catharsis of forgotten names

Madness — Ruelle

В аду нет времени. Ни дня, ни ночи. Ни часов, ни календарей. Здесь существуют только те, кто сильнее, и те, кто слабеет с каждым днем. Мори не знал, сколько он не «поднимается». Неделю? Месяц? От боли нельзя спрятаться, но если выключить себя, можно перестать её чувствовать. В этом мире не было жалости, только голодные глаза тех, кто искал жертву и он стал ею. После первой драки его не оставили в покое. Они не убили его сразу. Смерть — это милосердие, а демоны не милосердны. Сильные демоны не убивают слабых, если могут их сломать. Их не было двое или трое… больше. Каждый раз новые лица, чужие руки, чужие когти. Никто не хотел упустить возможности прикоснуться к страху. Демон страха не должен бояться, но Мори боялся. Они держали его за запястья, за шею, за волосы, вырывали крылья, но не убивали. Потому что убить — значит дать свободу, а здесь свободы не было. — Ты же демон страха, верно? Кассий сидел перед ним, скрестив руки, глядя с ленивым интересом, как на сломанную игрушку. Мори не отвечал. Губы разбиты, голос осип, глаза опущены. Он уже знал, что сказать ничего не получится. — Но тебе не страшно. Это ведь неправильно, да? — Кассий лениво кивнул кому-то за спиной. Первый удар — по ребрам. Мори выдохнул, не вскрикнул. Второй — по лицу. Третий — в живот, так, чтобы согнулся, чтобы руки упали на холодный пол. Если бы они только знали, какой страх штурмует все нутро Мори… Если бы только знали, что растерзали все его нутро в попытках зацепиться за лакомый кусочек — животный страх демона. — Неправильный демон. Мори молчал. Что бы он ни сказал — это не остановит их. И они знали. Знали, как переламывать по чуть-чуть, не спеша, пока ты не потеряешь себя. Сначала боль, потом привыкание к боли, потом — отсутствие боли, когда тебя держат так, что ты уже не вздрагиваешь, когда все равно, когда ничего не осталось.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Они приходили ночью, пока не осталось сил, пока не осталось надежды. В аду никто не умирает от истощения, они просто постепенно становятся теми, кто их ломал. Но Мори не стал, он не знал, что его отличает от них. Только одна мысль. Чонгук. Зачем-то, несмотря на всё, он вспоминал его лицо. Его уже взрослый голос, его мягкие детские руки десяток лет назад, касающиеся его крыла. Мори знал, что Чонгук не здесь. Но все равно думал о нем.

***

Когда его выбросили обратно, он больше не чувствовал страха. Только пустоту. Только холод. Только знание, что теперь он никогда не вернется таким, каким был. Но вот что было хуже всего, когда он стоял перед зеркалом в человеческом мире, он понял:

Чонгук не должен видеть его таким.

***

The river — AURORA

***

Ночь легла мягким бархатным покрывалом, окутав комнату тишиной. Лунный свет пробирался сквозь приоткрытые шторы, освещая детские игрушки, аккуратно расставленные на полке, и слегка помятые простыни на кровати. Чонгук лежал, свернувшись калачиком, его дыхание было ровным, но легким, как будто он не спал глубоко, а лишь дремал. Маленькая ладонь свисала с края кровати, пальцы еле шевельнулись во сне. Он не знал, что за ним смотрят, хотя знал, что его друг всегда рядом. Мори сидел на подоконнике, поджав колени к груди, как всегда, и сжимал в руках телефон Чонгука. Он не понимал, зачем делает это, но не мог удержаться. Чонгук, в этой своей слишком большой футболке с потертой надписью, с растрепанными волосами, выглядел таким… настоящим. Чонгук уже был подростком, у которого вполне себе должны были быть девчонки, он был… Красивым. Демон чувствовал странное щемящее чувство в груди, чувство, которое не было страхом, яростью или голодом. Чувство, которое не мог объяснить. Он наклонился чуть ближе, касаясь губами колена, и нажал кнопку. Щелчок. Фотография была размыта — пальцы дрогнули. Он попробовал еще раз, чуть поднеся камеру ближе. Щелчок. Глаза Чонгука вдруг дрогнули под веками, дыхание стало чуть сбивчивее. Мори замер. Он не должен был оставаться. Не должен был приближаться. Но все равно остался. И вдруг губы Чонгука дернулись в улыбке — едва заметной, почти невесомой. Как будто он видел во сне что-то хорошее. Мори закусил губу, ему хотелось остаться. Хотелось прикоснуться. Хотелось понять, что именно заставило ребенка так спокойно улыбнуться в его присутствии. Но вместо этого он лишь вернул телефон на место и, перед тем как исчезнуть в ночной темноте, наклонился ближе и еле слышно прошептал: — Спи спокойно, Чонгук. Твой сон — моя забота. И растворился в воздухе.

