Последние снега

Тянуть никто не стал – спасибо, блять, огромное. Неудивительно, время – ценнейший ресурс, невосполнимый, к сожалению, и лишняя ночь ничего глобально не поменяет, а если и нужен какой-то период, чтобы найти в себе силы или безысходность, чтобы признаться, единственная тюрьма магической России крайне успешно, в кратчайшие сроки с этим управлялась. Максима как только не называли за сорок с лишним лет, но дураком – никогда. Придурком лет двадцать назад – было, но вспоминать об этом – что тоненький семейный фотоальбом пересматривать: снимков мало, все мутные, а те, которые неизвестно на что сделаны, с относительно четкими линиями и не стертыми временем черточками лица, подергиваются облачной, дымчатой пеленой отпущенных, пережитых давно чувств. Сейчас никто о нем ничего такого не думал, а в частности не думал следователь, сложивший подбородок на большие жилистые ладони и не отводящий взгляда. У него было довольно молодое лицо с выразительным чертами, но особенно выделялись глаза: глубоко посаженные, очень яркие, даром что всего лишь карие, без романтики беллетристов – светлых голубых или колдовских зеленых. На первый взгляд не дашь и тридцати пяти, но потом всматриваешься и замечаешь новый контраст – поразительно хорошо сохранившийся детский нрав в сочетании с опытом и мудростью. Теперь он дал бы около пятидесяти, но магия творила чудеса: можно было и от старости умереть, выглядя на двадцать и угаснув лишь на смертном одре. Смотрел он внимательно и с интересом юного натуралиста, который год ходящего в походы, что-то свое читал, но в голову не лез или был так хорош, что Максим просто не замечал, вероятность чего стремилась к уверенному нулю (знавал он мастеров, да и тех с его среднеразвитым навыком получалось подловить). В профессионализме сидящего напротив человека он не сомневался нисколько, но и в облаках не витал, не думал, что нестарый еще и внешне, и внутренне следователь проявит инфантильность и мягкость. Таких отсеивало еще на подходе к Академии: сам не проверял, но слышал неоднократно, – знакомые были соответствующие. Жаль, что сейчас помочь не могли. Ни знакомые, ни чужие, никто бы ему теперь не помог, кроме Максима Викторовича Федорова. И, судя по допросу, а точнее по факту его проведения, с этим были свои сложности. Взгляд мужчины дернулся вдруг, сбрасывая завороженность и гипнотическую дрему, впился в мягкий, чуть не плюшем обтянутый подлокотник, который Макс неосознанно, видимо, сжал. – Я вижу, вы уже заскучали, – приятным голосом с чуть заметной вибрацией произнес следователь. – Прошу прощения, я засмотрелся. Люблю знакомиться с людьми. Как будто богаче становлюсь, что-то такое узнаю, чего в книжках не пишут. Он говорил поразительно искренне или был потрясающим актером, но Максим вдруг почувствовал, как бьется венка на шее. На его собственной шее бьется. Нервно, сигнализируя об опаске. И следователь заметил это едва ли не раньше. – Илья. И протянул ладонь. Без усмешки, без прикола, но с каким-то детским жизнелюбием и светом. Максим ее пожал – оказалась холодной как лед. Менталист, не оперативник. Из серого монолитного здания милиции и не вылезает, то-то вымерз весь до костей. Подумал это и тут же с неудовольствием понял, что спалился. Мысль пугающая и настойчивая: скоро и он так вымерзнет к чертям собачьим, – отозвалась настоящим страхом. Здесь не работала рационализация: сначала чувствуешь, потом привыкаешь, раскладываешь по полочкам и понимаешь, что ничего страшного. Поначалу Максим даже не заволновался, просто поплыл по течению, не впервой же. Природная изворотливость шевелилась в затылке: ошиблись, ошиблись, сейчас обманем и выйдем сухими из воды. Всегда почти выходили. Его личный бес на плече, доводящий до греха. Но когда за спиной закрылись тяжелые двери, блядская сука заткнулась и не отсвечивала. Мозг нормально заработал. Мы в пизде, сказал. Чем больше Максим думал, тем больше убеждался, что конец – вот он. Доигрался, донаебывал, догрешил. Когда-то должно было прилететь – и прилетело. Ладонь пожал, но не стал представляться. Что они, имени его не знают, что ли? Илья, улыбнувшись, уселся на свое рабочее кресло, гораздо более жесткое, чем то, в которое заботливо усадили Макса. Теплый желтый свет заливал комнату, обычный кабинет, не допросную из сериала «След» с матовыми железными стенами и непрозрачным стеклом. Лампа не светила в лицо: уважение к допрашиваемому с уверенностью в отсутствии лжи. Максим был уверен, что скоро придет лаборантка с порцией Сыворотки правды, но она всё никак не приходила, а следователь был готов начинать. – Вы не волнуйтесь, ордера нет, никто вас зельями поить не будет, – со смехом успокоил Илья, но спокойнее не становилось. Максим даже огляделся, дернул плечами, но магия в этом месте затихала, начинала дремать, а чисто по ощущениях никакого подвоха не было. Ничего не нацепили, ничего рядом не поставили. Просто следователь хорош. Жаль, что бесполезен, если ментальные искусства – единственное, чем он может похвастаться. – Но мы были бы признательны, если бы вы сами подписали согласие. Это не было предложением или намеком, Макс без колебаний подписал лежащую рядом бумажку. У него был свой козырь в рукаве. Оставалось понять, шестерка или туз. – Я-то подпишу, только бесполезно. Я ничего не помню. – Проклятье? – невинно поинтересовался Илья. – Зеленого Змия, да. Может спасти, если найдется подозреваемый удобнее. А может забрать последнюю надежду. Состояние аффекта и другая банальная хрень. Как будто не перелопатил вчерашние чеки в заведении, где они были. Но нет, не издевался. Жадно спрашивал о проклятье, с неподдельным вниманием и даже надеждой. Вот оно что. Вымороженный почти в ноль, полагающийся лишь на свои умения, а не на задатки. Почти простец. Странно влюбленный в настоящую магию, а не