускной пункт. — Н-нет. Спасибо, офицер, — с трудом хрипит Виктор, изо всех сил сглаживая тон. Но каждое слово словно наждачной бумагой впивается в горло, вызывая влагу на и без того слезящихся глазах. Воздух внезапно меняется, напряжение впивается зубами в кожу Виктора, словно осколки стекла. — Остановись здесь и немедленно назови себя, — резко и требовательно приказывает впереди идущий. Понятно… Похоже, моя пилти маскировка исчерпала себя, и я больше не заслуживаю вежливости. Виктор не может удержаться от горькой усмешки, которая быстро переходит в резкий, надрывный кашель. — Ты плохо слышишь или как? — огрызается второй офицер после нескольких секунд тяжелого молчания. Однако Виктор не шевелится и даже не поднимает головы. Он не отрывает взгляда от мостовой. Он не желает подвергать себя риску узнавания того места, где он в последний раз видел Фелицию. — Может, он глупый, — насмешливо говорит первый офицер, и эхо его шагов становится все громче и громче. Когда он заговаривает снова, в поле зрения Виктора попадает пара начищенных черных ботинок. — Или, может быть, у него не все в порядке с головой. — Мои… извинения, — наконец цедит Виктор сквозь стиснутые зубы, прикрывая рот рукой, когда очередной приступ кашля сотрясает его тело. — Боюсь, сегодня у меня нет с собой документов. Сапоги делают шаг назад, словно испугавшись постороннего звука. — Да что с ним такое?! Надеюсь, это не что-то заразное. Виктор улыбается про себя. Если бы это было заразно, я бы почти наслаждался, потому что плевал бы тебе в лицо, пока ты не заблевал бы землю кровью. — Эй, успокойся. Сегодня здесь шериф, и ситуация уже достаточно накалена, — снова вклинивается второй офицер, вероятно, чувствуя растущее напряжение между своим коллегой и Виктором, и его голос становится ближе. — А ты не усложняй ситуацию и сотрудничай с нами. Почему ты решил покинуть Пилтовер посреди ночи? Уверен, ты прекрасно осведомлен о новых ограничениях на передвижение жителей Нижнего Города. Виктор прикусывает нижнюю губу, неосознанно пуская кровь, пытаясь сосредоточить свой измученный разум на настоящем моменте. Ему нужен хороший повод, но все, что занимает его мысли — помимо мучительной боли и неумолимого изнеможения, помимо разбитого сердца, — это Джинкс. У него нет на это времени. Он не может позволить себе больше тратить здесь время и силы. Ему нужно перебраться на другую сторону моста, и побыстрее, если он хочет найти Джинкс. Первый офицер неторопливо обходит Виктора. — Судя по его модной одежде, он, вероятно, игрушка какого-нибудь богатого извращенца. Но, черт возьми, надо быть психом, чтобы возбудиться от такого, — усмехается он, просовывая палец под подбородок Виктора и заставляя его запрокинуть голову. — Ну, по крайней мере, лицо у него неплохое. Непрошеное прикосновение к холодной коже Виктора ощущается как раскаленное железо и вызывает мурашки по позвоночнику. — Пошел ты, — шипит Виктор, голос его низкий и грубый, и он из последних сил отбивает руку миротворца. — Как ты смеешь, отвратительная мразь?! — кричит офицер, больно сжимая запястье Виктора, до такой степени, что кажется, будто оно может сломаться, и Виктор закрывает глаза, готовясь принять удар. — Офицеры, что здесь происходит? — Шериф! — поспешно отвечает второй миротворец, явно взволнованный. — Приносим свои извинения. Этот человек отказывается назвать себя и… — Мы сомневаемся, что он имеет отношение к теракту, сэр, но мы забираем его для допроса. На всякий случай, — перебивает первый миротворец, его голос полон злого умысла. Виктор наконец поднимает голову, его взгляд упирается в стоящего перед ним человека. Конечно же, он точно знает, кто этот шериф — Маркус. Его жестокая, знающая улыбка подтверждает худшие подозрения Виктора. Силко знает. Ну конечно он знает. Виктор чувствует, как сердце опускается в пятки, а к горлу подкатывает тошнота. Силко знает, что он был в Пилтовере. Он знает о хекстеке. Возможно, он даже знает о Джейсе. И теперь он хочет его вернуть, иначе не стал бы предупреждать своего верного пса и держать его на страже. — Не вижу необходимости тратить время на этого калеку, — с презрением произносит Маркус, и это слово бьет Виктора как удар в живот. — У нас и так много работы. Просто дайте ему пройти. Так ты хочешь поиграть с огнем, Маркус? — Простите мою дерзость, разве мы не встречались раньше в Линиях? Может быть… в Последней капле? — спрашивает Виктор, в его голосе между приступами кашля проскальзывает притворная невинность. Бровь Маркуса дергается, маска безразличия и превосходства ослабевает на краткий миг. — С другой стороны, — продолжает Виктор, горькая ухмылка трогает уголки его пересохших