Papillon

Виктор столько раз смотрел на этот потолок, что знает каждую замысловатую форму его темных деревянных досок и историю каждой зазубрины. Но прошло уже немало времени с тех пор, как он в последний раз просыпался в своей старой комнате в Последней капле, поэтому, несмотря на мрачные обстоятельства, болезненная волна ностальгии сжимает его сердце. Это чувство десятикратно усугубляется пустотой рядом с ним, где обычно находилась Джинкс, тихонько пофыркивая после того, как проскальзывала ночью в его постель. Значит, снова здесь. Виктор медленно вдыхает, пытаясь унять тошноту, подкатывающую к желудку, и напрягает конечности до хруста, борясь с тупым онемением, из-за которого все его тело было временно парализовано. Утренняя рутина ему слишком хорошо знакома, ведь ему приходилось повторять ее почти каждый день на протяжении более пяти лет. Как только его состояние стабилизировалось и он привык к последствиям «лечения», Силко велел ему оставаться на втором этаже Последней капли в качестве ведущего инженера и одновременно пленника. Часть его презирала то, кем он стал. Псиной. Марионеткой. Машиной, созданной для того, чтобы подчиняться командам хозяина. Но другая часть не могла отвергнуть удовольствие двигаться и дышать, думать и творить заново. Непреодолимый восторг от того, что он жив. Но от одного этого он чувствовал себя еще более сломленным. Еще более испорченным. Ему пришлось заставить себя поверить, что план Силко будет реализован независимо от того, нравится ему это или нет. Что, приняв в нем участие, он сможет смягчить ущерб, сделать так, чтобы пострадало меньше людей. Даже если для этого придется поступиться своими принципами, он хотя бы спасет Рио. Отказавшись от свободы, он сможет защитить Джинкс… и остаться рядом с ней. Однако в глубине души Виктор понимает, что его мотивы были далеко не бескорыстными. Это был страх. Зависимость. Отчаяние. … И одиночество. Вот почему он никогда не пытался оборвать поводок на своей шее, не решался разорвать узы, связывающие его с Силко. Почему он оставался в Последней капле все эти годы, ни разу не задумавшись о побеге. Куда бы он пошел? Как долго он протянет без мерцания? Есть ли вообще способ спастись от Ока Зауна? Нет. У него не было дома, куда можно было бы вернуться. Никого, кто бы ждал его. Не было блестящего будущего, ради которого стоило бы рисковать. Только боль. Смерть. И он не мог бросить Джинкс… только не снова. В итоге он стал работать на Силко. Разрабатывал оборудование для фабрик по производству мерцания. Исследовал выгодные применения химтека. Строил винтик за винтиком и гвоздь за гвоздем фундамент его преступной империи. Однако с каждым днем ему все труднее было оставаться слепым и глухим к удушающей тяжести собственных грехов. От вида фабрик у него сводило желудок, ядовитый смрад химикатов обжигал легкие, а голоса порабощенных детей отдавались в ушах, не давая уснуть до первых бледных лучей рассвета… А потом, три года назад, в одну из таких долгих и беспокойных ночей, он нашел Экко на берегу реки, а вместе с ним и силы пытаться снова. Желание сопротивляться. Он начал саботировать собственное оборудование, задерживать производство, увеличивать расходы. Он переехал из Последней капли и сделал переулок Эмберлифт своим новым домом, подальше от бдительных глаз Силко, зарывшись глубоко в гниль, где он мог помогать Поджигателям, не привлекая к себе внимания. Примерно в это же время он начал отказываться от мерцания, откладывая лечение до тех пор, пока не становилось достаточно больно, достаточно опасно, чтобы заставить его потерять сознание. Маленькие акты покаяния. Тихий бунт, замешанный на саморазрушении. Жалкий. Тщетный. И все же это был единственный способ хоть как-то справиться с тем, во что он превратился. Пустую оболочку. Движущуюся тушу. Не более чем бледную тень человека, которым он когда-то мечтал стать — ученым на службе у невинных, бедных, слабых. — Какая ничтожная шутка! Как я могу спасти кого-то, если не могу помочь даже себе? — усмехается Виктор, и горечь клокочет в его груди, когда он поднимается на ноги и осматривает окружающее пространство. Все выглядит точно так же. Как будто комната застыла во времени после того, как он ушел два года назад. Но он не упускает из виду новые следы, оставленные Джинкс среди пыли: разбросанные по столу инструменты, которые он одолжил ей (Жанна знает, когда); приколотый к стене рисунок, на котором она изображена отбивающейся от комиссии по вступительным экзаменам Академии; новый прототип бомбы-обезьяны, небрежно брошенный на пол… Джинкс старалась сохранить для него живую и теплую атмосферу в комнате. Ее молчаливое приглашение остаться. Вернуться домой. Виктор тихонько посмеивается над выходками младшей сестры, но новая волна угрызений совести больно бьет в сердце. Он не должен был оставлять ее наедине с Силко. Он должен был остаться в Последней капле и проследить, чтобы злые слова этого человека не отравили ее еще больше… И он снова подвел Джинкс. Он не был достаточно осторожен. И теперь ему предстояло поплатиться за свои ошибки. Виктор вздыхает и медленно перекидывает ноги через край кровати, босые ступни встречаются с холодными деревянными досками пола. Осторожно он переносит на них весь свой вес и встает. Несмотря на затянувшуюся скованность, боли нет — колени почти выпрямлены и не нуждаются в ортезе. Однако эти временные преимущества мерцания, текущего по его венам, не приносят ему радости, поскольку он знает, что за все приходится платить. С горькой улыбкой он подходит к трюмо в дальнем конце комнаты и смотрит на человека в зеркале. На человека, чьи глаза представляют собой два переливающихся розово-фиолетовых шара. Глаза грешника. Глаза, которые он давно ненавидит. Виктор быстро отворачивается, отвращение к собственному отражению заползает ему под кожу, грызет внутренности, поднимается в горле. Но он не позволяет этому чувству разгореться. У него нет времени на то, что нельзя исправить. Это его истинное лицо. Монстр, в которого он превратился, чтобы выжить. Переодевшись в чистую одежду, Виктор берет свою старую трость и выходит из комнаты. Не то чтобы она была ему нужна для опоры — по крайней мере, сейчас, — но он цепляется за ее привычный вес, надеясь, что она придаст ему сил для того, что ждет в конце длинного коридора. Кабинет Силко. Не удосужившись постучать, он заходит внутрь.