возненавидевший ее за относительную недоступность. Илья определенно был полон сюрпризов. – Жаль, – огорченно вздохнул он. Если бы не глаза, Максим бы даже поверил в разочарование, но тот, очевидно, был не из тех, кто привык легко сдаваться. – Тогда рассказывайте, что помните, а там уж посмотрим. Вечер переставал быть томным, красивая молодая лаборантка с мешком задорно звякающих зелий нестись на помощь не спешила, да и пытать его, кажется, не собирались. Все начинало походить на разговор по душам. Но если всё, о чем ему говорили, – правда, то расслабляться не стоило. – Вообще-то не о чем. Сходили в баньку, выпили пива, вызвали девочек. Утром проснулся с одной из них, Максима уже, как вы понимаете, рядом не было. Всё, – спокойно и осторожно изложил Левин. Только то, в чем уверен. Проницательный Илья жест оценил и одобрительно кивнул. – Просто девочек? Тут Левина впервые пробило на усмешку. – Не будем же мы делать вид, что вы не знаете ответ на этот вопрос? Непосредственность и дружелюбие Ильи располагали. Нехотя, но Левин это признавал. И не мог воспротивиться по-настоящему: отсутствие хоть каких-то воспоминаний о вечере и ночи успокаивало. Лишь бы глубже не полез, а там уж что нервничай, что расслабься, всё одно. Захотят засадить, так уж не из-за каких-то там несдержанных эмоций. – Ну не просто же девочек, – щурясь, уточнил Илья. Максим покачал головой. – Где? – Вы знаете, где, – мягко отозвался Максим, не теряя спокойствия. Имен он называть не собирался, иначе вход закрыт, а путь заказан. Да и проблем хорошей знакомой доставлять не хотелось. Илья подумал пару секунд и отступился. – Да, знаем, – согласился и удовлетворенно кивнул, – туда мы все-таки наведаемся, побеседуем. Он подождал еще немного продолжения, но сказать больше было нечего. – Эк вас с пива-то развезло, – иронично заметил он, явно раздражаясь из-за того, что ничего интересного не узнал. – А вроде такой крепкий мужчина, статный, серьезный. И с кружки пива в голове пустота. Странно. Где бы нам ваши драгоценные воспоминания теперь найти… Максим и сам был бы не против. Домовой, поиграй да отдай. – Ну не водяру же в баньке лакать, – устало вздохнул он. – Этак и до девочек не дойдет, а если дойдет, так на ней и сдохнешь. К чему девчонку подставлять? У нее и так жизнь не сахар. Сначала отдохнуть, чтобы жар вышел, а потом и водочки можно. Спросите там, что я пил… – неясно закончил, опять же без подробностей, но Илья отлично всё понял. – Один пили? – Ну трахался точно не втроем, если вы об этом. – Вы мне очень нравитесь, – неожиданно признался Илья. Максим чуть не подавился воздухом. После масляных обычных полицейских этот Илья обескураживал своей открытостью. Искренностью ребенка. Левин прищурился, рассматривая скуластое лицо, и незаметно перебрал пальцами в воздухе. Старая, старая привычка сработала как родная, без осечек. – В каком смысле? Илья тут же расхохотался глубоким и раскатистым смехом. До выступивших на веках слез, и его лицо перекосила азартная улыбка. – Очень нравитесь! – повторил он, не прекращая смеяться. – От вас, похоже, тяжело укрыться. А я, поверьте, это хорошо умею. Крайне профессионально умею! Максим это понимал так отчетливо, что взметнувшимся энтузиазмом оппонента его едва не вжало в кресло. Такого было страшновато раззадоривать. Слишком уж умён. – В самом что ни на есть профессиональном нравитесь, – отсмеявшись, но не сдерживая широченной улыбки, успокоил Илья. – Как Мориарти Шерлоку. Левин с сомнением приподнял брови. Весьма спорный пример. – Я бы с вами еще побеседовал, – доверительно, но уже серьезно признался Илья. – Вы подумайте, повспоминайте. Предложил бы еще выспаться, но у нас тут негде. До утра дотянете без сна? Это тоже был не вопрос, а банальная вежливость, но тут Макс решил согласно кивнуть. Илья хлопнул в ладоши, с видимым облегчением и кроющейся в уже не юных, уж точно, конечностях усталостью поднимаясь из-за стола. Все лежащие там бумажки смело волной, упорядочило и ткнуло в нужные полки стоящего у стены шкафа потрепанного, советского вида. – Тогда до завтра, – он тепло попрощался и уточнил, будто не мог оставить без объяснений. – Завтра и зелье приготовят, и вы, может, в другой совершенно готовности будете. Максим молча помахал ладонью в воздухе. По крайней мере, у него было еще часов шесть для того, чтобы хотя бы попытаться найти выход.

***

Ангелина осторожно и тихо стукнула ногтями по резной двери. Первый урок, предусмотрительно забитый ей в расписание у всех без исключения, гарантировал пустую учительскую. Встречаться не хотелось, как обычно, ни с кем, но если раньше проблема была только в мизантропии и нежелании ни с кем коммуницировать на пустые бессмысленные темы, то теперь к этому прибавилось и то, что ее везде поджидали Владик и Шепс. Может, не стоило так позорно сбегать от прямого вопроса, а стоило поступить умнее, но это было вчера, и вчера она просто не нашла ни единого оправдания. Мозг до этого предпочитал закидывать всё в дальний угол сознания. Ну было и было это треклятое кольцо. Грело хорошо, а больше никак не беспокоило. Ну не снималось, и как отвязывать его, не зная, что там Левин с его изобретательностью и недюжинным талантом накрутил, она не рисковала. Ну и пусть. Она как-то не свойственно для себя игнорировала важное дело, не желая приступить к его выполнению и искренне не понимая, почему так. Не в чертовом же тепле дело. А если и так, то не от чернокнижника силу принимать, не от конкретного чернокнижника, по крайней мере. Выдержанного годами нейтралитета стало критически не хватать с этим задержанием, все трескалось и пускало стрелки. Что-то происходило без видимых причин, ломалось, срасталось, и совершенно ничего не подчинялось ее воле. От этого хотелось взвыть, и чтобы не доводить себя еще больше, Ангелина убегала, пряталась