Под белым крылом

Каждый шаг вперёд делался с трудом. На входе в церковь собрались все знакомые, приятели, коллеги, которые пришли попрощаться с Николаем Васильевичем. Один за другим были одеты в траурные костюмы. Даже платок Аннушки, покрывавший её голову, вызывал глубокую религиозность и смирение перед волей Божьей. Атмосфера на кладбище приносила странное умиротворение. Зайдя в церковь за священником, Сигма вместе с приглашенными людьми окружил посреди лежащий деревянный лакированный гроб. За несколько минут Сигма, затаив дыхание, стоял у открытого гроба в прощальном зале и старался запомнить каждую чёрточку на лице отца. Спокойное, сглаженное и непривычно бледное лицо, будто это вовсе чужой человек, другая личность. Николай, дарующий улыбку и смех детишкам на арене цирка, теперь же был неподвижен. Вечно спящий. Каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине. Ноги казались ватными. Он остановился у гроба. Посмотрел на мертвое тело папы. Его широкие ладони, когда-то крепко сжимавшие его маленькую руку, теперь были неподвижны, сложены на груди. Сигма вспомнил их тепло, их твёрдость, как они учили его в четыре года держать шариковую ручку, лепить из теста выпечку, жонглировать. Каждое воспоминание – как острый осколок льда застыл в груди. Невысказанные благодарности, непрощённые обиды, нереализованные планы висели в воздухе, тяжёлые, как влага перед дождём. Сигма протянул руку. Кончики пальцев скользнули по холодному дереву, задрожали от поступившего осознания реальности, потом остановились в паре миллиметров от руки отца. Сигма не смог прикоснуться. Не смог нарушить эту хрупкую иллюзию сна. Вместо слов из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый вздох, почти стон. — Папа, — прошептал он одними губами, но звук застрял внутри. Это было слишком больно, слишком реально, слишком бесповоротно. — Папочка... — продолжал сын, давясь слезами. Он долго накапливал в себе негатив, переживания, чтобы выплеснуть их в подходящий момент. — Ты же шутишь? Это розыгрыш, да? Пап, пошли домой? Я хочу домой... Напротив Иван Александрович говорил присутствующим в прощальном зале о том, каким Николай был прекрасным человеком. Какой талант был зарыт в этой личности, скольким детям он сумел подарить улыбку своим представлением, осчастливить их. От таких правильных слов сыну легче на душе не стало, однако они позволили отойти на пару шагов от гроба. Аннушка стояла рядом. Не плакала, лишь изредка подносила платок к глазам. Её лицо было измученным, но держалась она с достоинством. После тяжёлого вздоха Сигмы она ласково обняла его за плечо и передала в руки зажжённую поминальную свечу. Зазвучали слова: священник начал читать молитвы. Его голос был глухим и монотонным, растворялся в сыром воздухе. Сигма слушал, но не слышал. Для него это был лишь набор звуков. Наконец, всё стихло. Священник закончил, напоследок трижды перекрестив мёртвое тело. Выйдя из церкви, Сигма в накинутом поверх чёрном плаще двинулся следом за батюшкой к вырытой яме для захоронения отца. Холодный порыв ветра сковал его тело. Воздух пропитан запахом влажной земли. Вокруг тусклые лица собравшихся у могилы людей. Последние минуты, последние считанные секунды остаются перед прощанием. Сигма позволил пришедшим знакомым проститься за всё доброе. Каждый из знакомых последовал религиозным традициям, проявляя уважение к ушедшему товарищу: целовал венчик Некоторые коллеги по работе предпочли в качестве целования икону, лежавшую в холодных руках покойного Николая. Когда настало время сына, оставшегося члена семьи, в последний раз изучить мёртвое тело отца, которое на долгие, долгие годы останется в памяти, Сигма дал волю эмоциям взять верх. — Прости меня... Папа, прости меня, прости!! — винил себя он. — Я не думал, что всё так обернётся... А в голове всплывают воспоминания и до боли пронзающие слова: Не сейчас. Потом позвоню. Не берёт, значит — спит. Потом... Потом.. Потом. — Не оставляй меня... Прошу! — Дрожащими руками Сигма подправил уголки воротника папе, касаясь обледенелой кожи, и прильнул всем телом к покойнику, будто в надежде пытался вновь услышать биение сердца и спокойное, размеренное дыхание. Закрыв заплаканное лицо ладонями, Сигма отступил, уступая место персоналу кладбища. Через пару минут гроб был закрыт и опущен на дно могилы. Звук падающих комьев земли был самым страшным, самым окончательным. Он представлял, как они ударяются о крышку, как поглощают отца, отнимая его навсегда. Сигма следил за каждым движением рабочих, однако до сих пор не мог забыть лицо папы. Ногти на руках заметно посинели от лютого холода и осознания неизбежной потери. Он хотел отвлечься от предстоящей перед ним картины, заглушить моральную боль физической. На его плечи легли чьи-то руки: Аннушка успокаивала юного сироту, который заметно захлёбывался слезами на глазах знакомых. Пришло время бросать землю. Сигма взял горсть земли. Её комки крошились в пальцах. Он посмотрел на эту горсть как на последнее связующее звено, последнее "прощай", которое мог дать. Отец всегда был его опорой, его твёрдой землёй под ногами. Человек, который учил его всему: ездить на велосипеде, решать сложные задачи, не сдаваться, быть мужчиной. Теперь этой опоры не стало. Сигма чувствовал себя обнажённым, лишённым щита, который оберегал его на протяжении всей жизни. Сердце Сигмы сжалось. Ком в горле не давал дышать. Кидая жменькой за жменькой кладбищенскую холодную землю, Сигма закрыл глаза, пытаясь удержать ускользающий образ отца, его смех, его сильные объятия.   