Последние снега

Ангелина сверлила взглядом далекие ворота. Ночью выпал снег, и все было белым, однотонным, на солнце ледяными гранями не сверкало. Будто тяжелое теплое одеяло свежей весенней ночью. Такое лишнее для того, кто готов позволить прохладе обнять и мурашками стечь обратно. Земля была недовольна, грела жаром, растапливая падающий снежок, но тот казался неумолимым. Хладнокровие и терпеливость убедили даже неудержимый глубинный огонь. Почва снова заледенела, и школа промерзла даже до хорошо протопленных подземелий. С вершины главной башни врата казались небольшими, а крепость – одинокой в заснеженном бесконечном горном массиве. Гости ушли: все рады, но после визита как никогда ощущаешь свою покинутость. Может, даже никому не нужность. И отвлечься от этого не выходило никак. Все углы в крепости дышали морозом и отсутствием живого. Нет, разумеется, школа была живой, в ней, как кровь по сосудам, равномерно почти переливалась магия. Но по-настоящему живого, человеческого, теплого не было. Ни в пустынных коридорах, ни под теплой шалью, туго натянутой на болезненно прямую спину и продрогшие плечи. В Ангелине было достаточно магии, она никогда не жаловалась, но теперь ее будто хватало на всё, кроме ровного распределения энергии по клеткам. Идеальный механизм, лишь одна кнопка заела. – Ангелина, примете презент? От чистого сердца. Она обернулась на голос Марата, протягивавшего ей небольшой светящийся оранжево-багровым шарик. – Раз от чистого сердца, чего же не принять? – голос не дрожал, но вялый скепсис, видимо, скрыть не удалось, и в низком звуке прорезалась нотка обыкновенной человеческой усталости от приколов вечно активного директора. Шарик оказался кипяточно-горячим, но пальцы не жег, только лил в тело через ладони струей будто жидкое тепло, податливое, всепоглощающее. Чары так не могли, ворох всяко разного оседал на одежде и коже и испарялся, будто и не было. Да и Башаров на своем месте сидел не по мастерству, а благодаря пробивному характеру и харизме. И нездоровой конкурентной агрессии. Ангелина повертела шар. Явно не просто грелка, но ничего особенного заметить не получалось. – Обогревашка, – объяснил Марат, заходя за стол, и рухнул в кресло. Как будто она еще не поняла. – Я ее усовершенствовал. В сердцевинке горилочка, – довольно добавил он, хитро скалясь и легонько щелкая пальцами под челюстью. – Вроде как не внутри, а всегда рядом, – он мечтательно улыбнулся, потерев грудную клетку у сердца. Надо сказать, что затейничества Марату было не занимать. Шарик пришлось положить на край стола, чтобы живительная сила не туманила разум. Алкоголизм, пусть даже не прямой, в школе пока никого к хорошему не привел, только к плохому. Хотя и жалко было расставаться с горячим комком. Чуть не до слез жалко. – Знаете, Марат, я, пожалуй, не приму. Мне, с двумя пустыми местами в преподавательском составе, только горилочки не хватает, чтобы все окончательно пошло по одному месту. Директор скривился как от зубной боли. Забрал обогревашку себе и, сжав шар в кулаке, оперся на него щекой, тоскливо глядя на Ангелину. – Издеваются, ироды, – печально пробормотал он, придвигая два личных дела к себе ближе. – В разгар учебного года. Ни стыда, ни совести. Не могли весной друг друга поубивать? А мне теперь замену ищи. Ангелина повела плечами, стискивая пальцами края накинутой шали. Они опять начинали замерзать, эти самые плечи. Странно: в школе буквально произошел пиздец вселенского масштаба, но проблемы не давили и к земле не прижимали. Наоборот, она ощущала подозрительную пустоту. Оттого и мерзло, и скучалось тоже. По суетливой, рутинной нагрузке и чувству абсолютной власти над происходящим. Все подчинялось порядку, пока два старых дурака не