и всячески пыталась делать вид, что всё хорошо, что ничего не поменялось, и школа плывет по нужному, по своему течению как раньше. Ей начинало казаться, что всю жизнь в ее теле был кто-то другой, а теперь он настойчиво выталкивал ее на первый план из дальнего угла во что-то опасное, непредсказуемое и конкурентное. То, что она раньше любила больше всего на свете и что разгоняло по венам горячую ведьминскую кровь, в строгости и стылости школы заснуло и не желало возвращаться. Когда-то она решила назвать это словом «остепенилась», фактически предавая свою натуру и истинную сущность. Ведьма не могла перестать быть ведьмой, колдовкой же ее уже очень давно никто не называл. Она настоящая была теперь очень нужна, но времени прошло столько – столько, конечно, живут, но все же. Теперь было то, что было, и с этим нужно было работать. Медленно проворачивающуюся и скрипящую, не смазанную маслом реальность она пыталась выправить, терпеливо не прекращая попыток, но в темечко уже ноюще давило осознание тщетности этих трудов. Всё, что оставалось, – продолжать и надеяться на какой-нибудь авось. Авось пришел откуда не ждали: почувствовав, что учительская пуста, Ангелина уверенно шагнула внутрь и уже собирала в стопку пухлые тетради одиннадцатого, когда зеркало на шкафу зазвенело от напряжения. Она едва успела выставить щит, прежде чем стекло странно натянулось и лопнуло, взрезая пространство разного размера и формы осколками. Из зеркала, потирая подбородок, как ни в чем не бывало вышел Влад и пробормотал что-то вроде: «Не подрассчитал чутка». Попутно споткнулся о самый большой осколок и уже повернулся в ее сторону, но был вынужден удивительно проворно отпрыгнуть от метнувшегося красной неоновой стрелой проклятия, наверняка до видимой вмятины впечатавшего бы его в стену. – Ангелина! Орать уже даже не было сил, Ангелина лишь только опустила взгляд на стол, сжав зубы, заметила фигурку какого-то ангелоподобного ребенка, неизвестно кем притащенную в их обитель язычества или на крайний случай сатанизма, и, схватив ни в чем не повинного гипсового младенца, запустила его в сторону Череватого. – Ангелина, успокойтесь, – смеясь, воззвал Влад, продолжая уворачиваться от града средней травмоопасности проклятий. – Рукоприкладство еще никого до добра не доводило. Ну вы же педагог, Ангелина! Педагог Ангелина, не прекращая ни на секунду, добилась того, что Влад, неудачно отклонившись от луча, тянущегося из ее пальцев, растянулся на полу прямо рядом с осколками и схватился за ушибленный копчик. – Совсем уже что ли? – обиженно буркнул он, с кряхтением поднимаясь и усаживаясь на ближайший стул. – Так и покалечить недолго. А если б я на стекло упал, и оно бы мне куда-нибудь воткнулось? – А тебе бы очень этого хотелось, – съязвила Ангелина. Влад отвел взгляд, прекратив кривиться от боли. Ей показалось, что она перешла черту. – Этому зеркалу лет больше, чем мне, а ты что сделал? – неловко кашлянув, она с укором нахмурила брови и подумала, что с такой жизнью морщины неизбежны, и никакая магия тут не поможет. – Дверь для кого придумали? – Если б я у двери ждал, вы бы не пришли, – проворчал Влад. – Да, не пришла бы. Потому что заебали. Влад отмахнулся, пряча потухшие глаза. Моргнул быстро-быстро и снова заулыбался. Очаровательно, как только он умеет. – Так уж и заебали. Мы ж с добром, с заботой. А вдруг колечко-то проклятое? Или с приворотом? – он сделал страшные глаза и покачал головой. – Спасаем, пока можем. – Нет там ни проклятья, ни приворота. И с чего вы взяли, что это кольцо Левина? Влад разулыбался еще больше, так, что, казалось, треснет от довольства. У Ангелины неприятно засосало под ложечкой. – А мы и не взяли. Вы сейчас сами сказали. Путь бегства снова показался самым правильным. И хер с ним с рассыпанным по учительской зеркалом. Хер с ними со всеми, считающими, что знают обо всем, что происходит у нее внутри. Если бы еще она сама это знала. Там было столько всего спутано, намешано, наложено друг на друга, что она не решалась заземлиться хоть на секунду и разобраться. Для этого нужно было по-левински молча и вдумчиво разложить всё по полочкам и дойти до сути. У Ангелины подход всегда был другой. Профессиональный так же, точный, острый, но молниеносный и эмоциональный. На чувствах и интуиции. А здесь они просто не знали, за что схватиться, здесь надо было думать, а думать о Левине ей не хотелось принципиально. Позорное бегство в свои комнаты, и так не выглядящее достойным решением, было осложнено ещё одним обстоятельством: высоченный Влад с его длинными ногами бегать умел не хуже. Впрочем, с Шепсом бы пришлось еще сложнее. – Ангелина, вы что, реально украли у Левина кольцо? – Это перстень, – на ходу бросила Ангелина, не останавливаясь и надеясь, что родная крепость захлопнет волшебные двери прямо перед носом у Череватого прежде, чем тот выведет ее из себя еще больше. – То есть насчет украла у вас возражений нет? Она остановилась. Ну в конце концов, убегать было глупо. А признаваться стыдно. Ангелина успела насовершать достаточно хуйни, но глупой быть не хотелось абсолютно точно. – Шо, реально спиздили? – недоверчиво и вместе с этим удивленно спросил Влад. – Когда Левина забирали, кольца не было. – Это перстень, – еще раз повторила Ангелина. – Да какая разница, перстень или кольцо? Самое главное, что Левина. Кто вас знает, может, у вас сугубо профессиональная романтика? Он вам артефакты, вы ему заговор от мусоров. – Знаешь, Владик, вообще-то разница между перстнем и кольцом огромная! – со злостью срываясь с места, процедила Ангелина. – Это какая же? – искренне полюбопытствовал Влад. Хотелось сказать «вырастешь – поймешь», но некоторые мужики не могли понять этого и за всю жизнь. К чему зря обнадеживать? – Такая. И нет, я его не спиздила. Само наделось. – Само наделось, – скептически