губ. — Должно быть, я ошибаюсь, верно, шериф? Проследив за выражением его лица, Маркус придвигается ближе и ближе, пока Виктор не чувствует, как его взгляд обжигает кожу. Губы Маркуса почти касаются уха Виктора, и он шепчет ядовитым голосом. — Одежда тебе идет, Виктор. Может, Силко был прав, и ты действительно стал шлюхой золотого мальчика. Виктор чувствует, как кровь приливает к его голове, а язык горит от желания защитить Джейса от грязных слов Маркуса. Но прежде чем он успевает огрызнуться, шериф Пилтовера уже отворачивается и уходит, не удостоив его вторым взглядом. — Боюсь, я никогда не имел удовольствия, но мы можем скоро нанести визит в ваше маленькое крысиное гнездышко, раз вы не знаете своего места, — холодно говорит он через плечо, триумф сквозит в каждом слове. — Офицеры, отпустите его. Он не стоит нашего времени. Когда эхо его шагов затихает вдали, двое миротворцев, повинуясь приказу Маркуса, отходят в сторону, чтобы Виктор мог продолжить свой изнурительный марш по пилтоверскому мосту. И, стиснув зубы, Виктор хватается за этот шанс. Нет времени на бесполезную гордость. Нет времени на восстание против жестокой, коррумпированной системы, которая правит его жизнью, словно необузданный бог. Он должен найти Джинкс. И немедленно. Это его единственный приоритет. Единственное, что не дает ему рухнуть на землю. Поэтому Виктор отправляется вглубь Линий, думая только об одном месте. Месте, где он наконец-то сможет найти Джинкс. Он тащит свое больное тело так быстро, как только может, по темным докам и узким переулкам района Альков, но через каждые несколько шагов ему приходится останавливаться и переводить дыхание, его легкие отчаянно горят в поисках недостающего кислорода во все более загрязненном густом воздухе. Это чистая агония. Почти невыносимая. Боясь потерять сознание от боли, Виктор впивается ногтями в ладонь свободной руки, пытаясь сосредоточить свои чувства на этой единственной точке. Наконец, после нескольких часов ходьбы, он приходит к входу в убежище Джинкс: вентиляционному отверстию, ведущему к большому вентилятору прямо над расщелиной, соединенному с запутанным лабиринтом вентиляционных шахт, проходящих через сердце Зауна. Виктор редко встречается здесь с Джинкс, ведь попасть в помещение проще всего через подвал Последней капли. Тем не менее он знает, что именно здесь Джинкс любит прятаться, когда у нее случается приступ. Когда ей страшно. Когда она чувствует себя одинокой. Так что на этот раз ему придется выбрать второй вариант и пробраться по темному и узкому проходу, который лежит впереди. — Джинкс! — зовет он, как только ступает на дорожку, ведущую к вентилятору. — Пожалуйста, если ты здесь, выйди! — Джинкс?! Натруженные легкие Виктора протестуют против неправильного с ними обращения, его тело сотрясает приступ жестокого кашля, в результате которого во рту появляется свежая кровь. На мгновение все вокруг становится черным, и следующее, что чувствует Виктор, — это как его колени ударяются о твердый, потертый пол, окрашивая в красный цвет дорогую ткань его новых брюк. — Джинкс, пожалуйста. Нам нужно по… — снова кричит он, но его голос застревает в забитом горле, когда резкий, парализующий импульс пронзает его позвоночник. Боль сводит с ума, словно раскаленный прут пронзает его внутренности. Виктор закусывает дрожащие губы, чтобы не закричать. — Джинкс? — с трудом произносит он, дыхание превращается в тонкий хрип, а на глаза наворачиваются слезы. Когда на его отчаянный призыв повисает оглушительная тишина, в сердце закрадывается страшная мысль. Я снова облажался, не так ли? Ее здесь нет. Джинкс здесь нет. Виктор пытается поднять свое тело с пола, его локти упираются в жесткий металл, но он падает, даже не дотянувшись до трости, — у него не осталось ни грамма сил. Его собственный вес слишком тяжел для него. …Почему? Почему мое тело должно подвести меня именно сейчас? Почему я застрял в этой бесполезной туше?! Почему? Почему, мать твою?! — Ты неважно выглядишь, мой милый друг, — окликает кто-то сверху, приседая рядом с ним. Хотя от мучительной боли Виктор не в силах разомкнуть веки, он узнал бы этот голос — низкий, зловещий, но изящный — где угодно. Силко. — Мне очень больно видеть тебя таким. Нет.        — Я полагаю, нам давно пора поговорить, но боюсь, что такими темпами ты скоро умрешь. Нет. Не делай этого. Виктор едва улавливает звук шуршащей ткани сквозь пронзительный гул, грызущий его уши и сверлящий мозг. Холодный спертый воздух целует разгоряченную кожу на груди. Остановись. Пожалуйста. — Приятных снов, Виктор. Перед тем как полностью потерять сознание, Виктор чувствует, как длинная игла пронзает его сердце.