***

Силко сидит за своим столом в небольшой комнате, его силуэт темнеет на фоне жуткого зеленого света, проникающего через круглое окно позади него. Он погружен в толстую стопку бумаг, одна рука прижата к виску, а другая элегантно перелистывает страницы. И все же на какую-то мимолетную секунду его разные глаза поднимаются, тихо приветствуя посетителя. — Где Джинкс? — спрашивает Виктор, подходя к мужчине. Хотя он старается, чтобы его голос был ровным, слабая дрожь выдает его нервы. Сколько бы лет ни прошло, какую бы извращенную привязанность он ни испытывал, Силко пугает его. — Я рад, что тебе, кажется, лучше, Виктор. Силко уклоняется от ответа с практическим безразличием, но Виктор знает его достаточно хорошо, чтобы читать его как открытую книгу. Он слышит разочарование, скрывающееся под его размеренным тоном, и улавливает едва заметную складку на его покрытом шрамами лбу. Значит, он тоже не знает, где Джинкс. Виктор чувствует, как его сердце начинает биться еще быстрее, а в груди раздается гулкое эхо. — Ты проверил зал игровых автоматов? А Старый консервный завод?! Силко наконец поднимает голову, его пронзительный взгляд одновременно огненный и ледяной. — Я ее отец. Конечно же, он проверил там… Виктор стискивает рукоять трости до побеления костяшек пальцев, мысленно перебирая все места, где может прятаться Джинкс. Но если она не хочет, чтобы ее нашли, а она этого явно не хочет, то у них нет никакой возможности ее выследить. В конце концов, лабиринт шахт и туннелей, из которых состоят вены Нижнего Города, для нее как второй дом. — Ты говоришь, что ты ее отец, а сам все эти годы держишь ее вдали от сестры, — бормочет Виктор сквозь стиснутые зубы. — Ты знаешь, как сильно страдала Джинкс? Как сильно ей не хватало Вайолет? Ты подтолкнул Джинкс к… — Она бросила Джинкс, — резко обрывает его Силко низким и резким голосом. — И меня тоже держали в неведении. Маркус никогда не говорил мне, что маленькая выскочка Вандера гниет в Стилуотере. Потускневшие глаза Силко опасно блестят — знак того, что шериф Пилтовера уже поплатился за свое неповиновение, и молчаливое предупреждение Виктору, чтобы он не давил дальше. Но он не собирается отступать. Не в этот раз. — Вайолет — не выскочка Вандера, Силко. Она — ребенок Фелиции… Твоя крестница. — Осторожнее, Виктор, — шипит Силко, хлопнув рукой по старому столу. Его тон дает понять, что он не потерпит больше ни единого проблеска неповиновения. Некоторое время Виктор молча смотрит на человека — своего покровителя, старого друга, тюремщика, — и в его груди бурлит вихрь эмоций. Здесь и страх, и ярость, и обида. Но также сочувствие, привязанность и понимание. Они — два чудовища, чьи грехи невозможно забыть, раненые звери, боящиеся доверять и любить. А ведь когда-то они были глупыми идеалистами, которые верили, что есть надежда. Что, если очень постараться, можно все изменить к лучшему. Но жестокая капризность жизни разрушила их тела и исказила их принципы, оставив лишь гнилые воспоминания и разбитые мечты. Виктор вздыхает, понимая, что дело проиграно, и тяжело опускается на бордовую кушетку рядом с письменным столом Силко, готовясь к тому, о чем собирается спросить. — Сколько… Сколько времени прошло? Силко возвращается к своему холодному спокойствию, мгновенная вспышка эмоций проходит без следа. — Ты был без сознания неделю, — говорит он, прикуривая сигару, и металлический звон серебряной зажигалки замирает, как последняя точка в его словах. …Что? Целую неделю?! Виктор едва не задыхается, его сердце опускается в желудок. С тех пор как он начал откладывать лечение, его состояние значительно ухудшилось, и у него случались рецидивы… но приступы никогда не длились дольше двух-трех дней в худшем случае. И именно, блять, сейчас… Силко медленно затягивается, дым вьется сквозь его кривые зубы, а затем встает, чтобы придвинуть стул и сесть напротив Виктора. — Я же говорил тебе, — размышляет он, передавая ему сигару. — Упрямство ни к чему не приведет, мой милый друг. Если, конечно, ты не ищешь смерти. Виктор встречает взгляд Силко, острый и расчетливый, но в то же время пронизанный спокойным уважением. Не разрывая зрительного контакта, он берет сигару из тонких пальцев и делает долгий вдох, позволяя жару распространиться по горлу и пронзить легкие. — Полагаю, никто не видел Джинкс после взрыва? — мягко спрашивает Виктор, старые тиски придают его нервам хрупкую устойчивость. — Могли ли миротворцы?.. — Нет, — Силко проводит одной рукой по седеющим волосам, а другой забирает у Виктора сигару. — Маркус сказал бы мне. Ему хватает ума. Какое-то время Виктор молча наблюдает за тем, как дым вьется и извивается в воздухе между ними, вырисовывая загадочные формы, которые исчезают так же быстро, как и образуются. Прекрасные. Непостижимые. Прямо как Джинкс. Судя по тому, что Вайолет рассказала ему на днях, девушка находится в бреду, и, вполне вероятно, в одном из самых тяжелых, которые ей доводилось переживать. Если она действительно верит, что ее бросили ради Кейтлин Кирамман… Если она считает, что ее сестра пытается манипулировать