The Great Hunt

      Ни-ки просыпается утром в слегка дезориентированном состоянии. Он ожидает увидеть Сонхуна рядом с собой или, возможно, сидящим где-то в комнате, но когда его глаза наконец привыкают к утреннему свету, он с ужасом обнаруживает, что альфы нет рядом.       Однако в доме по-прежнему витает его запах.       В каждом углу. В каждой комнате. Каждый сантиметр.       В глубине души он знал, что это произойдет. Что Сонхун уйдет, чтобы возглавить армию на севере. И всё же ему трудно было смириться с отсутствием альфы.       Даже через несколько часов после его ухода запах Сонхуна все еще витал в воздухе, впитавшись в деревянные балки, в мех, в который Ни-ки закутался, рубашку, в ткань которой он уткнулся лицом, как только проснулся.       Дом Сонхуна теперь принадлежал им. И в течение нескольких мимолетных часов так и было. По крайней мере, так казалось, пока долг не вырвал Сонхуна из их постели и не унес прочь от Ни-ки.       Теперь остался только он. В пустом доме. Совершенно один в незнакомом месте, без кого-то, на кого можно было бы положиться. Никого, с кем можно было бы поговорить.       Ни-ки медленно заставляет себя встать с уютной кровати, которая так сильно пропахла альфой, о котором он почему-то не может перестать думать.       Когда он доходит до дивана в гостиной, Ни-ки слышит шумы, доносящиеся от входной двери. В тихом утреннем воздухе слишком громко щелкает замок входной двери. Он инстинктивно настораживается.       Омега наблюдает за тем, как замок поворачивается с привычной легкостью, как будто это самая обычная вещь в мире… хотя это явно не так. Если только… Сонхун не вернулся.       Предательская сторона омега-инстинктов уверяет о возможности того, что альфа так быстро вернулся домой. Что, возможно, альфа пожалел, что оставил Ни-ки одного, и в последнюю минуту решил вернуться.       Если только…       Ни-ки садится на диван, сбитый с толку, но полный ожидания. Он знает, что дверь была заперта с прошлой ночи. А это значит, что человек, пытающийся ее открыть, должен иметь ключ.       Но когда дверь открывается, запах проникает и в дом.       Мед. Чистый мед с тонким ароматом розмарина. Не запах Сонхуна. Определенно не альфа.       Дверь распахивается с громким стуком.       — Не беспокойся, не вставай, — мягкий, но знакомый голос доносится из коридора.       Джей. Ни-ки мгновенно насторожился. Старший омега входит с непринужденной уверенностью, как будто он здесь свой.       Словно он делает так не в первый раз. Как будто он проводит слишком много времени в доме Сонхуна. Джей одет в мягкую бледную одежду, которая развевается при ходьбе, на одной руке у него висит маленькая корзинка, а в другой он держит пару цветов.       Старший омега даже не оглядывается, как будто этот дом ему уже знаком. Создается впечатление, что он делал это миллион раз.       И, конечно же… Ни-ки думает, что, вероятно, так и есть.       Взгляд Джея останавливается на нем, как будто он оценивает предмет мебели, который был слегка сдвинут с места. Как будто Ни-ки не должен быть здесь. Словно он не на своем месте.       Нежеланный. Потерянный.       — У тебя есть ключ от дома? — голос Ни-ки звучит слишком резко. Резче, чем он хотел. В его голосе слышится недоверие, смешанное с явной злобой.       Но Джей только слабо улыбается. Улыбка не доходит до его глаз, но, по крайней мере, он пытается.       — Сонхун дал его мне некоторое время назад. Помнишь, он упоминал об этом вчера вечером? Сказал, что тебе может понадобиться помощь с адаптацией.       — Я в порядке, — бурчит Ни-ки. — Мне не нужна помощь.       — Это не так, — возражает Джей, ставя корзину на стол, как будто там ей и самое место. — Сонхун боялся, что ты не будешь просить о помощи из-за своей гордости. Конечно, он оказался прав.       Ни-ки встает, распрямляя спину при упоминании своего альфа.       — Я не просил твоей помощи, — твердо говорит Ни-ки. — Мне она не нужна.       Джей смотрит на него с ног до головы. Совершенно спокойный и невосприимчивый к грубости Ни-ки.       — И всё же я здесь, — говорит он, пожимая плечами и начиная доставать вещи из корзины. Пучки сушеных трав, ткани, какая-то вышитая лента, даже маленькая книжка — все это аккуратно кладется на стол.       Ни-ки сжимает руки в кулаки, а Джей игнорирует его.       — Перестань трогать вещи, — требует Ни-ки, пытаясь выглядеть сильнее, чем он есть на самом деле.       Он хочет установить границы. Избавиться от этого назойливого омеги. Но Джей… он только оглядывается через плечо, не обращая внимания.       — Я здесь, чтобы научить тебя некоторым нашим обычаям. Я обещал Сонхуну. Это меньшее, что я могу для него сделать.       — Ты всегда так поступаешь, когда дело касается его? — выпаливает Ни-ки, не успев себя остановить.       Джей замирает. Он медленно поворачивается, теперь действительно глядя на него. В его глазах мелькнула легкая забава.       «Ах. Так вот в чем дело. Ревность или собственничество», — думает Джей про себя.       — Я знал Сонхуна ещё до его первого гона, — начинает Джей тихим, но твердым голосом. — Но я здесь не для того, чтобы играть с тобой в игры, Ни-ки. Я здесь, потому что он меня об этом попросил. Потому что я могу тебе помочь.       Ни-ки отворачивается, сжимая челюсти. Он негодует от того, как пульс стучит в ушах. Он против того, как Джей с легкостью передвигается по дому. Он недоволен тем, что Сонхун доверяет ему настолько, что передал ключ от своего дома… теперь их дома.       — Теперь всё по-другому, — говорит Ни-ки тише, почти себе под нос. — Я здесь. Это наш дом.       — Не похоже на правду, — Джей пожимает плечами и говорит дразнящим тоном. — Когда я видел тебя вчера, ты был готов сбежать. Словно в секунде от того, чтобы вернуться в своё племя и уйти от Сонхуна.       — Э-это… — заикается Ни-ки… но это правда. Вчера он был готов сбежать.       Взгляд Джея смягчается, но лишь немного.       — Ты говоришь, что теперь это твой дом… — он вздыхает. — Тогда я хочу, чтобы ты вел себя соответственно.       Ни-ки резко поворачивает голову, широко раскрыв глаза от неожиданности.       — Научиться понимать, что значит жить здесь. Что значит быть его партнером. Потому что сейчас ты только дуешься в темноте, как забытая игрушка.       Слова больно задевают его. Сильнее, чем Ни-ки мог себе представить… Джей и глазом не моргнул, когда Ни-ки уставился на него, слишком сильно прищурившись.       — Я знаю, что означает эта связь, — прошипел Ни-ки. — Несмотря на то, что у меня не было столько много времени, чтобы уютно устроиться рядом с ним, как у тебя.       О, Ни-ки осознает, что его слова больно ранят. Что он ведет себя неуместно. Что его речи вовсе не походят на речи воспитанных омег. Но ему всё равно.       Потому что в этот конкретный момент он просто ненавидит тот факт, что другой омега вторгается в пространство, предназначенное только для него и Сонхуна. Даже если Ни-ки все еще трудно принять то, как сформировалась их связь, он все равно считает своим долгом защищать и оберегать их дом.       Джей подходит ближе, ровно настолько, чтобы дать понять, что он не боится младшего омеги.       — Перестань относиться ко мне, как к угрозе. Я не твой соперник. Я тот, кто не дает этому дому развалиться на части, пока ты ждешь его, — резко отвечает Джей.       Ни-ки замирает, но только на секунду. Джей не ждет разрешения. Он возвращается к корзине и вытаскивает свернутый свиток.       — Это ежедневный календарь для омег, состоящих в паре в племени. Церемониальные задачи. Ротация работ в общем саду. Когда оставлять ароматические ткани в храме.       — Я не какая-то домохозяйка, — бормочет Ни-ки, скрестив руки.       — Очевидно, — в голосе Джея слышится очевидный сарказм, когда он разворачивает свиток на столе. — Но ты — человек, который теперь делит дом с нашим генералом. И это делает тебя заметным в этом племени. Нравится тебе это или нет.       В помещении воцаряется густая тишина. Настолько, что дышать становится невыносимо.       Джей заканчивает сортировку и аккуратно складывает все в один из ящиков у камина. Он двигается так, как будто делал это тысячу раз. Вероятно, так и есть.       Как раз когда Ни-ки собирается сказать что-то в свою защиту, Джей направляется к двери.       — Я вернусь завтра утром, — говорит он слишком непринужденно. Слишком мягко. — Начнем с подготовки к церемонии помечания запахом. Тебе скоро нужно будет принести жертву на лунном алтаре.       — Я не говорил, что ты можешь вернуться, — Ни-ки открывает рот от удивления.       — Это ещё не твой дом, поэтому мне не нужно твое разрешение, чтобы вернуться, — Джей улыбается слабо, в какой-то степени самодовольно. — Сначала ты должен заслужить своё место.       И на этом старший омега покидает дом… но медовые нотки его запаха остаются вокруг Ни-ки. Напоминание о том, что он — не первый омега Сонхуна. Возможно, он даже не последний…       Ни-ки стоит в наступившей тишине, дрожа от ярости. Или, может быть, от чего-то другого. Чем-то, что подозрительно похоже на стыд. Запах меда все еще слабо витает в воздухе даже через несколько часов после ухода Джея.       Он поворачивается и смотрит на стол, где Джей оставил свиток. Он мог бы порвать его. Но он этого не делает. Это только дало бы омеге больше поводов для нападок на него в будущем.