***

Когда Виктор просыпается, за окном, скорее всего, еще раннее утро, потому что снаружи не доносится никаких звуков. Он снова заснул за столом в своей маленькой комнате. Точнее, он снова потерял сознание, а пятна крови на его последнем проекте уже высохли и потрескались. Старой тряпкой он вытирает загрязнения, стараясь не повредить хрупкое устройство, и, закончив, с большим трудом встает с помощью костыля. Ржавые шарниры костыля скрипят при движении, как бы говоря ему, что пора найти им замену на ближайшей свалке. Последние несколько недель Виктор не может ходить, не морщась, его спина болезненно сгорблена, а нога волочится при каждом шаге. Он знает, что скоро ему нужно будет купить спинной ортез, но сейчас он не может позволить себе такую роскошь. Более того, у него даже нет денег, чтобы купить что-нибудь на завтрак. Безрезультатно порывшись в пустом шкафу возле кровати, он отпивает глоток несвежего, тепловатого остатка вчерашнего кофе и, придя к выводу, что там действительно ничего нет, делает мысленную пометку сходить на Пограничный рынок после обеда. Пустой желудок подождет до тех пор, он в любом случае не испытывает особого голода в последнее время. Это напомнило мне, что нужно добавить еще одну дырку в ремень… Обрызгав лицо ледяной водой и завязав волосы в хвост, Виктор накидывает на голову плащ, берет сумку и отправляется к Бензо. Раньше поход в магазин был приятной и короткой прогулкой, но за последний год его здоровье настолько ухудшилось, что секунды превратились в минуты, а минуты — в часы. Когда он стучит в дверь, на улицах района Альков уже кипит жизнь: торговцы продают свои товары в ларьках, маленькие дети бегают и играют в узких переулках, а несколько фабричных рабочих опаздывают на утреннюю смену. Не дожидаясь ответа изнутри, Виктор осторожно опускает сумку на землю и толкает дверь, используя вес своего тела, чтобы компенсировать недостаток силы. Бензо уже на полпути ко входу, будто увидел Виктора в окно и бросился открывать ему дверь. — Виктор! Ты не должен был приходить так рано, — говорит громоздкий мужчина своим обычным непринужденным тоном, хотя глаза выдают его более чем очевидное беспокойство. — Я подумал, что мой лучший клиент оценит раннюю доставку, — произносит Виктор сквозь затрудненное дыхание, сведя брови от грубого звука собственного голоса. Ему следовало бы подождать снаружи, пока он немного придет в себя, но оставаться на улице, как идиот, тоже было не лучшей идеей. В последнее время Бензо будто сам не свой. Он редко торгуется с ним, даже не предлагает заплатить вперед. И, честно говоря, Виктору это не нравится. Он знает, что в душе у этого человека добрые намерения, но из-за них он чувствует себя объектом благотворительности — настолько жалким и слабым, что даже Бензо вынужден его пожалеть. Когда Виктор поворачивается, чтобы взять свою сумку, Бензо уже хватает ее, выкладывает содержимое на прилавок и внимательно осматривает каждое устройство своими зоркими глазами. — Где Экко? — спрашивает Виктор через некоторое время, заинтригованный отсутствием ребенка. В любой другой день Экко уже бросился бы ко входу в магазин, прося Виктора осмотреть одно из его новых изобретений. И, конечно, Виктор бы уступил более чем охотно. Он всегда находил творения Экко захватывающими — такими полными искры и всего лишь щепотки причудливости. Через ребенка Виктор также много слышал о Вайолет и Паудер, с такой теплотой и подробностями, что казалось, будто он был там вместе с ними. Одно это делало изнурительную прогулку до Бензо стоящей. — Сегодня я отправил его с поручением. Какой-то парень из пилти хотел, чтобы кто-нибудь показал ему рынок металлолома. Пилти здесь? — Ммм, интересно, — размышляет Виктор, наполовину с любопытством, наполовину с разочарованием, но его слова прерываются резким кашлем. Бензо на мгновение поднимает глаза от прекрасных часов, которые он осматривает, его густые брови озабоченно хмурятся, но Виктор предпочитает игнорировать это. — В любом случае, не мог бы ты, пожалуйста, передать это ему, когда он вернется? Он сказал мне, что девочкам нужна эта вещица, чтобы починить игру в игровом зале, — продолжает он, вытаскивая небольшой