ею, чтобы заставить предать Силко… Тогда взрыв в особняке Кирамман не был покушением на Советницу. Это был крик. Отчаянная, яростная мольба о возвращении сестры. Что, если Джинкс искала меня, пока я был в Пилтовере? Что, если я был ей нужен, а меня не оказалось рядом? Что, если она думает, что я тоже ее бросил? Черт побери… Когда Виктор снова обретает голос, в нем звучат беспокойство и раскаяние. — У тебя есть какие-нибудь предположения, какие у нее сейчас могут быть планы? — Боюсь, у нас есть более неотложные дела, — говорит Силко, со спокойной окончательностью затушив сигару. — Пилтовер настаивает, чтобы я передал ее. — …Что? — Пока ты предавался сладким грезам, Пилтовер объявил войну. Все торговые пути были перекрыты, порты разрушены. На мосту даже стоит баррикада, как в старые добрые времена. Нас осадили, Виктор. Нас оставили гнить. Если только мы не сдадим Джинкс. Слова Силко застывают в воздухе, пока Виктор пытается собраться с мыслями, которые заглушает оглушительный стук сердца. — Мы никогда не… — Конечно, — обрывает его покровитель. — Я не намерен уступать их требованиям. Но химбароны нервничают. — То, как ты улаживаешь дела с химбаронами, меня не касается. — Нет, мой милый друг. Боюсь, что касается, потому что если я потерплю поражение, то и ты тоже. И мы оба знаем, что ставки слишком высоки, чтобы кто-то из нас мог так рисковать. В голосе Силко звучит тихая угроза, когда он наклоняется достаточно близко, чтобы пространство между ними стало удушающе маленьким. — …Кроме того, Совет планирует представить твое маленькое творение на Двухсотлетии. Это главное оружие Верхушки против нас. Так что, да, это в большой степени на твоей совести, Виктор. — Э-это невозможно. Джейс бы так просто не согласился. Не после… — О? И почему ты так уверен? — тянет Силко, уголок его рта кривится в довольной ухмылке. — Или, может быть, дело в мальчишке Талисе? Я всегда знал, что ты… сентиментален. Но я никогда не считал тебя романтиком. Даже Виктор слышит резкий, прерывистый хрип, вырывающийся из его легких, и неровный глоток, скребущий по горлу — его худший страх наконец-то подтвердился. Силко знает. Он знает все. — Ерунда. Джейс просто… Он не такой человек, — слова срываются с дрожащих губ. — Он бы никогда… Он ученый. — Твоя наивность не перестает меня удивлять, Виктор. Он Талис. Политик. Житель верхушки. С каких это пор им есть дело до Нижнего Города? — Силко презрительно сплевывает, его здоровый глаз блестит от удовольствия. — Но я должен признать, что ты ему, кажется, очень нравишься. — …Что ты сказал? — А, видишь ли, мальчишка Талис нанес нам визит. Мне пришлось сказать ему, что ты нездоров. Слишком нездоров, чтобы принимать гостей, как мне кажется. Кровь Виктора стынет в жилах, паника разъедает внутренности. — Что ты сделал с Джейсом, Силко?! — Ты ранишь меня, Виктор, — лицо Силко искажается в притворной обиде, его брови театрально хмурятся. — Это он набросился на меня, как бешеная собака. Не задумываясь, сломал Реккану нос и руку. Весьма… страстный молодой человек, не находишь? Виктор чувствует, как его грудь распирает, словно невидимые клыки пронзают плоть и кости. Беспощадные. Точные. Вытаскивая наружу все, что он похоронил глубоко внутри. Оставляя его уязвимым и обнаженным. Силко встает и идет к своему столу, каждый шаг гулко отдается в тихой комнате. — Когда я пригласил его сюда, чтобы поговорить как цивилизованные люди, он сделал весьма очаровательное предложение. Оправдание Джинкс и прекращение блокады ради твоей свободы. Какая самонадеянность, а? Я сказал ему, что только ребенок обещает то, что не в силах дать. Силко открывает потайной ящик под столом и, не глядя, достает что-то — ежедневник. Ежедневник Джейса. Тот самый, который Виктор спрятал во внутренний карман своего жилета во время визита Мел и Элоры. — Видишь ли, я сделал ему встречное предложение, — говорит Силко, и в уголках его рта снова играет лукавая ухмылка. — Оно гораздо лучше отвечает нашим интересам. Я позволю тебе… развлекаться в Пилтовере, а взамен он будет делиться со мной каждым маленьким открытием, которое вы оба сделаете для них. — Джейс никогда не согласится. Он знает, что я никогда не соглашусь. — Но он согласился. Виктор прикусывает нижнюю губу достаточно сильно, чтобы пустить кровь, но даже жжение не может заглушить невидимый кулак, сжимающий его сердце. — …Ты лжешь, — шепчет он, его голос тонкий и надтреснутый. — Нет, мой милый друг. Не лгу. Вот как сильно он хочет владеть тобой и как мало для него значит твоя воля. Как и все жители верхушки, он считает, что все имеет свою цену. В том числе и мы. Но мы можем использовать это в своих интересах, не так ли? Силко идет назад медленными, обдуманными шагами, не сводя с Виктора взгляда, и останавливается только тогда, когда оказывается в нескольких дюймах от дивана. Он наклоняется и с пугающей нежностью приподнимает подбородок Виктора одним тонким пальцем. — Если он этого хочет, дай ему это. Позволь ему поверить, что ты его. Подпитывай иллюзию. Стань его доверенным лицом, его… партнером. Вотрись в доверие