повторил Влад. – Значит, взяло и само наделось. – Ну почти. – Уже интереснее. Ангелина обреченно вздохнула. Еще вдох – и как в холодную воду. – Я притянула его чарами, оно само наделось и теперь не снимается, – выпалила она и едва сдержала порыв зажмуриться. Ебаный стыд. Левин, скотина, был нихера не прав. Ведет себя как дура пятнадцатилетняя. Без ума, образования и инстинкта самосохранения. На лице Влада отобразилась странная смесь из осуждения, укора и восхищения. – Даже не знаю, с чего начать. – Лучше заканчивай, – посоветовала Ангелина. – Для тебя это будет намного, намного лучше, чем все, что ты сейчас скажешь. – Ну уж нет, – хмыкнул Влад. – У нас тут бабонька с ума сошла, а я молчи. Вы б еще в цирк устроились, голову тиграм в пасть засовывать. Хотя нет, они ж там дрессированные. К Хозяину б пошли, медведей задорить… – Либо ты затыкаешься, либо сам к Хозяину сейчас пойдешь, – предупредила Ангелина. Влад капитулирующе поднял обе руки. – Затыкаюсь. То, что вы, не подумав, чары на артефакт решили наложить, это отдельный разговор, это вас пусть вышестоящие на профпригодность проверяют. Мне больше другое интересно. Раз кольцо… перстень вас принял, это что ж значит? – он выбежал вперед и заглянул ей прямо в лицо, шкодливо играя бровями. – Что мы все были правы, а вы нам пиздите? Вместо того, чтобы послать Влада с его тупыми догадками, Ангелина додумалась посмотреть на связку чертополоха и полыни, висящую в дверном проеме в конце коридора, и поняла, что та не двигается, пока она вполне себе бодро уходит от вопросов Череватого. От раздражения снова захотелось завыть. В этом замке есть хоть что-то, что не ставит своей целью вывести ее из себя? – Это значит, что ты суешь нос не в свое дело. Что это, блять, ни в какие ворота уже не лезет, – упорно продолжая идти, несмотря на протест от крепости, она обогнула Влада и решила свернуть на очередном, неясно, настоящем ли, а не морочном, повороте. Там наконец все ожило и перестало напоминать галлюцинацию. Не то чтобы она за все время, проведенное в этой школе, не привыкла к тому, что та дурит и насмешничает оптическими и звуковыми иллюзиями, но по крайней мере надеялась, что, когда станет здесь практически Хозяйкой, школа прекратит. Не прекратила. – Мне, может, расписку предоставить, с кем я, когда и в каких позах? Чтобы вы перестали так переживать о моей личной жизни. – Вообще-то она представляла, откуда берется такое участливое беспокойство. От того, что она срывается на всех и каждого и за какое-то зеркало провозила его по полу, засыпанному осколками. Как будто в этом, блять, всё дело. – Владик, серьезно, будь другом, отъебись, пожалуйста. И Шепсу передай. Николь можно не говорить, эта дура и не лечится. А на вас все-таки еще надежда есть. Влад будто бы замедлился и перестал идти вровень, будто услышал ее и даже раздумывал над тем, чтобы послушаться и отстать, по крайней мере, ей так показалось, но не удержался и негромко, но неожиданно уверенно и холодно отчеканил: – Может, мы просто пытаемся найти ответы? Нас тут за горой чуть не похоронило под снегом, второй день мерзнем как цуцики, и нихера еще не греет, ни одни чары. Замок с ума сошел, дети теряются, все злые как собаки, кроме Башарова, но он алкаш, с ним ничего удивительного. И началось всё с тех пор, как Левина забрали. Вряд ли он такая уж серьезная потеря для общества, чтобы ваши боги сраные из-за него ледниковый период устраивали, но мы тут тоже не дураки, и это ж явно связано, – впервые в голосе Влада прорезалась язвительность и ощутимая претензия. – А вы ходите и только огрызаетесь на всех. Сука, да вы же даже все это впервые слышите, да? Спите на ходу с тех пор, как его задержали, а потом говорите, что всё круто, все как обычно и что нихуя вы не знаете. Вам-то нормально, я понимаю, вас колечко Левина греет. Ангелина резко остановилась, сжимая пальцами стопку в руках и по-детски прижимая ее к груди. Стиснула зубы от какого-то неясного дискомфорта, будто стало нехорошо в этом теле, в этом замке, конкретно в этой точке пространства. – Так почему? Она смотрела пустым, тупым взглядом на стену напротив и не видела абсолютно ничего. Ничего. Но продолжала всматриваться, будто ответ крупными буквами проявится на каменном поверхности. Простой, однозначный вопрос запульсировал в висках – верный признак того, что у нас всегда есть ответы, просто не всегда они нам нужны. Не всегда от них становится легче, не всегда они что-то дают. Просто не всегда получается. И ворошить всё это – к чему? От этого снег не растает. Буквально ничего не изменится, просто ей чуть сложнее будет смотреть на происходящее. Намного, на самом деле, не чуть-чуть. Влад неправильно сформулировал вопрос, тот получился ноющим, тупым и давящим. Вынуждающим мучиться и не решаться. Нужно было четче, острее, больнее. Застать врасплох трепыхающийся в попытке игнорировать мозг. Почему магия Левина или он сам посчитали ее настолько близкой, чтобы окружить собой, принять и довериться? Почему кроме ошпаривающего слияния с кольцом она не почувствовала больше ничего? Ни малейшего но, будто она с этой магией всю жизнь жила, ну хотя бы несколько десятков лет. Так, что та стала почти своей. Правильной, заботливой, греющей изнутри и ненавязчиво присутствующей в каждой клеточке. Старая-старая знакомая. Горячая, жесткая как закаленная упорными тренировками мышца, крепкая. До боли идеально ей подходящая. Конечно, она знала причину. В нее было трудно верить, но и игнорировать больше не выходило. Может, вышло бы как-то извернуться? Вылезти, выбраться из этого, использовать и отбросить, может, блять, прошло наконец столько времени, сколько необходимо? Он ведь всегда любил ее за упорство. За целеустремленность, за ум, за критику, за мастерство. Вообще-то за очень многое любил. – Я не знаю, Влад.