блок питания из кармана пальто. Бензо щурит глаза за своими аугментированными очками, и Виктор точно знает, что он собирается сказать — то же самое, что он говорил последние пять лет. — Разве ты не должен сам отдать им это, Виктор? Я думаю, пришло время тебе… — Им лучше без меня, Бензо. … И я не хочу, чтобы они видели меня таким. — Может быть, это им решать, — замечает высокая и внушительная фигура, входя в заднюю дверь магазина. — ВАНДЕР! Я же просил тебя сначала дать мне поговорить с ним, — кричит Бензо, бросая на мужчину полный раздражения взгляд. Виктор хватается за костыль, и кровь в его жилах превращается из ледяной в обжигающе горячую. — Я… я зайду позже, Бензо, — бормочет он, спеша покинуть лавку так быстро, как только позволяет его хромота. — Ты так и будешь убегать, парень? Слова Вандера пронзают Виктора, как кинжал, заставляя резко остановиться, одна рука уже лежит на ручке входной двери. — Что ты сказал? — Я спросил, собираешься ли ты убегать всю жизнь, Виктор. Девочки скучают по тебе, знаешь? Виктор крепче сжимает ручку, но не уходит и не оборачивается. — Отвали, Вандер, — шипит он резким, но усталым голосом, а затем бросает пронзительный взгляд на Бензо. — Ты. Ты сказал ему, что я приду сегодня, не так ли? Что это, подстава? — Виктор, послушай, он просто хочет поговорить. Мы твои друзья, и мы все беспокоимся о тебе. Виктор не может больше сдерживать каскад эмоций, вспыхивающих в его глазах. — О, теперь он беспокоится о своих друзьях?! — насмехается он, наконец повернувшись лицом к Вандеру. — Это случилось до или после попытки убить Силко? — Виктор! — кричит Бензо, ударяя рукой по столешнице. — Ты не знаешь, что… — Я знаю, что МЫ все были частью восстания. Мы все так или иначе причастны к митингу. И МЫ все виноваты в смерти Фелиции. А он свалил все на Силко, чтобы совесть была чиста, — голос Виктора прорезает воздух, как вопль умирающего животного — высокий и отчаянный, жестокий и обезумевший от боли. — Что ты делал, когда они забрали Фелицию?! Силко был твоим братом, Вандер. Твоим другом! Он доверял тебе и… Он любил тебя, больше, чем ты когда-либо сможешь представить. Виктор прикусывает язык, сдерживая слова, которые когда-то обещал пьяному Силко унести с собой в могилу. Только тогда он понимает, что дрожит с ног до головы, а его хриплое дыхание составляет резкий контраст с веселым смехом детей, играющих на улице. Некоторое время Вандер молчит, мрачное выражение лица смягчает его сильную челюсть. Когда он снова заговаривает, его голос звучит крайне устало. — То, что я с ним сделал… Я никогда себе этого не прощу. И ты волен ненавидеть меня за это, Виктор. Но девочки не виноваты в моих грехах. — …Неужели ты думаешь, что я держусь от них подальше, потому что ненавижу тебя? — горькая усмешка Виктора быстро сменяется тяжелым кашлем, от которого першит в горле. Вандер делает шаг вперед, пытаясь схватить его за предплечье, чтобы удержать на месте, но Виктор отступает прежде, чем он успевает приблизиться. — Виктор… — Хочешь знать, почему я не хожу к девочкам, Вандер? Как я могу?! Мои руки испачканы кровью их матери! Я должен был быть там в ту ночь! Я должен был защитить ее! Это я должен быть мертв! — Фелиция не хотела бы этого. А ты никогда не думал, что, возможно, этого хотел я?! Слова замирают в горле Виктора, как безмолвная мольба, как преследующее проклятие. Вандер смотрит на него, его глаза мягкие и в то же время строгие. Как в детстве, когда Вандер ловил его с каким-нибудь безумным, безрассудным устройством собственного изготовления. Силко хмыкал позади — в половине случаев он был зачинщиком шалости, — а Фелиция трепала своего старого друга по загривку, изо всех сил стараясь скрыть улыбку. — Мы всегда будем ждать тебя в Последней капле, Виктор, — вздыхает Вандер после мучительной минуты молчания. Виктор снова направляется к входной двери, не в силах оставаться в комнате ни секунды больше. — Бесполезно ждать меня, — шепчет он, но звук тонет в шуме района Альков. На ближайшем углу улицы Виктор поворачивает и заходит в узкий темный переулок. По его щекам текут теплые густые слезы, дрожащей рукой он заглушает любой звук, который может вырваться изо рта.