и используй его, чтобы подобраться к Совету. А когда придет время… ты поможешь мне разрушить их изнутри. Виктор отшатывается от прикосновения Силко, но от его пристального взгляда никуда не деться. Когда он снова обретает дар речи, во рту у него сухо. — И с чего ты взял, что я соглашусь на все это? — Мы же не хотим, чтобы с мальчишкой Талисом случилось что-то плохое, не так ли? — размышляет Силко, все глубже вонзая каждый слог в грудь Виктора, словно медленный, жестокий поворот лезвия. — Это было бы… такой трагедией. — Не смей к нему прикасаться! — Не буду. Ты же знаешь, я человек слова. Конечно, при условии, что вы двое будете слушаться. Голос Силко раздается в маленькой комнате, как клятва древнего бога, и Виктор опускает голову, не в силах больше выдерживать пронзительный взгляд. Его руки дрожат, глаза слезятся — не от страха, а от тихой боли поражения. Беспомощности. От ярости, оставшейся на поверхности. — После Двухсотлетия Пилтовер ослабит контроль на мосту, решив, что они вернули себе преимущество, — продолжает Силко. — Вот тогда-то ты и отправишься наверх. А до тех пор оставайся в своей комнате. Я найду Джинкс. Словно призванный его словами, раздается стук. Дверь кабинета со скрипом открывается, и внутрь входит Ран. — Отведи Виктора в его комнату, — приказывает Силко, возвращаясь к стопке бумаг на своем столе. — Ему нужно отдохнуть. Скрежеща зубами, Виктор встает и молча идет за Раном в его старую комнату, ключ поворачивается в замке за его спиной.

***

Виктор смотрит вниз через маленькое окошко. Падение составит не менее пятнадцати, а может, и шестнадцати футов. Даже с учетом того, что его тело временно укреплено мерцанием, нет никакой гарантии, что он сможет двигаться после такого падения… Не говоря уже о том, чтобы бежать, когда люди Силко бросятся на звук бьющихся о землю плоти и костей. И все же… Он осматривает свою старую комнату, теперь поглощенную тьмой. Здесь нет ничего, что могло бы смягчить падение, нет лоскутков ткани, которые можно было бы скрутить в веревку. Можно попробовать взломать замок, но даже если он откроется, что тогда? Не факт, что ему позволят выйти через главный вход. Блять. Я не могу оставаться здесь и ничего не делать. Возможно, для него нет выхода, нет надежды. Но у Джинкс — и у Джейса — еще есть шанс. Он должен вернуться в Пилтовер и найти их, пока они не совершили то, о чем потом пожалеют. Взявшись одной рукой за трость, а другой упираясь в потертый косяк окна, Виктор опускается на внешний подоконник. Его взгляд устремляется вниз, в пустоту, а ноги бесшумно болтаются над пропастью. Наверное, если я проломлю себе череп, у Силко не останется ничего, что могло бы удержать Джейса… Что ж, что будет, то будет. Нет смысла раздумывать. С последним вздохом Виктор берет себя в руки, подавляя дрожь в груди и тошноту, подступающую к горлу. Он готовится прыгнуть в пропасть, как вдруг… — ВИКТОР?! Что, черт возьми, ты делаешь?! Внезапный оклик пронзает бешеные мысли Виктора, и он настолько ошеломлен, что едва не теряет равновесие. Его тело опасно качается вперед, и кажется, что земля под ним поднимается навстречу. — Экко?! Виктор спешит внутрь, и Экко спускается с козырька окна, проскальзывая в комнату бесшумно, как тень, его лицо скрыто белой маской совы. — Скажи мне, что ты не собирался спрыгнуть, пожалуйста. — …Чем еще это могло быть? — Ты с ума сошел, Виктор?! — шипит мальчик, его голос низкий и искаженный маской. В маске Поджигателя Экко выглядит внушительно, даже пугающе. Однако, когда он скрещивает руки и слегка наклоняет голову, Виктор все еще видит того невинного ребенка, который возился рядом с ним в задней части магазина Бензо, обменивая гениальные идеи на металлолом и смех. — Нет, это ты с ума сошел, Экко? — резко шепчет Виктор, бросаясь к двери и напрягая слух, чтобы услышать хоть какие-то звуки, свидетельствующие о том, что присутствие Экко было обнаружено. — Что ты здесь делаешь?! Это небезопасно для тебя! Какое-то время Экко молча смотрит на Виктора. Затем он медленно снимает маску, и его широкие, искренние глаза встречаются с глазами Виктора — полные вопросов, беспокойства и боли, которую не должен нести никто в его возрасте. — Я не знал, что делать, дружище. Вай появилась из ниоткуда с какой-то девчонкой из пилти, миротворцы охотятся на нас, как на зверей, химбароны в двух секундах от глобальной войны, а Джинкс… Я искал тебя, но в твоей мастерской было тихо, и тебя не было дома уже несколько дней. — Я понимаю, — вздыхает Виктор, испытывая чувство вины. — Но все равно, это было безрассудно с твоей стороны… — Я испугался, ясно?! Я думал, с тобой случилось что-то плохое! Я думал… — слезы начинают блестеть на его глазах, когда слова путаются во рту Экко. — Скар видел, как Джейс выходил из Последней капли пару дней назад, так что я решил, что ты здесь. Просто зашел посмотреть… На какой-то миг Виктор видит мальчишку в мужском обличье. Испуганного ребенка, прячущегося за именем спасителя. С тихой осторожностью он подходит ближе и успокаивающе кладет руку на плечо Экко. — Хорошо, хорошо… Экко, все