***

– Можно? Острое лицо Шепса просунулось в узкий проем между дверью и косяком. На губах играла улыбка – слишком беспечная, чтобы быть искренней. Синие глазищи возбужденно и с азартом сверкали. Вот уж что точно недобрый знак. Мертвые вороны и рядом не стояли с Сашей, задумавшим очередную херню. – Нельзя, но ты все равно пройдешь, – отозвалась Ангелина, методично и скрупулезно заполняя отчет. Обычно она делала это спустя рукава: в простом Министерстве образования в душе не знали, как нужно преподавать магию, так что иногда она что-то не дописывала, а иногда выдумывала на ходу. В этот раз захотелось поработать нормально, качественно. Чем-то себя занять. Краем глаза она уловила, что походка Шепса, приближающегося к ее столу, отдавала легкой припрыжкой. Почти незаметной, скрадываемой быстротой шага. Все складывалось в надоевшую уже картинку. – Про Левина что-то скажешь – прокляну, – ровно и прохладно заметила Ангелина, переворачивая страницу. Саша проигнорировал выпад, даже бровью не дернул и не начал давить. Посидел с полминутки, понаблюдал за тем, как шарик тащит за собой ровную синюю линию. Успокоил обстановку. – Мне надо ненадолго отлучиться из школы, – наконец заявил он с паузой, будто чего-то ожидая. Ангелина покивала, задумчиво сверяя листы, и прикрепила нужный степлером. – И судя по тому, что ты сообщаешь, а не спрашиваешь, разрешение ты уже получил. В связи с чем возникает вопрос, – она подняла голову от бесконечной документации и положила подбородок на кулак, упираясь локтем в столешницу. – У нас вообще все вороны сдохли? Что помешало тебе предупредить меня запиской? Лукавое выражение лица Шепса все еще не предвещало ничего хорошего. Просто ей хотелось убедиться, что Боги с ней еще не закончили. – Вообще-то мне не нужно было разрешение, – вкрадчиво уточнил он. – Меня вызвали. – И ты, конечно, хочешь, чтобы я спросила, куда же тебя вызвали. – Хочу. Ангелина согласно мотнула головой, но проигнорировала, быстрым почерком выписывая даты. – Ну спроси. – Хорошо, куда? – В милицию. Вот оно что. Беда пришла точно оттуда, откуда ее ждали, но переживать и уставать она уже буквально устала. Устала уставать. Кажется, это пока не лечится ни врачами, ни целителями. – Когда-то твоя сомнительная некромантская деятельность должна была довести тебя до решетки. Нечего всем рассказывать, что ты с Наполеоном бухал. – Это медиумическая деятельность, он лежит спокойно у себя в могиле, – возмутился Шепс. – Менее сомнительной она от этого выглядеть не стала, – ухмыльнулась Ангелина. Шепс открыл рот, чтобы что-то сказать – она даже знала, что именно и на чью сомнительную деятельность намекая, – но передумал и замолчал. – Ты можешь не ждать, я не спрошу, зачем. Он скорчил рожицу. – А зря. Зовут консультировать. Снова повисла тишина. Ангелину начинали подбешивать эти паузы. – У них там своего специалиста нет? – не то чтобы она сомневалась в нем, да и востребованность Шепса частенько путала ей все планы и нарушала порядок в учебном процессе, но из вежливости спросила. Ну и интриги он наворачивал от души и с присущим профессионализмом. Становилось просто-напросто любопытно. Шепс так явно обрадовался, что под ее осуждающим взглядом стоило бы смутиться, но смущался он только наигранно или с искреннего восхищения. Ангелина ему ни того, ни другого не предложила. – Есть! Но, – он развел руками и хитро улыбнулся, – я же лучший. Спорить было сложно, хотя и хвалить лишний раз она его не стала. Другие похвалят, перебьется. От дефицита признания кто-то, а Шепс точно не страдал. – Я могу там что-нибудь нечаянно услышать, – мягко продолжил он. Ангелина бросила ручку. – Саш, ты от меня чего хочешь, вот скажи мне? – с усталой обреченностью поинтересовалась, даже без истерик и срывов. На всех орать – голос пропадет, а кроме великовозрастных придурков были еще и малолетние. И на них поорать намного важнее и продуктивнее. Этим хоть кол на голове теши, всё лезут. – Ты же вот зачем-то пришел. Ты, наверное, думал, что я тебя обниму и попрошу спрятать Левина в кармашке, мне принести и в ладошку положить. Да? Мне попросить, чтобы ты отстал? Я могу. Он бесюче рассмеялся низким бархатным смехом: – Не надо. Твоя душа говорит мне все громче, чем ты можешь представить. А ты не слышишь. Слушать душу надо, Ангелина, – с чувством посоветовал Саша. Она медленно вдохнула и выдохнула. – Ты пошел? Вышло с нажимом и витающим в воздухе «иди нахуй». – Да, уже ухожу. Вечером на кухне встретимся, – пообещал Шепс. – Надеюсь, до вечера ее кто-нибудь сожжет. – У нас не одна кухня, – любезно напомнил Саша. – Вторую придется взять на себя, – кисло согласилась Ангелина.

***

Вообще-то в милицию Саша ходить не любил. Его больше прельщали перспектива провести лекцию в уютном теплом пабе, консультацию ни о чем с влюбленной богатой волшебницей или предложение улететь на несколько дней туда, где их никто не знает, от очарованного влиятельного мужчины, способного выдернуть его из цепких тисков следящей за учебным процессом Ангелины. И того, и сего прилетало достаточно много, но вот в чем был главный плюс – он всегда мог сказать «нет». Милиции он отказывать не решался. Даже он. Так что уже через полчаса с сумкой, набитой инструментами (он мог и без них, но ситуации бывали разные, и разочаровывать по-настоящему власть имущих людей Саша малодушно боялся), он стоял на входе и ждал, пока вызвавший его следователь соизволит подойти к отвратительного вида ржавым воротам и провести внутрь. Процедура была на редкость дискомфортной: сколько бы раз он тут ни появлялся, охранники всегда смотрели на него так, будто он собирается украсть всех сотрудников и убить все их деньги. Это было бессмысленно, и поначалу он даже, не скрывая, бесился. Какого черта надо ждать, если у него есть письмо, а все мороки, чары и другие меры по изменению облика слетали едва ты проходил через увешанные, как елка, заговорами двери. Невозмутимость охраны оказалась непробиваемой, поэтому на энное посещение места вполне себе приближенного он лишь скучающе скользил взглядом по голому асфальту. Зависть брала ужасная, чернее некуда. В любимой школе такого до поздней весны было не дождаться. Ворота противно скрипнули, выпуская кого-то тщательно завернутого в огромный, даже на вид жаркий пуховик и метущего широченными штанами землю. На первый взгляд, немного обиженного и нервничающего, судя по громко лязгнувшей дверке. Саша бы побоялся, что та сломается, если бы не видел такое обращение с памятником архитектуры стабильно лет так с тридцати по нескольку раз в год. – Ты бы силы-то подрассчитал, не слабый ведь мальчик, а? Сломать много ума не надо. Мальчик, засунувший руки в карманы так, что те болтались чуть ли не до колен, и насупившийся до сгорбленных широких плеч, резко обернулся и просиял. Даже не говоря ничего, подошел и сграбастал в плотную медвежью охапку, крепкую, но бережную. Саша рассмеялся и прижался щекой к плечу, обнимая в ответ. Сразу стало тепло. В их вселенной это имело