***

Виктор ворочается на своем маленьком самодельном матрасе, сделанном из старых газет и грязных картонных простыней. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он стал называть трущобы «домом», не имея больше возможности оплачивать аренду. Даже если бы Бензо был жив, даже если бы в Нижнем Городе не было беспорядков из-за борьбы за власть между химбаронами, даже если бы он все еще мог найти клиентов с верхушки, у него больше нет возможности создавать, нет сил двигаться и думать. Ему едва удается оставаться в живых. Постоянная, тупая боль, которая когда-то управляла его жизнью, превратилась в настоящую пытку: высокая температура, из-за которой он днями не может прийти в себя, внезапные припадки, которые сотрясают тело и заставляют его глотать кровь. Время сливается с небытием, сон и голод сводятся к отдаленному рокоту под сокрушительной агонией. Почти как у Ивана в последние месяцы его жизни. В последнее время его преследуют воспоминания о лучших временах. Когда он не был одинок. Когда не было больно. Когда надвигающаяся смерть казалась далекой (но неумолимой) судьбой. Когда он верил, что у него еще есть время. Он не хочет умирать. Он не хочет страдать. Однако именно такие карты выпали ему в жизни. Может быть, ему вообще не следовало рождаться. Может, это способ мира сказать ему, что его существование было ошибкой. Но я не хочу умирать… Да, каким бы смешным и бессмысленным это ни казалось, он не хочет умирать. Он боится исчезнуть, как будто его никогда не было, не оставив ничего, что могло бы поведать о его короткой, печальной жизни. Новый укол острой боли пронзает его от ноги до позвоночника, и на мгновение Виктор перестает дышать, переходя в новый приступ кашля. Каждый раз, когда воздух входит и выходит из его легких, он издает хриплый звук, который становится все громче и громче с каждым днем. Как зловещая колыбельная, призывающая его отпустить свою пустую, жестокую жизнь. Закрыть глаза и сдаться. Немного успокоившись, Виктор пытается сесть, ища любой знак, который мог бы подсказать ему, день сейчас или ночь. Не то чтобы это имело для него большое значение, но иногда он находит в себе силы… работать и наскребать достаточно денег на болеутоляющие, на спиртное, на все, что могло бы успокоить его расшатанные нервы и дать несколько часов блаженного облегчения. Даже на мерцание. Когда Виктору наконец удается выпрямиться, и его сгорбленная спина тяжело прижимается к стене заброшенного полуразрушенного дома, голос окликает его сверху. — Ты неважно выглядишь, мой милый друг. Виктор горько усмехается, и его горло хрипит от этого ставшего уже привычным приветствия. Он поднимает голову ровно настолько, чтобы его глаза встретились с глазами Силко. — Севика сказала мне, что снова видела тебя у Бабетты на прошлой неделе. Я уважаю твое упорство и гордость, Виктор, но мне больно смотреть, как человек твоего интеллекта растрачивает себя в грязи. Мое предложение остается в силе. А, опять. — Лучше продать свое тело, чем принципы, — вызывающе бросает Виктор, стараясь сохранить голос твердым на фоне боли и изнеможения. В преддверии смерти больше нет причин сдерживаться. Мрачная улыбка трогает уголки тонких губ Силко. — Весьма праведно, не так ли? Однако этот мир сокрушает тех, кто считает себя нравственно выше. — Я не считаю себя нравственно выше, Силко, — замечает Виктор, пожимая плечами, — я просто лучше тебя. Что, честно говоря, едва ли является чем-то выдающимся. Слова Виктора, похоже, раздражают Силко, но тот не подает виду, быстро возвращаясь к своему обычному спокойному и расчетливому поведению. Он присаживается на корточки, не сводя взгляда с Виктора, и проводит тонкой рукой по седеющим волосам. — Мы не такие уж разные, Виктор. Мы оба хотим лучшего для Зауна. — Я хочу лучшего для его людей, — резко кашлянув, отвечает Виктор. — Мне плевать на твою глупую гордость. Силко хмурится, оранжевая радужка его поврежденного глаза тлеет на фоне черной склеры, точно огонь, полыхающий в ночной пелене. — В своем упрямстве, друг мой, ты ослепляешь себя тем, что действительно важно. Как мы