в порядке, — мягко говорит он. — Мы разберемся с этим. Все будет хорошо. По крайней мере, это то, во что я должен заставить себя поверить… то, что он должен услышать прямо сейчас. Виктор сглатывает комок в горле, подавляя всплеск эмоций, теснящихся в груди. — Скажи мне, когда ты в последний раз видел Джинкс? Экко переводит взгляд на старые рисунки, хаотично наклеенные на стену, словно пытаясь набраться храбрости у призраков, которых она оставила после себя. — Мы пересеклись на мосту. Я слышала, что она недавно… — Подложила бомбу в дом члена Совета. Я знаю, — бормочет Виктор, чувствуя, как острая мигрень начинает терзать его виски. — Она была ранена? — Нет. Думаю, она выглядела нормально. Но она была… нестабильна. — Ты мог поговорить с ней? — Ты же знаешь, как это бывает с Джинкс, — насмехается Экко, в его словах сквозит разочарование. — Я пытался с ней поговорить, но как только она меня увидела, сразу же взбесилась и исчезла. Горькая улыбка появляется в уголках губ мальчика и передается Виктору. С тех пор как они воссоединились у реки много лет назад, они снова и снова пытались увести Джинкс из Последней капли, от мерцания, от Ока Зауна. Они пытались убедить ее, что у нее еще есть другой путь, место для нее среди Поджигателей. Но она слишком долго оставалась одна в мире Силко, и теперь видела в них только врага. Очередное предательство. — Когда-нибудь она прислушается, — мягко говорит Виктор. — В конце концов, ты ей нравишься. — З-заткнись, Виктор! — ворчит Экко, отводя глаза в сторону. Даже в темноте Виктор не упускает из виду взволнованный взгляд мальчика, и если бы не тяжелая ситуация, в которой они оказались, он бы посмеялся над его очаровательной реакцией. Придя в себя, Экко снова смотрит на Виктора, и в его больших глазах вспыхивает решимость. — Ну, и каков же план? — …Какой план? Экко недоверчиво вскидывает брови. — Ты собирался просто выпрыгнуть из окна без всякого плана?! — По правде говоря, я даже не был уверен, что выживу, не разбив себе голову, — с усталым вздохом признается Виктор, и его голос дрожит от честности. — Я ходил в убежище Джинкс около недели назад, надеясь ее образумить. Но ее там не оказалось, и я… я потерял сознание. Экко хмурится и на мгновение замолкает. Но когда он наконец находит слова, в его голосе нет презрения. Только беспокойство. — Виктор, ты не можешь продолжать… — Если ее нигде нет и мои опасения верны, я должен отправиться в Пилтовер и предупредить Вайолет прямо сейчас, — прерывает его Виктор, и по его взгляду становится ясно, что он не хочет возвращаться к этому разговору. По крайней мере, не сейчас. — Кейтлин Кирамман может быть в опасности. И мне… — он делает паузу, а затем добавляет, уже тише, почти самому себе. — Мне нужно поговорить с Джейсом. Я должен поговорить с ним до Двухсотлетия. Пока его хекстек-мечта не была продана Силко и Совету. Пока не стало слишком поздно. Я должен все исправить, вытащить его из этого безумия. Я должен убедить Джейса, что я… Я не стою спасения. Экко смотрит на Виктора, его глаза полны вопросов, на которые, как он знает, нет времени отвечать. — Хорошо. Что мне делать? — Нет, Экко, — твердо говорит Виктор, его брови напряжены от беспокойства. — Ты и так уже достаточно рисковал, просто придя сюда. Экко медленно поднимает руку к плечу Виктора, повторяя жест своего друга, и Виктор слегка вздрагивает от неожиданного тепла. От заземляющей близости. — Ты всегда пытаешься все исправить в одиночку, — шепчет мальчик, голос его мягок и полон нежности. — Но это не обязательно. Не в этот раз. Позволь мне помочь. Эти нежные слова задевают сердце Виктора, разрывая что-то давно истерзанное внутри него. Экко прав. Он не может сделать это один. Ему нужна его помощь. И все же… Что, если с ним что-то случится? Что, если его выбор и ошибки подвергнут Экко опасности? Что, если он снова потеряет всех? Виктор тяжело вздыхает, сдаваясь. — Мне… мне нужно попасть в Пилтовер до того, как Силко заметит мое отсутствие. — Это будет непросто, — бурчит Экко, разрывая контакт, и начинает расхаживать по комнате, барабаня пальцем по переносице. — Силко следит за каждым чертовым углом здесь. — Я мог бы воспользоваться вентиляционными шахтами. Джинкс однажды показала мне путь, который ведет отсюда обратно в переулок Эмберлифт. Думаю, оттуда я смогу подняться наверх, но… Экко останавливается на месте, поворачивает голову в сторону Виктора, и его глаза сверкают осознанием, словно две яркие кометы, пронзающие ночное небо. — Тебе придется идти через подвал. — … Да, — выдыхает Виктор, опускаясь на край кровати, так как на него давит тяжесть принятого решения. — Понял, — кивает Экко, уже натягивая маску и направляясь к окну. — Я подниму шум и выманю головорезов Силко. Это даст тебе время, чтобы спуститься вниз. — Экко… — Позволь мне сделать это, Виктор. На мгновение Виктор умолкает, и рев музыки и громкий смех с первого этажа эхом отдаются в его ушах. — … Пожалуйста, не будь безрассудным. — Ты же знаешь меня, — ухмыляется мальчик, его голос едва различим, прежде чем он растворяется в темноте, — я буду.