***

Небо за окнами было затянуто серыми облаками, дождь падал тонкими струйками, мелко дрожа, как будто собираясь стать чем-то большим. Чонгук стоял у окна своей квартиры, с чашкой кофе в руках, наблюдая, как город растворяется в тумане. Вечер в загородном доме с друзьями оставил неприятный осадок, но в глубине души он знал, что все это было не зря — новые эмоции, новые события, которые заставляли его двигаться вперед. Но что-то странное сидело в его груди, не давая покоя. Когда Чонгук вернулся в свою детскую квартиру, он не ожидал, что именно это место станет для него чем-то большим, чем просто точкой на карте. Это было место, которое он оставил позади, когда был еще ребенком. Он не знал, почему вдруг решился вернуться сюда, но, возможно, это было судьбой. Он жил отдельно от родителей, как студент, и, может, возвращение в это старое, неприметное место было своего рода вызовом самому себе. Осколки прошлого прочно сидели в его подсознании, невидимые, но болезненные, как старые раны. Его рука тянулась к шее, как будто и там оставался след, который он не мог стереть. Он помнил, как этот дом казался уютным, полным тепла и радости.

Когда-то давно он играл в этой комнате, рисовал на стенах и рассказывал истории своему лучшему другу. Друг, которого, как ему казалось, не существовало. Его «воображаемый друг», которому он дал имя, — Тэхён. Чонгук раньше помнил, как часто говорил с ним, как эта темная фигура в углу его детской комнаты становилась его спутником. Он помнил его глаза — яркие, почти светящиеся, и то странное чувство, когда он ощущал его присутствие. И хотя никто не мог увидеть Мори, Чонгук всегда знал, что он был рядом, что он не один. И неважно, что все взрослые смеялись и говорили, что это просто плод его воображения. Он был с ним.

Но потом Чонгук стал старше, и эти воспоминания о Мори исчезли.