можем защитить всех, защитить нашу свободу, если никто не уважает нас? — Ты говоришь не об уважении, а об эго. О твоем эго. А эго ничего не значит для тех, кто умирает от голода и болезней. — И как же мы сможем победить голод и болезни, если утонем в грязи верхушки? Если нам останется только питаться их объедками?! — рычит Силко. — Сопротивление — это больше, чем просто выживание. Сопротивление означает действие, Виктор. Единственный способ победить превосходящего врага — не останавливаться ни перед чем. Стать тем, кого они боятся. Некоторое время Виктор безучастно смотрит в сторону. У него нет ответа. В глубине души он понимает, что Силко отчасти прав. Что перемены требуют действий. Что Пилтовер никогда не увидит в Зауне равного себе, если его к этому не принудить. А если все останется по-прежнему, то все жители Нижнего Города в конечном итоге обречены. Но он не может примириться с тем, что улицы затоплены мерцанием. С тем, что в Нижнем Городе царит хаос из-за бессмысленной борьбы за власть. С убийством Вандера. С причинением вреда детям Фелиции. — И какой смысл сопротивляться, если в процессе придется потерять себя? Если ты должен превратиться в… монстра? — наконец бормочет он тонким, усталым голосом — скорее тихое осознание, чем реальный вопрос. Может, мы все с самого рождения таим в себе монстров? — Мы всего лишь монстры, которых они создали, Виктор, — говорит Силко, доставая из кармана пузырек, жидкость в котором мерцает зловещим фиолетовым светом. Мерцание. — Но теперь у нас есть выбор. Возможность. У нас есть сила, чтобы заставить их слушать, вернуть то, что они у нас украли, и осуществить нашу мечту. Помоги мне, Виктор. Помоги народу Зауна. — О какой возможности ты говоришь, если тебе приходится приходить в трущобы и умолять умирающего о помощи? — горько усмехается Виктор. Словно услышав его слова, на него накатывает новый приступ кашля, и кровь окрашивает руку, которую он отчаянно прижимает ко рту. Силко молча протягивает ему белый носовой платок, пока взбалтывает лекарство во флаконе. — Тебе не обязательно быть таковым, — с притворным безразличием замечает он, забирая ткань, ставшую пунцово-красной. — А я-то думал, что это я брежу, — насмехается Виктор, изо всех сил стараясь не смотреть на пузырек. Он точно знает, что такое мерцание. Знает, что это значит. Но боль… Она мучительна. — Тебе не нужно страдать, как страдал Иван, Виктор. Слова Силко вонзаются в Виктора, как кинжал в сердце, пробуждая воспоминания, которые он отчаянно пытается похоронить в глубине души — воспоминания, не отражающие ничего, кроме мрачного, неизбежного будущего, которое его ждет. — Я говорил с Синджедом о твоем состоянии. Полагаю, он твой старый друг, — говорит Силко, его тон непринужденный, но в нем чувствуется намерение. — Возможно, он нашел способ лечения. Что-то вроде лекарства. — Я уже говорил с доктором, — Виктор кусает окровавленную губу, пытаясь сфокусировать беспорядочные мысли, разрываемые головной болью. Лекарства нет. И не может быть. А если бы по какой-то случайности оно и нашлось, он слишком хорошо знает, какую цену оно потребует: его принципы, его совесть, его свободу. — Меня уже не спасти. — Это было до появления мерцания. — Я не буду играть в твою игру, Силко, — шепчет Виктор. — Ты умрешь. — Я не боюсь умереть. Я боюсь только боли. Силко молча смотрит на него, ища в глазах Виктора нерешительность, любопытство, страх, надежду. Но Виктор знает, что в них уже давно ничего не осталось — только смерть. Одиночество. Печаль. — Значит, ты не оставляешь мне другого выбора. Внезапно Силко прижимает окровавленный носовой платок к носу и рту Виктора, и недостаток кислорода почти сразу же охватывает его, огнем разгораясь в и без того напряженных легких. Виктор хватает Силко за запястье, впиваясь в него ногтями, в отчаянной попытке оттащить его от себя, дергая ногами изо всех сил. Но Силко не сдвигается с места, его взгляд непоколебим и устремлен в глаза Виктора, широкие и полные паники. В считанные секунды агония сменяется странным, умиротворяющим спокойствием, и Виктор теряет сознание.