***

Вскоре после того, как Экко исчезает в окне, с улицы доносится громкий грохот, за которым быстро следует бешеный шум толпы, выбегающей из Последней капли. Не теряя ни секунды, Виктор взламывает замок на двери и выскальзывает из своей комнаты, с отработанной незаметностью проходя по пустынному первому этажу и спускаясь в подвал. Сердце колотится о грудную клетку, хватка на трости крепнет, и каждый шаг сопряжен с предвкушением столкновения с кем-то из людей Силко. Но что бы ни сделал Экко, похоже, они достаточно взбудоражены, чтобы оставить паб без присмотра. Оказавшись в подвале, Виктор быстро находит то, что искал, — вентиляционное отверстие, спрятанное под расшатанной доской. Это вход в лабиринт вентиляционных шахт и каналов, которые петляют по Нижнему Городу, словно тайные артерии. И все же ему требуется вся сила воли, чтобы пролезть внутрь и заставить замолчать голос, который беспокойно верещит в его голове. — Времени нет, я не могу повернуть назад, — повторяет он про себя как мантру. Он должен верить, что с Экко все в порядке. Верить в мальчика, как мальчик всегда верил в него. Потому что если он сейчас засомневается, если дрогнет хотя бы на мгновение, то все будет напрасно. Все еще чувствуя боль в груди из-за угрызений совести, Виктор мчится по подземному лабиринту, с каждым шагом пытаясь проследить путь к переулку Эмберлифт. Тот самый путь, по которому Джинкс, наверное, более тысячи раз наносила свои неожиданные ночные визиты. Стены, свидетельствующие о ее многочисленных приходах и уходах, теперь покрыты разноцветными рисунками, сделанными мелом. Иногда это просто бессмысленные линии и кривые фигуры. Иногда — перечеркнутые слова. Но чаще всего это монстры — призраки, которые таятся в снах Джинкс и преследуют ее в кошмарах: Майло, Клэггор, Вандер, Вайолет… и Паудер. Склонив голову в темном узком туннеле, Виктор чувствует, как его сердце обрывается сильнее. Сколько бы он ни пытался вразумить Джинкс, она по-прежнему убеждена, что Паудер «умерла» давным-давно, не желая признавать, что маленькая девочка все еще живет в ней. Что Джинкс не существует без Паудер, как и Паудер никогда не существовала без Джинкс. Они всегда были и остаются одним целым. Две стороны одной монеты. Однако теперь у Джинкс есть шанс залечить свои раны, найти хоть какое-то подобие выхода. Возможность научиться любить каждую изломанную частичку себя. Глоток надежды, который наконец-то направит ее в нужное русло, — Вайолет. Как яд может обернуться противоядием и отрава — лекарством, так и Вайолет — замок и ключ к свободе Джинкс. Именно поэтому он должен поговорить с ней, пока не стало слишком поздно. Заставить ее понять. Если Джинкс исцелится… сестры должны исцелиться вместе. После часа ходьбы Виктор наконец находит вентиляционное отверстие, выходящее на улочку за его домом. Осторожно отодвинув крышку, он выглядывает наружу и, только убедившись, что поблизости никого нет, бросается к входной двери. Когда он переступает порог, его охватывает странное чувство. Он отсутствовал всего несколько дней… и все же теперь все кажется не на своем месте. Резким и холодным. Чужим. Все, кроме… На мгновение Виктор молча смотрит на одеяло Джейса. Темно-синяя ткань аккуратно сложена на его потрепанном диване, и в тусклом свете, проникающем через соседнее окно, она становится темным морем в безлунную ночь — таинственным, неподвижным и странно манящим. Непреодолимая приманка, которая тянет за собой каждую клеточку его тела, побуждая сдаться, потерять себя в тихих объятиях ее вод. Медленно, почти благоговейно, Виктор протягивает руку к ткани, словно боясь, что она исчезнет или, что еще хуже, поглотит его целиком. Но вместо этого кончики его пальцев нащупывают то, чего там быть не должно. То, что он давно считал потерянным. Дрожащими руками он осторожно разворачивает одеяло… и вот оно. Маленькая лодка, плывущая по бурным волнам. Шестеренка, выкованная из латуни и испачканная кровью. Та самая, которую он уронил, когда рухнул в башне Совета. Та самая, которую Джейс передал ему в звездном небе, сотканном из магии и грез. Мгновение, застывшее в пространстве и времени. Приглашение, не требующее слов. Безмолвное обещание, которое мог понять только Виктор. — Ты такой упрямый ублюдок, Джейс Талис, — с горькой усмешкой произносит Виктор, бережно сжимая шестеренку в ладони. В тишине пустой гостиной он чувствует себя пустым, как никогда прежде. Сунув кусок металла во внутренний карман куртки, Виктор направляется в спальню, и в его шагах вспыхивает новая искра решимости. С необычайной легкостью он нагибается и достает спрятанный под кроватью небольшой сундучок — своего рода реликварий, куда он годами складывал все воспоминания, слишком болезненные или слишком дорогие, чтобы расстаться с ними. Ржавые защелки скрипят, когда он открывает крышку, и на какую-то мимолетную секунду его взгляд задерживается на выцветших фотографиях и потертых набросках, а легкие наполняются слабыми, знакомыми