решили забить на него хер. Что и требовалось доказать. Марат говорил об этом с циничным, спокойным осуждением, но она не один день знала этого человека. Не удивилась почти, лишь на секунду незаметно передернуло какой-то… скорбью?.. Она ведь знала их обоих. Жизнь, построенная из прочных, качественных кирпичиков, начала сыпаться штукатуркой с потолка какого-то бесхозного чулана. Вывести из себя это не могло, только потревожиться и раздражиться от этого факта. – Весной нельзя, Мокошь разгневали бы. А там и завалить могло, и затопить, и урожай бы не вышел, – мрачно отозвалась Ангелина. – Так и тут завалило! – воскликнул Марат, тыча пальцем в окно. То тоже было верно. Убивать вообще было нехорошо, неправильно. Чуть ли не все Боги бы разъярились. По-настоящему, с бедствиями и аномалиями. Выпавший снег скорее походил на укор: надо было послать детей закопать наверняка закоченевший трупик птицы. Не факт, что поможет, но что принадлежит Земле – надо ей отдать. Ангелина знала много, очень много, но до сих пор чувствовала себя слепой, и дай Силы, чтобы палка обо что-то ударялась: Боги справедливы, но жестоки. Не всегда можно понять и не всегда смилостивить. – С этим разберемся. Что мы, к морозу что ли непривычные? Вы мне людей достаньте, – напомнила Ангелина разбушевавшемуся Башарову. Буря была в стакане, и опасностью не пахло. – Ничем не занятые дети хуже разбойников. – Пусть пока Саша проведет, он же… – директор нарисовал абстрактную, но, без сомнения, впечатляющую композицию ладонями в воздухе, – Шепс. От одной мысли о том, как ей придется сообщать это Шепсу, Ангелине поплохело. Но деваться было некуда, из всех, кто был, Шепс действительно подходил больше всех. Оставалось надеяться лишь на самомнение Александра. Что осознание своей важности и нужности вознесет его над мирским: всего лишь максимальной нагрузкой основного предмета, которая раньше лежала на Левине. Левин. Ангелина так привыкла полагаться на его никогда не проседающий профессионализм, что теперь не могла уложить в своей голове шаткость обстановки в школе. – Только недолго, – все же предупредила она. – Рано или поздно он откажется. – Да… Шепс может и отказаться, – невесело согласился директор. Этот факт он принимал, но не радовался. Фамильная черта не давала покоя: из всех знакомых Ангелине волшебников только Шепсы с завидной стойкостью отражали атаки этого энергичного и крайне упорного энтузиастически настроенного тарана. – И шамана теперь нет. Марат кисло вздохнул. – А Шепс в шаманизм… никак? Ангелина покачала головой. Башаров откинулся спиной на кресло, прижал шар к животу и ухмыльнулся. – Ну, положим, шаманку я найду, – он жарко, с маленьким облачком пара выдохнул. – Есть у меня одна… Знакомая. Ну, сама понимаешь, – подмигнул хитрым татарским глазом и жирно, сально присвистнул, – ух какая. Шаманка в смысле. Ненормальная немножко, но где ж их, нормальных-то, сыщешь? А вот с колдуном… Нет у вас, Ангелина, таких же знакомых? Или один Максим сумел коснуться холодного ведьминого сердца? И не только сердца… Злость согрела кончики пальцев, но останавливать речевой поток Марата было занятием на редкость бессмысленным и заранее лишенным шанса на успех. Поэтому она скрестила руки на груди и, поджав губы, ждала, пока тот устанет скабрезничать. Они вообще-то с Маратом сосуществовали довольно мирно, зная собственные преимущества и ограничения. Ангелина знала, что ума тому хватает на беспредельно изощренные, опасные интриги. Башаров знал, что ее рабочий серп – штука многофункциональная и не только ткань мироздания может резать. Так что, не получив никакой эмоции, директор скоро сдулся. – Найду я, найду! – поднимая руки над головой, шутливо пообещал он. – Только не смотри больше так.