***

— Как он справляется? Хватит. Я больше не могу. — Процесс… довольно сложный. Больно. — Он нужен мне живым, доктор. Нет, пожалуйста. — Я понимаю. Это так больно. — Я приду завтра.

(…)

Виктор пытается пошевелиться, но его руки и ноги крепко связаны, а голую кожу обжигает ледяной холод поверхности. Он пытается закричать, но намордник, закрывающий ему рот, заглушает все звуки, задерживая агонию в его разбитых легких. Он пытается умереть, но инородный предмет скрежещет о его зубы, лишая его милости прикусить собственный язык. — Я делаю это для твоего блага, мой старый друг. Над Виктором нависает тень, размытая множеством слез, текущих по его воспаленным глазам. Но ему не нужно видеть, чтобы понять, кем является его мучитель. Синджед. — Природа сделала нас нетерпимыми к переменам, — продолжает доктор, его голос жутко размерен. — К счастью, у нас есть возможность изменить свою природу. Виктор в ужасе смотрит, как что-то блестящее и фиолетовое приближается к его груди. Нет. Нет. Нет. — Я понимаю, что это должно быть больно. Но боюсь, дальше будет только хуже. СТОЙ! Толстая игла пронзает сердце Виктора, и долгий, прерывистый вопль разбивается о стены.

(…)

Милый друг по ту сторону реки

Мои руки холодные и голые

Милый друг по ту сторону реки

Я возьму то, что тебе не жалко отдать.

Я прошу у тебя один пенни.

Он станет моей удачей

Я прошу тебя без капли зависти

Мы не возводим могучих крепостей

Наши дома построены из камня

Так перейди на другую сторону реку

И отыщи мир, что внизу

Мягкий, приятный голос напевает колыбельную из прошлого, которое Виктор считал давно забытым. Маленькая рука нежно гладит его по волосам, как в детстве. Ф-Фелиция?

(…)

… Это больно. ............ Больно. .................. БОЛЬНО.        ........................ БОЛЬНО! БОЛЬНО! БОЛЬНО! Виктор кричит. Я кричу? Он ничего не слышит из-за боли. Может быть, я действительно кричу. Может быть, эта агония сводит его с ума. Это так больно. Его легкие горят с каждым вдохом, и он не может погасить огонь. Если бы только я мог разорвать грудную клетку и вырвать их… Во рту у него привкус железа, горло пересохло. Меня рвало кровью? Его суставы гнутся и ломаются, гнутся и ломаются, снова и снова, в беззвучном вое. Как смешно. Разве это не смешно? Подождите. Почему он смеется? Пожалуйста, больно. Как долго еще будет больно?! Виктор хочет заплакать, но глаза сухие, а глазницы пустые. Просто сделайте так, чтобы это прекратилось. Просто дайте мне умереть. Сейчас. Пожалуйста. Или он уже умер? Больно. Я не могу. Боль слишком сильная. Разве должно быть больно даже после смерти? Пожалуйста. Пусть это прекратится. Пусть боль прекратится. Нет, он не умер. Еще нет. Это больно. Очень больно. Новый толчок агонии пронзает позвоночник Виктора. Пожалуйста. Кто-нибудь. Кто-нибудь … Я хочу умереть.

(…)

— Почему ты плачешь? Кто здесь? — Тебе очень больно? Поэтому ты плачешь? Да, больно. — Силко говорит, что мне не стоит сюда приходить. Что ты очень, очень болен, и я не должна тебя беспокоить, пока ты выздоравливаешь. Где это «сюда»? Сколько времени прошло? Какой сейчас день? — Но я хотела тебя увидеть. Меня? Кем же я был? — Надеюсь, тебе скоро станет лучше… и мы сможем играть вместе. Как в старые добрые времена. Помнишь? Старые времена… Я не могу вспомнить ничего, что было до этой агонии. — Силко всегда слишком занят, чтобы играть со мной, но с ним может быть очень весело, вот увидишь. Тебе не стоит доверять Силко. … … … Юная леди, ты еще здесь? … — Майло больше нет. … — Клэггора больше нет. … — Экко больше нет. … — Даже Вандер и Вай исчезли. … Нет. — Я думала, ты тоже оставил меня, Вик. Пожалуйста, нет. Ты не можешь быть… — Но Силко сказал, что я не должна злиться, потому что ты был болен. Поэтому ты не мог больше приходить к нам. Так что… все в порядке. Нет! Паудер, не слушай его! — Да, все хорошо. Все будет хорошо. Пожалуйста, нет! Не слушай его вранье! — Я должна идти сейчас, пока Силко или этот жуткий лысый не нашли меня здесь. Почему я не могу говорить?! Почему я не могу двигаться?! Почему я ничего не могу сделать?! … — Я скоро вернусь. Мягкий поцелуй прижимается к потным волосам Виктора. — Я люблю тебя, Вик.