огромное значение. Главный фактор совместимости: если тебе с человеком не холодно – это твой человек. Хотя иногда он задумывался: а те, кто сам по себе горячий, не мерзнут с ним? – Я соскучился пиздец, – прогудел Олег ему в замерзшую шею и опалил согретым воздухом. Мурашки пробежали за шиворот и спрятались. – Мог бы и заглянуть в родную школу, проведать, – Саша несильно стукнул по закрытому плотной курткой плечу. – Свести с ума всех старшеклассниц и парочку старшеклассников. Олег отстранился и помотал головой, фыркая на морозе, снова спрятал руки в карманы. Повеселел даже при виде него. Взрослый, самостоятельный и по-детски ершистый. Сашу затопило нежностью так, что не вдохнуть. Он вообще-то тоже соскучился пиздец. – Ноги моей в вашей школе не будет, пока там Ангелина Юрьевна всем руководит. Ух, – Олега передернуло, но улыбка не сходила с лица. В этой надвинутой на уши шапке и с покрасневшим носом он выглядел таким родным, своим и близким. Будто не прошло много-много лет, и буквально вчера он же рассказывал матерные стишки на весь класс, а Саша оправдывался перед той же самой Ангелиной, потому что мать, если бы узнала, убила, – как вспомню, аж мороз по коже. – Ну, тут смотря что важнее. Страх перед Ангелиной или любовь к родному брату… – печально вздохнул Саша. – Это не страх, – Олег вспыхнул и тут же погас как шальная искорка от костра. Привычный легкий укор отразился тоненькой морщинкой на лбу. – Ты издеваешься. – Ну, может, совсем чуть-чуть. Саша усмехнулся и скрестил руки на груди, снова ощущая на плечах северный злой ветер, не воспринимающий его кожаную куртку, что называется, на рыбьем меху всерьез. Он знал, что Олег его отлично понял. И он хотел бы надеяться, что тому еще долго не надоест разбираться в хитросплетениях сашиной иронии и насмешек. Хотелось, чтобы этот маленький большой мальчик знал, что Саша его ужасно сильно любит. Больше всех на свете. – Чего какой злой? Только не говори сейчас, что нормальный, и не злой нисколько, чуть ворота не вырвал с корнем. Кто-то обидел моего младшего братишку? Олег нахмурился, упрямо сводя брови к переносице. Талантливый, одаренный едва ли не больше, чем Саша, Олег с таким лицом воспринимал только личные профессиональные поражения и тройки по ритуалистике, которую откровенно на хую вертел и не понимал, а что это все так недовольны. – Хуйня какая-то. Как в пустоту тычусь и ничего. Есть тело, есть дело, нет души. Нигде нет, прикинь? Это как так вообще? Выжег ее кто что ли? – с тихой яростью и чуть слышным щенячьим рычанием в отзвуке процедил Олег. Он был в бешенстве, но тщательно его сдерживал. Особенность гениального ребенка: он просто поверить не может, что с чем-то не в силах справиться. Не то что принять. Саша пожал плечами. Закручивалась какая-то ситуация. Некомфортная и грозящая нешуточными обидами. А еще – крайне интересная. – Ты не смог призвать душу? – осторожно спросил, почти участливо. Риторически. Всё здесь было понятно, но замолчавшего Олега надо было подтолкнуть. Отчетливо послышался скрип зубов. – Да. И так пробовал, и ритуалом. И в себя пытался! – с отчаянием в голосе негромко и отрывисто выплюнул Олег. Что-то юношеское и гиперэмоциональное захватило его и несло по руслу неуверенности в себе, присущей такому знакомому Саше нарциссизму. Хорошо так несло, бросая на камни и больно обдирая кожу. – Как этот ебаный колдун его убил? Так, чтобы души нигде не было. Ни в Нави, ни в Прави, ни в Аду, ни в Раю, блять. Это уже звучало интригующе. – Какой колдун? – Левин, – бросил Олег, кривя губы. И вдруг будто очнулся. – Зря я тебе это сказал. Нам ведь не положено. Просто когда тебя вижу, всё хочется рассказать и на всех пожаловаться. Так глупо, – он неловко улыбнулся и заглянул Саше в глаза, – ты же не станешь никому в школе рассказывать? Саша с честным видом кивнул и положил ладонь со скрещенными пальцами ему на плечо. Конечно, он не станет. Или станет, но не подставляя Олега. – Ну мне-то ты можешь довериться. Хоть раз я тебе вредил? Олег снова улыбнулся, но теперь уже с таким обожанием, что Саше стало не по себе. Вредил, но не так, чтобы по-настоящему ставить под угрозу. Заколдованный борщ ведь не считается? – А ты что тут? – внезапно спросил Олег. На красивое лицо набежала тень, хоть улыбка и не сходила до сих пор. Его неглупый и болезненно гордый мальчик. Саша вздохнул, окончательно прощаясь со сладким и теплым тоном встречи. – Проконсультировать пригласили. Говорят, местные специалисты не справляются? – с усмешкой поинтересовался он, уже снисходительно похлопывая брата по плечу. – Видимо, им нужен лучший. Олега перекосило в одно мгновение, он опустил глаза и сжал губы, чтобы ничего ненароком не сказать, не обидеть и не выкрикнуть на эмоциях, уставился в темное покрытие. Саша почувствовал магию, силу, заколыхавшуюся где-то у него под кожей и гневно бьющуюся внутри. Много силы. Сложно представить, каких трудов стоит ее контролировать. – Не переживай, – сказал он так, что любой другой бы сорвался тут же. Ни капли искренней поддержки, только сочувствие вперемешку с жалостью. Олег даже не дернулся и не сбросил руку. – Всякое бывает. Тебе стоит отдохнуть как минимум. Как максимум, пожить на десять лет больше. – И не быть Шепсом, видимо. Прозвучало обидненько, но обоснованно, хоть никто ничего не объяснял. Олег осторожно убрал его руку с себя и исчез в вихре, обдав потоком холодного воздуха. Саша поежился и наконец перевел взгляд на ворота: – Давно стоите? Чары можно было не накладывать, я отлично вижу сквозь них. Грубить следователю – дело самоубийственное, но, когда его начинали принимать за простачка и дурить детсадовскими способами, вызвериться хотелось невероятно. Наивно, бесполезно и смешно. Чуть дребезжащий от напряжения – еще чары такие некачественные, на тоненького, как только ума хватило с таким лезть – воздух у ворот вдруг подернулся дымкой и явил взгляду Саши высокого, жилистого мужчину средних лет с заинтересованным взглядом. После такого издевательства удостаивать его чем-то вроде пожатой ладони, формального знакомства и малейшей любезности не было ни малейшего желания. В последнее его посещение неприветливого здания, еще до того, как они наняли Олега, с ним работал другой мужик, Андрей, может, не такой с виду харизматичный, но уж точно не шутящий глупые шутки. Они даже провели выходные здесь, в Петербурге, сугубо дружески, но друзей-то как раз у Саши было в разы меньше, чем одноразовых любовников. Ценнее выходило. На этот раз охранник даже не дернулся в его сторону, когда он на эмоциях влетел за границу и немилосердно протаранил собой замысловатое плетение сигнальных чар. В пару десятков быстрых шагов преодолев расстояние до дверей, он вдруг вспомнил, что забыл сумку и раздраженно обернулся. Волноваться было не о чем – следователь сам тащил инструменты, чему-то улыбаясь. Заботливо, конечно. И весьма однозначно, судя по очарованным карим глазам. Что ж, чем закончится работа, Саша уже примерно представлял.