запахами, исходящими от мелких сувениров и лоскутков ткани. Но он не позволяет себе слишком глубоко погрузиться в прошлое. Вскоре он обнаруживает внутри то, за чем пришел. То, что ему понадобится, если он хочет достучаться до Вайолет. Если он хочет заставить ее понять. Так что на повестке дня остается последний вопрос: Виктор должен умереть. Когда он снова увидит Джейса, у него не должно остаться никаких чувств, которые можно было бы всколыхнуть добрыми словами. Не должно остаться ни одной струны, за которую могли бы потянуть нежные, большие руки. Сердце не должно биться быстрее под мягким взглядом, полным заботы и доверия. Он должен превратиться в машину. Совершенную, лишенную эмоций машину, лишенную всех следов ласки и тепла. Но как? Как скрыть боль и любовь, горящие в его запятнанных глазах? Как заглушить нерешительность и тоску в своем голосе? Как убедить Джейса, что он уже слишком далеко зашел, чтобы его можно было спасти? По позвоночнику Виктора пробегает холодок, когда он вновь склоняет голову над содержимым сундука. Внезапно ответ становится предельно ясным. Он всегда был рядом, ждал его. Ждал именно этого момента. Прекрасное проклятие, лишившее его будущего. Мечта, которая, словно острый клинок, впилась в его нутро, давая понять, что надежды больше нет. Жестокое напоминание о том, что в этом мире для него не осталось ничего хорошего. Твердыми руками Виктор прижимает холодную, неподатливую сталь к своему виску, надеясь, что его сердце станет таким же.

***

Виктор лежит без сил на мягкой траве за Часовой башней Академии, по его груди катятся крупные бисеринки пота. Незаметно покинув переулок Эмберлифт, он помчался через пустые участки земли и темные подземные туннели так быстро, как только могли нести его нетренированные ноги, в одном направлении — к оврагу. В спешке он не смог проверить Рио. Он даже не подумал о том, как поднять себя со дна озера на высоту Пилтовера. Поэтому, когда он наконец добрался до своей старой площадки, то был приятно удивлен, обнаружив, что Джейс внес некоторые усовершенствования в механизм шкива, который они установили в прошлый раз. Теперь на конце каната не болталась шлейка. Вместо этого на легком ночном ветерке мягко покачивалась конструкция, похожая на качели, — кресло боцмана, сделанное из гладкого дерева и прочной латуни. К устройству даже был прикреплен небольшой ремешок, предназначенный для фиксации чего-нибудь длинного и цилиндрического, например трости. Джейс как будто надеялся — а может, предвидел, — что Виктор воспользуется этим приспособлением, и хотел убедиться, что его партнер сможет удобно и безопасно сидеть, поднимаясь в воздух. Однако оба явно недооценили, сколько сил потребуется, чтобы поднять взрослое тело на вершину обрыва. Несмотря на то что мерцание поддерживало его силы, к тому времени как Виктор добрался до верха, его руки дрожали от напряжения, а сердце колотилось в горле, как у загнанной лошади. В течение десяти долгих минут он лежит на земле не в силах пошевелиться и пытается отдышаться. — Подумать только, Джейс делал это без подготовки… — бормочет он, с горькой усмешкой глядя на лунное небо Пилтовера. — Возможно, это мое наказание за то, что я так часто его дразнил. На миг Виктор вспоминает торжествующее выражение лица Джейса после спуска в овраг: его нежные щеки, раскрасневшиеся от напряжения; янтарные глаза, сверкающие от предвкушения, молчаливо умоляющие об одобрении; и очаровательную щербинку между зубами, выглядывающую из-под яркой, нежной улыбки… В ту ночь Джейс был весенним солнцем после долгой, темной зимы. Красивым, теплым и ослепительным. Но Виктор не позволяет воспоминаниям задержаться надолго. Прежде чем семя успеет пустить корни в бесплодной почве его сердца, он вырывает его — ведь какой смысл вспоминать о том, что никогда не должно было стать его? Что толку знать цвета и формы, если он больше не может позволить своим глазам видеть их? Было бы лучше, если бы он оставался в беспамятстве. В блаженном неведении. Теперь, когда ущерб нанесен, ему остается только забыть. Не познать мир с Джейсом. Опираясь на трость, Виктор выходит из внешнего сада и начинает свой путь по длинным коридорам и пустым залам Академии. Его шаги легче, чем обычно, но в то же время обременены тяжестью сердца. Он точно знает, куда идти. Ведь маленький кусочек металла, который покоится во внутреннем кармане его куртки, был оставлен ему в качестве компаса. Безмолвное обещание. И все же, когда он проходит мимо здания искусств и направляется в инженерное крыло, в его груди нарастает грызущий ужас. Он надеялся никогда больше не заходить в эту комнату, хотел оставить самый счастливый момент своей жизни нетронутым, боясь, что, переступив порог, он уже никогда не сможет уйти. Что он никогда не сможет расстаться с ним. Но у машин нет желаний. Они не знают ни страха, ни надежды. Они просто функционируют, выполняя задание, для которого были созданы, с бесчувственной, холодной точностью. И теперь Виктор