(…)

— Доктор был прав. Кажется, тебе сегодня лучше. Когда Виктор поворачивает голову в сторону, каждый мускул и нерв в его шее вздрагивает от боли. Тем не менее, его взгляд фокусируется достаточно, чтобы различить фигуру Силко, сидящего в старом кресле на противоположной стороне комнаты, его голова покоится на руке. Под тусклым светом его поврежденный глаз сверкает, как раскаленный железный прут, пронзая нутро Виктора. С большим трудом Виктор поднимает руку — теперь она свободна от креплений на холодном, стерильном операционном столе — и смотрит на иглу, пронзающую тыльную сторону кисти. Вены вокруг инородного предмета светятся жутким фиолетовым оттенком под бледной кожей, как и жидкость, медленно просачивающаяся через капельницу. — Что ты со мной сделал? После того как его слова так долго заглушались намордником, Виктор немного удивляется тому, что наконец слышит собственный голос — низкий и хриплый, с болью проходящий через воспаленное горло. Однако то, что он вновь обрел способность говорить, не может не радовать. — Я спас тебе жизнь, — отвечает Силко, его тон ровный и в то же время какой-то тревожный. — По крайней мере, пока. Виктор закрывает глаза, не в силах больше держать их открытыми. Он так много хочет спросить, так много хочет сказать, так много хочет выкрикнуть. Но он знает, что моменты ясности мимолетны, и не может дождаться очередного болезненного приступа. — Как долго я здесь нахожусь? — бормочет он. — Ты находился в бредовом состоянии почти три месяца. Ты заставил нас поволноваться, Виктор. Слова Силко едва достигают ушей Виктора, но гулко отдаются в его груди. Каждый слог как тяжелый удар. Три… месяца? Я пробыл в этом аду три месяца?! — Джинкс будет рада узнать, что ты наконец-то проснулся, — продолжает Силко. — Я знаю, что она время от времени пробирается к тебе, чтобы проведать. Джинкс? — Кто такая Джинкс? — спрашивает Виктор. — Младшая Фелиции. Теперь она носит имя Джинкс, — рассказывает Силко, и в его голосе проскальзывает редкая теплота. Сердце Виктора замирает в желудке, а к горлу подступает тошнота. Значит, это была не галлюцинация… Когда он узнал о Бензо и Вандере, Виктор несколько недель отчаянно искал Экко и девочек, используя каждую свободную секунду, чтобы протащить свое больное тело через Линии в неустанных попытках найти их. Но никто ничего не видел, никто ничего не слышал и никто не хотел ничего говорить. Подумать только, Паудер все это время была с Силко… — Что ты с ней сделал, Силко? — Виктор снова открывает мутные глаза и пристально смотрит на своего старого друга. — Поверишь ли ты мне, если я скажу, что просто взял ее к себе после того, как ее бросила родная сестра? Конечно, нет. Может, с тех пор как он в последний раз видел девочек, прошло уже много лет, но Виктор знает, как сильно Вайолет любит Паудер. Он видел ее сияющую улыбку, когда она впервые взяла на руки свою младшую сестренку. Он лечил ее лицо от синяков после того, как она пыталась отбить игрушку младшей сестры у хулиганов и ввязалась в драку. И он слышал от Экко, как упорно она старается каждый день оставаться сильной, чтобы Паудер могла оставаться ребенком. Вайолет ни за что не оставила бы Паудер по доброй воле. — Вайолет никогда бы так не поступила. — Ты не знаешь, что такое предательство, Виктор. — Ты предал меня, Силко. — Нет, мой милый друг. Я предоставил тебе выбор. Возможность, — бормочет Силко, с нарочитой грацией поднимаясь с кресла. Он направляется к Виктору, его непохожие друг на друга глаза буравят его, словно могут разгадать самые сокровенные мечты и темные мысли. — Помоги мне, и я помогу тебе. Оглушительная тишина заполняет стерильную комнату. Взгляд Виктора возвращается к проколотой руке. На мгновение он не может избавиться от воспоминаний о Рио — прекрасном существе, плавающем в коматозном состоянии в большом зеленом аквариуме в лаборатории доктора, ее тело опутано бесчисленными трубками. Ее лишили свободы. Даже права на смерть. Судьба, до боли похожая на его собственную. Выбора нет. Выбора никогда не было. И он знал это. С самого начала, с того самого момента, когда Силко впервые пришел к нему в квартиру с предложением работать на него, помогать развивать химтек, строить его фабрики по производству мерцания. Силко никогда не собирался его отпускать. … но я не хочу умирать.

***

Виктор просыпается под звуки грохочущей музыки и бурного смеха. На мгновение он застывает, его тошнит, он дезориентирован, в голове пульсируют остатки кошмара из прошлого. Когда он наконец открывает глаза, в них вспыхивают два фиолетово-розовых огня, яркие, как умирающие звезды.