***

      Стук раздается рано. Слишком рано. Ни-ки едва успел завязать халат на талии, как стук раздался по всему дому.       Он застыл в центре кухни, глядя на дверь. Джей не ждет ответа, конечно же, не ждет. Ключ снова щелкает в замке, как клинок, вытаскиваемый из ножен. Ни-ки сжимает челюсть, когда Джей без стеснения входит в дом. На этот раз он несет маленький глиняный горшок.       Обычная грациозная сдержанность Джея уже раздражает его.       — Я принес медовый корень к утренней трапезе, — мягко говорит Джей, снимая шаль. — Это поможет успокоить твой запах, прежде чем мы начнем.       — Я уже приготовил завтрак, — сердито отвечает Ни-ки.       Джей поднимает глаза, затем следует за взглядом Ни-ки к очагу. Там, неуклюже склонившись над огнем, покоится кастрюля, опасно наклоненная в одну сторону. Внутри пузырится что-то густое.       Это не выглядит съедобным.       — Правда? — мягко говорит Джей. Он старается изо всех сил не обидеть разгневанного омегу еще больше.       — Мне не нужна помощь. Я прочитал свиток, который ты оставил. Я сам могу приготовить подношения, — Ни-ки скрестил руки на груди, надув губы.       Джей моргнул, подошел к камину, наклонился и понюхал кастрюлю. Между ними воцарилась долгая пауза. Ни-ки прекрасно видел, как Джей внимательно изучает его блюдо.       — Ты… варил корень кабачка с горькой тыквой? — спрашивает Джей.       — Да.       — И ты добавил лист клевера?       — Да, — Ни-ки отвечает резко, но капля пота стекает по его виску, пока каждое его действие ждет оценки.       Джей морщится, вытаскивая ложку из кастрюли и помешивая ею жижу. Запах ощущается почти мгновенно — горелый, горький и слегка кислый.       — Листья клевера нейтрализуют смягчающее вещество в корне кабачка. Ты фактически создал клей с привкусом яда.       — Я пытался… — лицо Ни-ки горит от стыда и смущения.       — Пытаться, не прося помощи, — это не смелость. Это неосторожность. Особенно когда ты не знаешь, что, черт возьми, делаешь, — Джей поворачивается, его взгляд острый, но не жестокий.       Ни-ки слегка отшатывается, когда Джей отступает, давая ему возможность дышать.       — Жертвенная трапеза — это не просто еда. Она предназначена для того, чтобы наполнить воздух вокруг алтаря ароматом и символизировать стабильность вашего дома. Племя интерпретирует вкус и запах подобно словам. Сейчас ваша связь воспринимается как кислая, истощенная и на грани разрыва. Наполненная страхом и определенно нестабильная.       Ни-ки испытывает ужасное чувство стыда. Его руки сжимаются в кулаки в знак поражения.       — Я думал, что поступаю правильно, — бормочет он. — Я следовал инструкциям.       — Я знаю. Но ты в новом месте, Ни-ки. Чем раньше ты откажешься от своей гордости, тем быстрее научишься говорить на нашем языке, — на этот раз Джей говорит мягче.       За их спинами потрескивает огонь. На мгновение оба замолкают. Джей поворачивается и начинает вынимать ингредиенты из своего мешка. Он снова не спрашивает разрешения, но почему-то на этот раз его не так сильно задевает.       — Я всё ещё могу помочь, — говорит Ни-ки, теперь уже тише. — Если ты мне покажешь.       Джей смотрит на него. Внимательно изучает его. А потом кивает.       — Хорошо. Но ты всё равно помешиваешь. У меня до сих пор болит запястье от плетения на праздник луны на прошлой неделе.       — А как же мне помешивать? — Ни-ки фыркает, но подходит ближе.       — С терпением. И только по часовой стрелке, — Джей протягивает ему гладкую плоскую каменную ложку.       — …Почему?       — Потому что против часовой стрелки приносит несчастье, — Джей ухмыляется.       — Ты это выдумал, — говорит Ни-ки, закатывая глаза.       Джей наклоняется с улыбкой, которая говорит, что он действительно это выдумал, но не хочет признавать это вслух.       — Может быть. Но ты готов рискнуть проклясть свою связь из-за направления движения ложки?       Ни-ки смотрит на кастрюлю.       Он вздыхает в знак поражения и начинает помешивать… по часовой стрелке, конечно.       На следующий день…       Ткань между пальцами Ни-ки мягче всего, что он когда-либо трогал. Определенно мягче тех тканей, с которыми он работал раньше. Это толстый шелк, пронизанный измельченными волокнами цветов. Его пропаривали под лунным светом, чтобы на нем надолго задерживался аромат кожи.       