В толпе людей он чувствовал себя одиноким, как никогда прежде. Мир вокруг продолжал жить, дышать, но его мир изменился навсегда. И вместе с этой болью пришло осознание: теперь он сам должен стать той опорой, которую потерял. Для себя. И где-то глубоко внутри, под слоем невыносимой тоски, зародилось слабое, но упрямое чувство ответственности. Жизнь продолжается, и он должен жить. За двоих. Зарытый глубоко под землёй, гроб придавили снаружи искусственные венки, обмотанные чёрной лентой, которые колыхались в сторону направления ветра. Мир померк. В нём осталась лишь эта сияющая пустота, отныне навсегда связанная с его именем, с его прошлым, с его будущим. Он стоял, словно вросший в землю, пока вокруг него медленно расходились люди, оставляя его один на один с новой, холодной реальностью. Отец ушёл. И вместе с ним ушла часть его собственного мира. Под ногти впилась сырая земля. Недолго думая, Сигма присел на корточки, облокотившись на объёмные искусственные венки. Грянул звук грома, и с неба упали капли дождя, а следом хлынул резкий ливень. Но Сигма не вставал. Он никак не мог смириться с внезапной смертью папы, не хотел верить, пытался воспринять реальность за сон...  — Спи спокойно, пап, — мысленно прошептал сын для души усопшего, закрывая глаза от попадания брызг дождя. — Сигма, пойдём, — Аннушка не двинулась с места. Стояла рядом у могилы и терпеливо ждала юношу. Тот не хотел испытывать её терпение и поднялся на ноги. Как только она протянула руки к нему, Сигма вцепился в её объятия, давая слезам скатиться по щекам. Поглаживая по хрупким плечам сына погибшего отца, Аннушка прошептала ему на ухо, чтобы успокоить: — Папа услышал тебя. — У меня больше нет никого, — выпалил Сигма через плечо, — ни родителей, ни родственников.  — Ну а как же, родной? Я тебя крестила. Сигма вдруг отстранился, посмотрел ей в блестящие от слёз глаза. Всё это время она являлась в его жизни... Разглядев в серых омутах удивление, Аннушка сухо пояснила: — Тебе тогда ещё года не исполнилось. Мы с Колей рассказали тебе в твоём далёком детстве. Неужели забыл? Вместо ответа Сигма, полон надежды на то, что ещё не всё потеряно, наивно проговорил: — Спасибо, крестная мать. Аннушка прижала сироту к себе, слушая частые всхлипы от него. Сигма запомнил её приятный запах: чем она пахла. От неё веяло атмосферой детства, старыми духами, поношенной одеждой, которую достали из пыльного старого шкафа в деревенском посёлке. Сигма не знал, как остановить время. Не знал, по какой дороге жизни пойти, чтобы не сбиться с пути и не рухнуть в яму. Но идти приходится. Идти и снова анализировать ошибки в жизни, чтобы не допускать их снова. Разве не в этом заключается смысл короткой жизни? Его никто не ждёт. И не будет больше ждать. Никто. Сгнило всё, даже вишнёвое деревце рядом с домом Николая, который вскоре продастся. За поворотом налево, на другом участке, захоронена его матушка, Феодора. Папа впервые привёл Сигму к могиле мамы, когда ему исполнилось десять лет. И на протяжении нескольких лет сын навещал её вместе с папой в свободное время. Сейчас юноша не мог поступить иначе, поэтому наведал могилу мамы. Молодая совсем на фотографии, славно улыбается, глядя под углом на сына. Сигма не хотел долго задерживать приглашённых людей на поминки, поэтому оставил у могилы мамы букет цветов, выделенный специально для неё, с поклоном перекрестился, и след его с кладбища простыл. ××× Прошло две недели. Сигма, теперь уже хозяин имущества, держал в руках металлический, холодный на ощупь ключ от дома папы. Здесь, на знакомой до боли земле, он прожил большую часть своей жизни, а сегодня вернулся домой, чтобы продолжить постепенно выносить мебель для продажи собственности. Всякий раз, переступив порог дома, он никак не мог отойти от внезапной смерти папы, от внеплановой поездки, похорон... Внутри родных стен едва уловимый запах мыла и восковой свечи витал в воздухе, что мгновенно успокаивал встревоженное сердце сына. Вновь погрузившись в мягкий, обволакивающий уют под громкий звук тиканья часов, Сигма снова чувствует себя в глубине души ребёнком, который не хочет воспринимать суровую реальность всерьёз. На сегодняшний день, в последнюю очередь, Сигма решил разобрать убранство в своей и папиной спальных комнатах. Что-то уйдёт на выброс, что-то — на сохранность. Вороша старые вещи, глубоко спрятанные в ящиках тумбочки папы, он нашёл стопку тетрадей и распечатанные главы книги, покрытые толстым слоем пыли. Сигма не хотел отвлекаться, но его заинтересовал почерк умершей матери. Он, облокотившись на стенку под окном, бегло пересматривал и перечитывал написанные от руки обрывки глав. Сколько раз Сигма уверял себя не плакать, находясь в четырёх стенах, пропитанных запахом папы, где незаметно прошло всё его детство, юношеские годы. Однако горькие слёзы уже скатывались по щекам, а ком стал в горле. Следом за рукописями парень наткнулся на фотоальбом. Николай фиксировал самые запоминающиеся моменты в жизни сына. Неужели всё кончено? Все пережитые вместе годы останутся навсегда лишь миражом. Лишь воспоминанием. Лишь картинкой.