***

На этот раз Влад ел капусту. Он всегда что-то ел, когда грустил, радовался, переживал и был счастлив. Сейчас он чавкал, щедро наматывая ее на вилку прямо из банки. – О. Ангелина. Давайте садитесь, у меня тут столько всего… Ебанка капусты… Это походило на мазохизм. Она же зареклась, чуть только Шепс вышел из кабинета, что ноги ее на этой сраной кухне не будет. Что пусть хоть обподслушивается. Это всё стоило прекратить, и если выговоры и грубость не помогали, нужно было просто сделать вид, что ей похер на Левина. Сделать вид! Она даже себе не могла этого доказать, чего говорить о двух упрямых и нарциссичных ослах, которых она по дурости выбрала себе в чуть более близкие знакомые, чем остальные. Их просто невозможно было убедить в чем-то словами, поэтому она решила их надурить. Ни словом, ни выражением лица не показать, что ей есть какое-то дело. Всё это Ангелина, считающая себя здравомыслящим человеком, приняла для себя, пока шла по крепости. Когда дошла до гостиной, поняла, что есть вещи посильнее, чем ее решения. Ее же чувства. И смотря на уплетающего капусту Череватого, она с обреченностью, граничащей с болью, вдруг поняла, чего ей по-настоящему от всего этого хочется. Почему она их не прокляла в конце концов. Могла же. Взрослые уже мальчики, разобрались бы, что к чему, сняли бы всё это дело друг с друга и поняли, как делать не надо. Очередное напоминание: мы со всем можем справиться, но не со всем хотим. Хотели мы сейчас совсем другого. Чтобы поуговаривали. Чтобы сказали еще раз, что Левина надо спасать, еще один раз. Скажи они это снова, она бы разрешила себе согласиться. Разрешила себе вернуться, жить той жизнью, по которой больше всего скучала. Разрешила бы себе чуть больше, чем ей разрешали родители много-много лет назад. Родителей больше не было, и нарушать запреты больше не хотелось. Зато хотелось наставить еще больше, чтобы было на что опереться. А Влад тем временем молчал. Наложил ей в тарелку капусты, придвинул и снова зачавкал, не задавая больше никаких неудобных вопросов. Она попробовала и не почувствовала вкуса. Обычно это начиналось само по себе, без ее непосредственного участия, но, очевидно, мальчики устали брать на себя чужую заботу. Влад сонно зевал в перерыве между хрустом, что-то тихонько шептал своей бесне, спросил у неё, Ангелины, когда аванс. Все было хорошо, и только Левина с его брусничным чаем, которым так потрясающе пахло на всю комнатку, не было. Ангелина почувствовала себя спящей, дремлющей в старом питерском автобусе, мерно качающемся и убаюкивающем. Вокруг сновали люди, кто-то ворчал, кто-то ругался, и только тронь ее за плечо, она проснется и выйдет на своей остановке. Но никто не трогал, и она повторяла маршрут, по нескольку раз проезжая свой выход. – Шепс еще не вернулся? – вдруг вырвалось. Оглушительно громко, казалось, даже винил из гостиной притих, стыдливо прикрывая рот ладошкой. Как же унизительно и глупо. После стольких посылов нахуй и агрессии на сводничество. Влад воззрился на нее с таким изумлением, что стало еще хуже. – Нет, еще не… – Уже да! Похожий на сытого кота, Саша вплыл в кухню и поймал взгляд Влада, недвусмысленно дернув бровью в сторону Ангелины. Всё еще находящийся в состоянии глубокого ахуя, Влад даже не отреагировал. Зато она сама прекрасно поняла смысл переглядки. Пришла, да. Обещала сжечь всё к чертовой матери, а пришла. Шепс нагнетал. Поняв, что выиграл в негласном споре, он медлил, то хватая капусту и восхищаясь вкусом этакой невидали, то жалуясь на мороз, то, в гробовой тишине наполнив кружку чаем, принимался так отвратительно им сёрпать, что Влад не выдержал. – Какие новости? Саша откинулся на спинку стула и, довольно вздохнув, продолжал молчать, выразительно поглядывая на Ангелину. Та упорно изучала узоры на клеенке и размышляла о том, кто мог додуматься притащить им белую скатерть в красных сердечках. Кандидатуры были самые разные: от кукольной Николь и помешанной на любви Ольги до Шепса, иногда приносившего коллегам такие странные подарки, что закрадывались мысли о его психическом равновесии. Влад осторожно постучал пальцами ей по руке. Хотелось провалиться сквозь землю, куда-нибудь в подвал, желательно, прямо в булькающий зельем котелок, и там же утонуть. – Да, Александр, какие новости? – Новости просто невероятные. Мой младший брат не смог вызвать душу из тонкого мира. Влад ошарашенно распахнул глаза, на секунду, всего на одну, прекратив хрустеть капустой. Ангелина хмыкнула. Этот мальчишка никогда не был так хорош, как о нем думал его брат. Недоставало широты взглядов, самокритики. В общем чего-то недоставало, неуловимого, но ощутимого. Набор один, работает по-разному. Слишком Олег Шепс был живой для своего призвания. Слишком живой и правильный. – Алех? – Больше Олег, чем Алех, но в целом да, – покладисто согласился Саша. – Слава Силам, есть я, самый сильный и искусный медиум… – Всея Руси, – закатила глаза Ангелина. Шепсов драматизм и самолюбование порой превышали все известные границы. И когда парочку неизвестных открывали, он умудрялся находить новые. – Да, всея Руси, – важно согласился Саша. – И, что и требовалось доказать… Он выдержал паузу. Потом еще одну. Потом еще, и честно закончившая музыкальную школу Ангелина поняла, что учёные, придумавшие сольфеджио, слегка недооценили феномен Александра Шепса, и придется придумать новую паузу. Длиной где-то в полчаса, чтобы с запасом. Влад требовательно щелкнул пальцами у него перед носом. – Что? – Олег не такой уж безнадежный, и души нет, – закончил Саша, сбрасывая маску недоучившегося театрала и начиная звучать озадаченно. История начинала становиться пугающей. Если Саша не знал, в чем дело, это самое дело было крайне серьезным. Она могла относиться к нему как угодно, но свое ремесло он знал лучше кого бы то ни было. И либо Левин успел научиться сжирать души за то время, когда не был у нее на