***

В учительской почти так же воняло выпечкой и сладким молоком. Без привычного душка бесятины, без приторных духов Николь, с вполне себе обычными духами Шепса. Бесплотными и невидимыми невооруженному глазу. Что они тут делали – знал один Шепс, сверкающий согревающими чарами с ног до головы. Будучи сам почти прозрачным, он с удивительным постоянством заворачивал рукава своих нескончаемых пиджаков и мерз даже летом, когда за день крепость не успевала прогреться в тени гор. Так что подарок от Мораны-матушки оценить по достоинству не мог. Что ж. Ангелина тоже ничем особенным порадовать не могла. – Так, значит… – она остановилась у пыщущего магией стола и оперлась на него. Так было значительно теплее. – Расписание там на стенде, мастерство в ладошках, дети ждут. Синие глаза, светящиеся магией, опасно блеснули, хоть улыбка и не сошла с губ. – Ждут кого? – елейно поинтересовался Александр. Ангелина скривилась. Всё он знал, только придуривался. – Знания. Дети знаешь как знания любят? Ух… Ни пером описать, ни красной пастой, – она отмахнулась от сероватого дыма, несущего ненужную прохладу и непроизвольные мурашки от прямого контакта с Навьим. – Да уберу я эту птицу, иди уже. Дух недовольно нахмурился и что-то еще хотел прошелестеть, но она задула декоративные свечки, на которые давно умершие сплетники слетались к Шепсу в кабинет, и дым рассеялся. Медиум их, скорее всего, еще видел и без свеч, но ей самой без лишних, пусть и бестелесных по сути, глаз и ушей было спокойнее. – Это всё, конечно, замечательно, – с нескрываемой враждебностью к открывшимся перспективам карьерного роста начал Шепс, – но вести я ничего не буду. У меня своих дел полно, своих детей полно, талантливых, между прочим, а не всех подряд, – и с каждым словом голос становился все ниже и полнее желчи. – Приказ сверху, – уточнила Ангелина и вышла в смежную комнату, где не сильно общительная мужская половина преподавательского состава обычно была нещадно втянута в утренний обмен любезностями со сладкой Николь. Небольшой закуток маскулинной независимости сейчас пустовал: Федоров скорее всего был занят тем, что бесил всех своим неоправданным высокомерием в Нави, Левина трепал какой-нибудь пузатый следователь с тяжелым масляным взглядом, а изредка, в минуты находящего мизантропического настроения присоединяющийся к ним Саша Шепс сейчас прислонился к косяку и с выверенной интонацией опытного психиатра мягко проговорил: – Ангелина… Она собрала в неровную стопку валяющиеся на левинском столе тетрадки, щелкнула пальцами, отлевитировав к себе стандартную коробку со шкафа, и принялась складывать туда тяжеленные журналы с планами. Было всегда неожиданно вспоминать, что временами беспечный и кажущийся безответственным Левин весьма обстоятельно относился к работе и всю документацию вел в идеальном порядке. Толстая записная книжечка, запечатанная на первый взгляд чем-то неизвестным и явно крепким, это еще раз подтверждала. – Вы ведь сама искусная ведьма, – настойчиво продолжал давить Шепс. – И прекрасно понимаете, что это не мой профиль. Ангелина вцепилась пальцами в край стола и ровно вдохнула. – Я искусная ведьма и прекрасно понимаю, что вы просто не хотите брать на себя чужую работу. Резонно, но решение не мое. Вы не менее опытный мастер своего дела и отлично справитесь. – Я работаю с мертвыми. – А я с охуевшими! – рявкнула Ангелина, волной ярости и магии выдирая с мясом запертые ящички из креплений и размётывая по столу не выдержавшие энергетического потока тяжелые тетради. И сразу легче стало. Эмоция горячим теплом разлилась по телу, сила встрепенулась, забурлила в крови. Стало душно как в бане, едва не до пара, воздух разогрелся и стоял, пустынный, недвижимый. Вокруг воцарилась смущенная тишина. Живые стены замерли, без страха, с явным интересом поглощая выброшенную