не должен быть ничем иным, как машиной. Когда он сворачивает за последний угол, по коридору доносятся два приглушенных голоса. — …сть успехи? — Боюсь, что нет. Похоже, Мел Медарда нанесла ночной визит в лабораторию Джейса. На мгновение Виктор колеблется. Он знает, что не должен подслушивать их личную беседу. Что ему следует либо уйти и подождать, пока они закончат, либо ворваться внутрь, поскольку нельзя терять время… И все же какая-то часть его души жаждет узнать этого нового Джейса. Джейса Мел. Осторожно, чтобы не быть обнаруженным, он подходит ближе, не в силах оторваться. — Моя мать, похоже, держит в узде весь Совет, — продолжает Мел из-за закрытой двери, ее слова звучат элегантно, но с оттенком беспокойства, ярости и чего-то еще. Чего-то более сложного, на грани между ненавистью и любовью. — Мы ведем переговоры с утра до ночи, но они не желают слушать ни меня, ни Хаймердингера. Они даже не хотят снимать баррикаду на мосту, пока не закончатся празднования Двухсотлетия. — До тех пор, пока мы не принудим Нижний Город подчиниться вновь, ты хочешь сказать. По позвоночнику Виктора бежит холодок, а воздух выходит из легких с тихим шипением. Это безошибочно говорит Джейс, но его голос звучит тяжело. Грубо. Его яркая, почти юношеская интонация полностью исчезла. — Мне жаль, Джейс. Коридор замирает в тишине. Когда Джейс наконец нарушает долгую, напряженную паузу, его голос становится немного больше похож на голос Джейса, которого Виктор знал раньше. — Нет, Мел, это мне следует извиниться. Я не хотел… Я знаю, что ты не виновата. Я просто… я устал. — Джейс, твоя мама и Кейт волнуются. Я беспокоюсь. Ты уже несколько дней не выходишь из лаборатории. Ты почти не ешь и не спишь. И твое лицо… — голос Мел срывается, сдавливая горло, когда паника начинает просачиваться сквозь ее самообладание. — Ты должен рассказать мне, что происходит, иначе я не смогу тебе помочь. — Тебе не о чем беспокоиться, — мягко, почти успокаивающе говорит Джейс, но напряжение, витающее в воздухе, выдает его слова. Он так явно лжет, что это почти больно, думает Виктор про себя, и, конечно же, Мел тоже не верит в этот блеф. — Ты можешь поговорить со мной, Джейс, — почти умоляет она. — Я здесь. Может быть, Виктору это только кажется, но в Мел что-то изменилось. Даже в Зале Совета она оставалась уверенной, сильной. Теперь же она звучит как-то уязвимо, хрупко. В ее словах сквозит тихая боль. Подобную печаль Виктор не раз слышал от тех, кто оплакивал слишком тяжелую утрату. — Я знаю, Мел. Я просто… я не могу сделать этого прямо сейчас. — Это из-за Виктора, не так ли? Сердце Виктора замирает в груди, и на какую-то мимолетную секунду он забывает, как дышать. …Что? Почему она… — Я никогда не мог провести тебя, да? — А я думала, что научила тебя лучше скрывать секреты. Мягкий смех Джейса разносится по лаборатории, в нем смешиваются нежность и усталость, что одновременно и больно, и странно успокаивает. — Когда наступит подходящий момент, я расскажу тебе. Обещаю. — Не заставляй меня долго ждать, — говорит Мел, стук ее каблуков по мраморному полу становится все громче. Виктор быстро отступает в угол коридора и успевает спрятаться как раз вовремя, когда она открывает дверь. — И Джейс, — зовет она с порога, ее тон становится более легким. — Да, Мел? — Он чудесный. И ты заслуживаешь счастья. С этими словами Мел Медарда исчезает в противоположном конце коридора, ее изящный силуэт обрамляет мягкое сияние фонаря, и оба мужчины остаются в густой, напряженной тишине.

***

Когда он был ребенком, были времена, когда Виктор не мог контролировать свои эмоции. Времена, когда он не мог даже дышать и говорить. Когда он спотыкался и рвал одежду, которую мать без устали зашивала по ночам, когда видел изуродованного котенка, выброшенного на землю, как мусор, когда несправедливость и страдания мира становились слишком сильными… невидимая рука сжималась вокруг его груди и давила на легкие. В такие моменты он закрывал глаза, затыкал уши и начинал считать. Считать удары собственного сердца. Как учил его брат, когда еще был жив. Поэтому теперь Виктор считает. Раз, два, три, четыре… Он считает до тех пор, пока его пульс не совпадет с воздухом, вдыхаемым и выдыхаемым изо рта. Пока он снова не начинает контролировать себя. Пока он не перестает чувствовать холодок, ползущий по позвоночнику. Затем он идет. Раз, два, три, четыре… Он делает один медленный, размеренный шаг за другим. Пока не доходит до закрытой двери. Пока не оказывается перед дверью в лабораторию. И тогда — наконец-то — он стучит и ждет. Раз. Два. Три. Четыре. Он ждет, пока дверь откроется, и его взгляд встретится с двумя прекрасными янтарными глазами. Блеклыми, растерянными, но полными надежды глазами. — …В-Виктор? — голос Джейса разносится по пустому залу, как хрупкий шепот. — Это… ты? Виктор делает один долгий, заключительный вдох. Воздух с шипением прорывается сквозь маску. — Несмотря на сложившиеся обстоятельства, Джейс, я… рад видеть тебя.