виду, либо это всё была какая-то закрученная, заверченная гадость, в которую лезть не хотелось, как в самое вонючее болото. Ангелина ненавидела это чувство. Чувство своей некомпетентности. Всегда казалось, что можно что-то узнать, чему-то обучиться и никогда не тревожиться от неизведанного. То был не тот случай. – Как так нет? – недоверчиво спросил Влад. Ангелина вдруг поняла, что он впервые допустил, что Левин может быть виновен. Кто знает, до чего могла додуматься его криминальная братия? Неспроста магов-преступников упекали в тюрьму, из которой нельзя было сбежать, такую глухую, что там стыло всё, от конечностей до самых смелых мыслей. У магов был гибкий ум, и если чего-то не было написано в дневниках и черных книгах, не значит, что это еще не придумали. – Вот так. Вызывал всеми доступными способами, даже в Навь заглянул. Ничего. Будто и не было никогда Максима Викторовича Федорова, – задумчиво резюмировал Шепс, но страха или обиды на посмевшую не появиться душу Ангелина не почувствовала. Не шуточный, серьезный интерес исследователя к новой морской образине. – Это я еще повспоминаю. Может, у Наполеона спрошу, вдруг старик в курсе, куда души могут подеваться. С другой стороны, если Левин реально сам его убил, никто это не подтвердит. Ангелина истерично хихикнула. – Ладно, черт с ней с душой, у меня есть кое-что получше души, – Саша хитро блеснул глазами и отодвинул чашку. – Рисунок души? – Нет, Влад, не рисунок. Но тебе понравится. Он положил ладонь тыльной стороной на стол, раскрыл и немного шевельнул подушечками пальцев. В паре сантиметров от ладони материализовалось что-то маленькое, тонкое. Волос. Ангелина, не желая верить, но уже понимая, к чему всё идет, выдавила: – Это что? Шепс приподнял ладонь, а вместе с ней и волос поближе к глазам. Внимательно рассмотрел на свету каштановую волосинку. – Биологический материал Ильи Ларионова. Следователя по делу, – спокойно и прохладно пояснил он. Ангелина сглотнула и перевела взгляд на Влада. И пожалела тут же. Сам по себе Влад был довольно незлобивым, хоть и заводился с полоборота. Никогда не злопамятствовал, со всеми улыбался и плохого ближним почти не делал. Так, мог поозоровать по мелочи, как шаловливый лесной дух низшего порядка, только и всего. А всю гадость, что сделать мог, только обещал или делал по заказу и за очень большие деньги. Слава шла далеко впереди, но Ангелина его знала еще с момента, когда он вешался на своем ремне в общей душевой. Знала, что очаровательная улыбка не была притворной, и совсем дерьмом Влад не был. Но иногда зрачок затапливал карюю радужку, сам он становился каким-то черным, страшным, ну чистым чертом. Казалось, он даже не хмурился, но всем становилось ясно, что это не Влад. Ничего не менялось, а бездонный взгляд пробирал до мурашек. Неприятных таких, колючих. И сейчас он неестественно наклонил голову, не отрываясь от волоса, и что-то едва заметно шептал одними губами. То была не магия, наверняка, простой наговор, но ощущением надвигающейся беды закололо в боку. – Ну, не мне тебя учить, сам знаешь, что делать, – будто на периферии произнес Шепс и протянул ладонь. Реакция оказалась настолько молниеносной, что она сама не успела понять, что произошло. Ее рука со сверкающим рубином на пальце как чужая взметнулась, и от нее рванула тонкая огненная стрелочка, с шипением сожравшая волосок. Мозг вопил. Одна его часть орала о том, что всё было сделано правильно, что так и нужно, а не то Влад сделает что-то подсудное, и передачки в тюрьму они с Шепсом будут носить на пару. Вторая била в виски, ничего не говоря. Ангелина всё равно понимала, о чем это. О том, что только что она собственноручно сожгла шанс Левина на свободу. Нет, всё это было глупостью, каким-то дурацким помутнением, чем-то вроде пресловутого греха и черта, сидящего на плече. Всё, от начала и вот этого конкретного конца. Что она там планировала? Зажить по-другому, по-прежнему, по-настоящему зажить? Это была херовая жизнь, которая не принесла счастья. И теперь, для чего это? Подвергать опасности какого-то там следователя ни в чем не повинного? И ради кого? Ради Левина? Да черт с ним, ему в любом случае было за что сидеть. Всего вдруг показалось жутко много. Выпуклого молчания Шепса, не опускающего ладонь, сгустившейся бесни вокруг Влада, смеси ярких сладких ароматов чая и запаха ядреной капусты. Дверь открылась, и зашел Краснов. Осмотрел комнату, достал что-то из холодильника и приподнял бровь, уловив отсутствие какого-либо движения. – Вас расколдовать или это у вас не приобретенное? Едва не снеся бедного Артема, Ангелина вылетела из кухни, а следом и из гостиной, хлопнув дверью. Стук каблуков ударял по ушам как звонкая вибрация от тарелки, разрезающая монотонное исполнение. Ей было до слез обидно на саму себя, на то, что черное и белое оказались такими неоднозначно серыми, что разделить их не представлялось возможным. Что если у нее и была такая сила, но теперь она пропала, исчезла, как атрофированная мышца, заросла соединительной тканью, которая держит так крепко, что ни дернуться. Ангелина остро ощущала себя слабой. Впервые с тех пор, как умер отец, она чувствовала себя никчемной, бессмысленной и слабой. Ей понадобилось упереться ладонью в стену и продышаться, прогоняя холодный воздух по клеткам. Истерика дрожала где-то в горле, но держалась надежно, как и все остальные чувства и желания. У всего были свои плюсы, но она бы не решилась утверждать, что против пятиминутных облегчающих рыданий. Влад возник за плечом неожиданно, но пугаться не было никаких сил. Она лишь бросила на него взгляд и устало отметила, что чернота из глаз не ушла, а сам он чуть заметно, но подрагивал, будто тело и сущность не могли полноценно сойтись в целое. Он склонился вдруг близко-близко и прошептал не своим голосом: – Вам просыпаться пора, Ангелина. Солнце вон взошло. В ворота кто-то звучно стукнул.