магию. Потянулись, оттаявшие, проснувшиеся, любовно щекоча невесомым, сдавленным от напряжения и резонанса дуновением шею. Ставшая за столько лет родной крепость воспринимала ее как свою. И это было как минимум приятно. Сейчас – еще и успокаивающе. Шепс с нескрываемым бешенством во взгляде и подчеркнуто ровной спиной проводил глазами плавно опускающийся на стол лист, часто исписанный беглым неровным почерком. Ангелина зачем-то проследила за аккуратными строчками. Ироничное замечание по поводу предполагамых пассов руками при выставлении какого-то усложненного щита. Просто сложить руки крест-накрест предплечьями и прочитать заклинание, отстраненно вспомнила Ангелина. Мило. Так детально планировать уроки она не требовала. – Не знаешь, Владик где? – негромко и невпопад спросила она, оглядывая дело рук, мыслей и возможностей своих. – В пизде, – хлопая уже пострадавшей от выброса дверью, в тон ответил Шепс. Оставшись одна, Ангелина принялась методично, вручную сводить обратно разрозненные листочки. После стихийного волшебства это – самое верное дело. Упорядочивает мысли, помогает угомонить рвущуюся магию и приводит в относительную норму нервную систему. Проще было воспользоваться чарами, но ей казалось таким умиротворяющим читать мелкие пометки на полях и соотносить все по темам. Она не слишком внимательно проверяла все эти бумажки, обычно только на само наличие, или если очень хотелось доебаться. Левин так и написал в середине особенно муторного урока. «Скорее всего никто эту херню читать не будет, но если вам, Ангелина Юрьевна, не сдать, вы весь мозг вынесете.» «Карачун на дворе, сейчас бы в берлогу и спать, такой дубак. А я вам планы пишу. Неужели вам совсем никого не жалко?» «Надеюсь, это достанется потомкам, иначе я не понимаю, для чего это пишу.» «Сколько бланков в тюрьме исписал, а рука не отвалилась. Жестокая вы, Ангелина Юрьевна. Как бы это ни звучало, а из-за вас вынужден этой самой рукой до онемения работать.» Ангелина закусила губу. Как знать, может, Николь ей в планах на самом деле проклятья карандашом пишет. Светлые, экологичные. Тюрьма. Она никогда не была там в осознанном возрасте, но как-то отец возил ее совсем маленькой посмотреть. Не тюрьму, не ее. Скорее феномен, аномалию. Природную камеру для планомерного, методичного уничтожения. Безжалостная, стылая. Могильная. Хотя Левин, конечно, печка. Горячая-горячая, прямо так, как Влад и сказал. Должен выдержать сколько нужно. Не годы, разумеется, нет. Пару месяцев, может. До тех пор, пока… Пока ничего. Вероятность хорошего исхода – едва заметный, тщательно стертый рисунок хуя на уголке. Она отложила толстую тетрадь и стала возвращать вырванные ящички на место, запирая каждый простейшими чарами. Левин-то наверняка намудрил от души, но на то он и мастер, чего там понакладывал, уже не узнаешь, всё снесло. Просто жест вежливости: вторжение чужой магии будет заметно по остаткам, впитавшимся в стены, но для вида она как будто бы не хотела и помогла минимизировать последствия. Чтобы никто не разворчался. Мысль вертелась, крутилась и вдруг оформилась: Ангелина размышляла так, словно Левин завтра мог вернуться и спросить, какого, собственно. С неудовольствием пришлось признать, что одного конкретного плеча, всю жизнь то пропадавшего, то снова появлявшегося рядом, не хватало. Так не хватало, что легкая горечь от тупой, внезапной разлуки занимала все чувства и добрую половину мыслей. Она только пожалела, что окошечко в пятый урок заканчивалось: хотелось подольше побыть в укромном закутке, полном тепла и сладкого, смешливого озорства на страницах. Какие-то расходники разворошило и растрепало. Травка к травке, свечка к свечке. Материал был ее, родной, их общий, и, заряженный, легонько дергал робкими зарядами под пальцами. Тоненькая бечевка – перевязать, чтобы не