***

Чонгук сидел на полу, опершись спиной о стену своей квартиры. Боль от драки с другом еще не стихла, кровь на губе не переставала тянуть, но ощущения были куда глубже, чем физическая травма. Что-то было не так. Его взгляд медленно скользил по комнате, в сознании всё время оставался образ Мори, которого он не мог забыть, даже если пытался. Его, того самого демона, который появлялся, казалось, из ниоткуда, с какой-то странной целью. Этот взгляд… этот глухой и ледяной свет в его глазах, казавшийся одновременно болезненным и притягивающим. Парень вздохнул, наклонив голову и потрогав смятый лист бумаги, который валялся рядом. Рисунок, который он случайно сделал несколько дней назад. Он знал, что рисовал, но не мог понять, почему его рука нарисовала именно его — существо, которое он также жаждет видеть. Он не помнил его имени, не мог вспомнить все те моменты, когда они встречались, но эта фигура — он не знал почему, но был уверен, что это был кто-то близкий. Рисунок был неидеальным, наполненным какими-то резкими и дрожащими линиями, эмоциями, которые он не мог выразить словами. Он смял его тогда. Подсознательно — он не хотел помнить. Но теперь, сидя в этой пустой, туманной тишине, он не мог избавиться от ощущения, что всё это важно. Важнее, чем ему хотелось бы. Когда Чонгук снова посмотрел в темный угол комнаты, его дыхание слегка замедлилось. Он почувствовал, как этот холод, который приходил с каждым появлением Мори, снова заполнил пространство вокруг. Его взгляд уцепился за фигуру, стоявшую у окна. Мори снова был здесь. Мори стоял с закрытыми глазами, казавшимися почти полузакрытыми, как если бы его кто-то пытался удерживать от того, чтобы он не смотрел на Чонгука слишком долго. Его глаза все так же горели тусклым светом, но теперь в них была усталость. Он не мог забыть все, что пережил в аду. Его тело и душа были полны страха, боли и ярости, которые оставили глубокие шрамы. Он был другим, словно части его сущности истекали через край, и каждое его появление было как акт самопожертвования. Он продолжал искать Чонгука, но в его глазах все больше было одиночества, отчаяния и неизбывной боли. — Ты рисовал меня, — голос Мори был слабым, как будто он не был уверен в своих словах, как будто ему хотелось просить прощения за то, что снова появлялся в жизни Чонгука. Он не знал, как об этом говорить, потому что не знал, как это воспринимать. Он все еще не мог понять, почему Чонгук все время рисует его, но чувствовал, что за этим скрывается нечто важное, нечто неизбежное. Чонгук моргнул, и сердце начало колотиться. Он не мог понять, почему его так тянет к этому существу, почему его собственные руки рисуют его, когда он не хочет этого. Как и тогда, в детстве, его тело отреагировало на это как на нечто неведомое, что-то знакомое, но и одновременно чуждое. — Ты… ты не можешь… — Чонгук хотел сказать что-то ещё, но слова не выходили. Мори стоял, и его взгляд был мягким, почти тревожным, что в сочетании с его демонической сущностью становилось невыносимо напряженным. Мори подошел ближе, и каждый шаг как будто отбрасывал мрак, который был его природой. Он стал менее жестким, но по-прежнему холодным, как нечто вечное, незыблемое. Он не хотел причинить Чонгуку вреда, но его существование само по себе было опасностью. — Ты не должен помнить, — тихо сказал Мори. Он подходил всё ближе, его тело сияло тусклым светом, но этот свет был таким болезненным, что от него становилось холодно. Его пальцы едва касались плеча Чонгука, и тот невольно вздрогнул, ощущая, как от прикосновения на коже остаются следы ожогов, будто само его присутствие было разрушительным. — Я не могу держать тебя в своем мире, — Мори прошептал, его голос был тяжёлым и полным страха за свою судьбу. — Я не могу… ты не должен помнить. Чонгук почувствовал, как его грудная клетка сжалась, а сердце начало биться быстрее, но его разум, как всегда, не мог уловить сути происходящего. Он пытался отстраниться, но внутри чувствовал, как его тянет к этому существу. Боль, которую он ощущал, была сродни чему-то давно забытом и давно утраченном, но его глаза не видели того, что Мори скрывал за этим выражением. — Почему ты не можешь уйти? — прошептал Чонгук, пытаясь найти хоть какую-то логичную мысль, но её не было. Только пугающее, неосознаваемое желание остаться. Мори вздохнул, шагнув ещё ближе, и его пальцы слегка коснулись щеки Чонгука, оставив на коже ожог, который не исчезал и вряд ли быстро исчезнет. — Потому что ты — мой свет, — прошептал он. — Но я не могу быть твоей тенью. После этих слов, словно по команде, тьма снова поглотила его, и Мори исчез, оставив Чонгука в тишине и суматохе собственных мыслей. А Чонгук, кажется, влюбился в это существо, да, не в девушку, а в непонятно кого для самого себя, но он не считает это чувство неправильным, а даже интересным, но разрушающим. Парень касается ожога на щеке, морщится, но убеждается, что все правильно.