рассыпалось. Что-то сверкнуло под столом, и Ангелина задумалась, насколько ей важна чистота и стерильность восстановительных работ. Не лезть же туда за какой-то безделушкой, ну. Она медленно потянула пальцами вещицу к себе. Лениво, изучающе поманила. Та с неожиданной скоростью рванула по нужному направлению, больно врезалась в пальцы и с силой вкрутилась по среднему, крепко, до несдержанного, совершенно девчачьего писка впилась в нижнюю фалангу. Продрало с ног до головы, кипятком в душе, долго, вдумчиво и с садизмом бывалого палача. Внутренности, казалось, сожгло насквозь и вырастило их на месте заново. Воздух застыл в легких мертвым грузом, ни туда ни сюда. Блядский, конченный Левин, – когда первая боль прошла, с каким-то первобытным по своей силе гневом мысленно взвыла Ангелина. Остывающее кольцо плотно стиснуло кожу и не двигалось совсем, ни на миллиметр. Перстень, какая-то хитровыебанная ритуальная поебота, веяние относительно нового – уже пару веков как – времени. Никакой угрозы она от него не чувствовала, но это отчего-то вообще не успокаивало. С Левина бы сталось заложить тут энергетическую бомбу или яд медленного действия, но колечко с крупным квадратным рубином больше никак себя не проявляло. С упорным мазохизмом промучившись с минуту, она прекратила попытки стянуть артефакт и принялась его изучать. До посоха дело не дошло, только до осторожных прикосновений: ничего необычного, просто перстень. Колдоваться должно легче, жить комфортнее. Она даже опасливо поднесла ладонь к лицу, но ничего, кроме искусной артефакторики и обработанного металла, не учуяла. Кольцо было абсолютно, абсолютно стандартным, безо всяких рун и прочего. Интересным, непонятным и безответным было другое. Какого хера личный артефакт Левина, полностью готовый и, судя по символике, принадлежащий ему и никому больше, принял Ангелину?

***

Она успевает несколько раз передумать, прежде чем доходит до их общей гостиной. Та небольшая, но нелюдимый контингент ее обитателей сводит тесноту на нет, впрочем, не пренебрегая обидой. Тем более, что самые привередливые предпочитают просиживать вечера на кухне в компании самых терпимых и небесячих, а не пытаться в тимбилдинг-пытку шарадами с Николь. Один Шепс живет на два лагеря: со всеми вежлив и обаятелен, но ни с кем не близок. Не то что Владик, который за бутылкой расскажет всю историю не слишком претенциозного Рода с упоминаем бабкиных интрижек на стороне, и это еще до первой рюмки. Ангелина оглядела почти пустую гостиную: манерный латинист с видом оскорбленной невинности что-то доказывал Олечке, кривя полные губы и закатывая глаза, рядом подслушивала Николь, расчесывая свои длинные русалочьи волосы, Тимофей дремал у камина, покручивая в пальцах вместо четок пару беруш – очевидно, перманентный шум был приятен. Ни Владика, ни, прости Силы, Шепса (вообще-то она проверяла, две пары у старшеклассников он после обеда провел, даром что возмущался). Наверное, с учетом вечного раздражения на коллег она всё равно их уважала. За профессионализм, за принципы, за то, что не отравили до сих пор. Как минимум. Колечко мигнуло отблеску каминного пламени – Ангелина с тоской поняла, что начинает привязываться к людям, которые ей самой еще пару дней назад были вообще до пизды, а уж она им – скорее поперек горла, чем похуй. Популяция сокращается, оставшиеся особи начинают жаться друг к другу в поисках тепла, защиты и единства. Свободный ветерок, гуляющий по коридорам, щемит что-то в груди – оказывается, свобода – это умение мириться с потерями. А еще свобода – это одиночество. Ангелина уже давно не чувствовала себя одинокой, одной между высившимися горами и Лесами с двух сторон. Поотвыкла. На кухоньке Влад ложкой хлебал горячий кисель, ярко-розовый, навскидку, судя по едва заметному мерцанию с прищура, – с конской дозой Восстанавливающего. – Ты где устать успел, болезный? Себе налила чаю и с сомнением покрутила румяный кекс, исправно поставляющийся в учительскую и гостиную вместе с другими своими собратьями из муки, яиц и масла с легкой руки Николь. А сама не ест, сука. Когда-то это ежедневно сменяющееся ружье должно было оказаться пригодным для использования и выстрелить в кого-то из них. Учитывая, что сама Ангелина сладким не злоупотребляла, как и остальные девушки бальзаковского, как ни молодись, возраста, под угрозой были мужики. В частности – Влад, склонный впадать в меланхоличные настроения и сжирать всё мало-мальски насыщённое глюкозой, и Саша Шепс, которого сколько ни корми, всё одно дистрофик костлявый. А… Черт с ним. Если отравит, Ангелина в Нави ее по стеночке тонким скользким слоем. Не все ж вечные. – Ворону твою хоронил, – любезно ответил Влад, ни на единую секунду не отвлекаясь от киселя. Ангелину замутило. – Что там только хоронить… Чай, не переломишься наговор начитать, чтоб Земля приняла, – сахар в плотном, сочном кексе растворился от укуса, тут же насытил что надо и напомнил, как прекрасно нездоровое питание. Исчезновение из школы Левина и Федорова стыдливо отошло на второй план, скрывшись за совершенно детским удовольствием. Ангелина некстати вспомнила, что со вчерашнего дня не видела ничего съестного, кроме оставшегося нетронутым плова. Ничего, худее будет. Влад с несчастным видом допил кисель и сыто вздохнул, прикрывая глаза и упираясь щекой в подставленный кулак. По редко выглядывавшей, но имеющейся все-таки доброте душевной Ангелина долила розовой жижи в кружку и толкнула ее к владельцу. Плутоватое лицо украсила благодарная улыбка. – Да если бы наговор. Эта твоя земля замерзла, не то что лопата не идет, чарами выходит только хуй в золотой оправе. Или в малахитовой, тут, может, свои особенности. С обеда проеблись, а просто ведь не бросишь уже, – Влад резко развел руками и тут же охнул, хватаясь за плечо. – Лекцию, как делать не надо, прочитал, спину чуть не надорвал к херам. Что прекратят, не обещаю. Ангелина невесело, но согласно кивнула, сводя брови. Сердобольный Владик со смятым комком договора вместо сердца – он, уловив жалость во взгляде, неловко и чуть испуганно выпалил: – Ты ведь потом заебешь, – будто извиняясь за порыв. – С этой птицей. Я же вижу, что загналась. – И не зря загналась, – угрюмо буркнул Шепс, проходя и садясь около Влада. Придвинул к себе кружку, отхлебнул, невзирая на то, как Череватый сердито насупился, и сморщился. – Фу, ты че туда налил? – Настойку на вербене, – вредно хихикнул Влад. – От кровопийц всяких, которые еду мою пиздят. Шепс дружелюбно оскалился, обнажая ровные белые клыки. – Еще из-за киселя поругайтесь, – обреченно вздохнула Ангелина. Только подумай, какие все молодцы, они тут же напомнят, какие на самом деле придурки. Александр расслабился и уже, видимо, не злился на нее из-за дополнительной нагрузки. Чего у коллектива было не отнять, так это неиссякаемого, иногда унылого, но оптимизма. – Похоронили, и Бог с ней, с вороной, – неожиданно выдал он. – Плохо, конечно, но не хуже, чем… – Ангелина! Рыжеволосый душистый кошмар заполонил комнату – ведьма, не скрываясь, закрыла лицо рукой и выдохнула негромко: «Блять.» Насколько вообще шепотом можно было воскликнуть, настолько Николь это сделала, сократив дистанцию до некомфортного минимума, и положила худую холодную руку ей на плечи. Пахнуло удивительной смесью джема, розовых цветов и протухшей тины. Ангелину замутило снова. – Не могла вас за день поймать, столько дел, я, конечно, понимаю. А вчера вы так резко исчезли, – сочувствующе прошептала Николь, возя упругими локонами по столу. Влад осторожно придвинул себе драгоценную кружку. Ее красивое лицо было слишком близко – Ангелина без всякой вежливости попыталась отодвинуться, но было уже поздно: Николь перешла в филантропическое наступление. – Хочу вас поддержать. Вам сейчас непросто, я понимаю. Уверена, представители милиции обязательно со всем разберутся, – с видом клинического психолога, работающего с ПТСР, убежденно заявила она. Появилось стойкое чувство дежавю. Ангелина со скепсисом взглянула в яркие зеленые глаза – это Николь-то, будучи подстилкой Япончика и вечной ждулей, говорить про работу властей? Николь взгляд без особого труда выдержала и проигнорировала. – С Максимом обязательно всё обязательно будет хорошо, – повторила она. – Если хотите, я могу навести справки, как там дела. Не могу смотреть, как вам тяжело, – доверительно и печально закончила Николь, не отрывая взгляда. – Кого-нибудь вообще ебет, что Федорова угандошили? – риторически поинтересовался Влад. – Не жалей мертвых, Влад, жалей живых, в особенности тех, кому не дает Ангелина, – отозвался Саша. Николь всё ждала ответа. Ангелина глотнула чаю. – Я хочу, чтобы рыбы жили в море, – медленно, с нарастающей злостью проговорила она, сжимая чашку. – Жили там и молчали, а не на сушу лезли хуйню свою нести. Так что, будь добра, иди подобру-поздорову, пока я тебя не утопила, вернув туда, откуда ты к нам приползла. Николь скорбно опустила брови и бросила взгляд на Сашу – тот понимающе кивнул и хмыкнул, слегка дернув головой в сторону выхода. Второго выброса они могли не пережить. – Это всё круто, бабонька – огонь, но Левина спасать надо, – серьезно сказал Влад, едва Николь ретировалась. Пережившая давление сильных пальцев чашка вновь оказалась под угрозой. – Вы ебанулись тут все? – прошипела Ангелина и в сердцах тряхнула ладонью в ответ на успокаивающий холодок перстня. – Левин не маленький мальчик, сам разберется. Он в этих делах поопытнее вас будет, сидел уже. Саша тут же заинтересовался обновкой, щурясь и залипая, смотря в Навь, а Влад как-то честно и по-доброму возразил: – Но это же не то. В нашей тюрьме он за пару месяцев сдохнет. Ну, не сдохнет, но и жизнью это не назовешь. Потом еще, может, на полгодика хватит, пока не заболеет и опять же сдохнет. Жалко мужика, – признался он. Ангелина недоверчиво приподняла брови и покачала головой. Чудны дела твои, Господи, да простят Силы. Саша присвистнул, не отрываясь от кольца на пальце. – Неплохая школа. Русалки, зеки, любовницы зеков. Кто их только на работу берет? – Какое начальство, такая и школа, – отрезала Ангелина. Саша с Владом переглянулись и в унисон воскликнули: – Ты его защищаешь! Ангелина опешила. Не говоря им вслух и вообще никак не признаваясь, она, несмотря на свои причуды у каждого, считала их обоих самыми адекватными в школе, – или неадекватными, но с совместимой с ней самой шизой. И если шутки как-то получалось игнорировать, то прямой, без толики насмешки, напор едва не сбил ее с ног. – Слушайте, мои дорогие, – помолчав, начала она, – Левина жалко, спору нет, но вообще-то он убил человека, как ты, Владик, справедливо заметил. – Да не убивал он, – лениво заметил Саша, явно не веря ей ни на грамм. – Думаешь, он не может? – Думаю, может, но не так тупо. Я уверен, что за душой у него смертей хватает, но кто ж теперь знает? – Влад по-бесовски ухмыльнулся, будто не жаловался недавно, что устал могилку копать. – Боюсь, нам и святой преподобный Анатолий не ответит. Ангелина без особого энтузизма бросила в него формочкой от кекса и привычно прошептала молитву, прося прощения у Богов за дурачка. Левин может, да, с тупой болью подумала и сморгнула лишнюю эмоцию. – Значит, не просто так в итоге сядет, – неуверенность заполнила слова, но сделать с этим ничего уже не получалось. – И нечего меня подначивать. Он мне не муж, а я не жена декабриста его из тюрьмы спасать. Саша прищурил лучистые глаза и схватил ее за руку, заставив вздрогнуть. – Тогда откуда у тебя это колечко?