Джей сидит напротив него, его длинные пальцы ловко работают над тканью, складывая ее с точной, отработанной легкостью. Ни один волосок на его голове не выбивается из прически. Его пальцы двигаются с отточенной точностью, складывая каждую ткань в аккуратные треугольники. Он складывает их, как будто делал это сотни раз.       Ткань скользит между пальцами Ни-ки, как вода, и каждый раз, когда он пытается сложить ее так, как показал Джей, она морщится или скручивается по краям.       — Всегда начинай с края, — инструктирует Джей, не поднимая глаз. — И дыши ровно. Твой запах изменится, если ты будешь раздражен.       «Слишком поздно», — с горечью думает Ни-ки.       Он пробует снова, разглаживая ткань с более медленным выдохом.       Джей, не замечая или намеренно игнорируя нарастающее настроение Ни-ки, продолжает складывать с той грацией, которая приходит только с годами опыта.       — Сонхун любит, когда их складывают по диагонали. Я всегда ругал его, когда он запихивал их в свою дорожную сумку, как будто это какие-то неважные обрывки ткани.       Ни-ки замирает, услышав эту историю. Его пальцы напрягаются при упоминании его альфы.       — Сонхун не любил, как старшие альфы завязывали ароматические ткани узлами, — говорит Джей в разговоре, разглаживая последнюю складку. — Говорил, что так все пахнет агрессией. Он предпочитает диагональную форму — так запах можно легко вдохнуть.       Ни-ки поджимает губы, но не поднимает глаз.       — Верно.       Джей слабо улыбается, полностью погрузившись в воспоминания.       — Видел бы ты его, когда мы были щенками. Всегда в синяках, всегда улыбающийся. Он вступал в драки, чтобы защитить любого, кто был меньше его. Он ненавидел хулиганов. И до сих пор ненавидит. Поэтому юные омеги здесь так его обожают. Он всегда был предназначен для того, чтобы стать воином, — голос Джея становится мягким, сладким и тихим. — Он никогда никого не игнорирует. Запоминает имена, даже тех, кто не представлен и не имеет запаха. Прошлой зимой он нес маленькую Юну на спине через гору, когда она подвернула лодыжку. Она до сих пор хранит плащ, который он ей подарил.       У Ни-ки внутри всё скручивает. Джей тихо смеется, как будто все, что он рассказывает, совершенно не влияет на Ни-ки.       — И даже не пытайтесь с ним сражаться. Это все равно что бороться с зимней бурей. Но после он всегда проверяет ваш пульс. У него нежные руки. Всегда.       Нежные руки. Эти слова вызывают дрожь у Ни-ки. Его горло сжимается, и он с трудом сглатывает слюну.       Джей продолжает, как ни в чем не бывало, игнорируя тот факт, что запах Ни-ки с каждой секундой становится все более кислым.       — Однажды он вынес меня с окраины леса, когда я упал во время второй течки. Не позволил мне идти обратно одному. Он отнес меня до хижины целителя. Не ушел, пока не убедился, что я в безопасности. Всегда осторожен в прикосновениях. Никогда не переступает границы.       У Ни-ки мурашки по коже. Прикосновения.       Он представляет себе, как Сонхун обнимает Джея, несет его на руках. Убаюкивает его. Он воображает, как запах Джея окутывает Сонхуна. Их воспоминания глубоко западают в душу друг друга, как сросшаяся кора деревьев.       Его внутренний омега скручивается внутри, беспокойный и напряженный. Ни-ки ничего не говорит. Он просто смотрит на свою неудачную попытку. Мятый шелк, неровные складки, ни капли его запаха не осталось внутри.       — Он не много говорил о тебе, — бормочет Ни-ки, не успев себя остановить.       Джей удивленно поднимает бровь.       — Я имею в виду, — запинается Ни-ки. — Он не говорил, что ты… омега.       Джей непонимающе наклоняет голову, его выражение лица тяжело разобрать.       — Это действительно имеет значение?       — Нет, — слишком быстро отвечает Ни-ки, но тише добавляет. — Я просто… предполагал, что его ближайший друг будет альфой. Или бетой.       Джей улыбается, пытаясь утешить его.       — Почему?       Ни-ки не отвечает. Он даже не знает, как объяснить, что сказал это только потому, что хотел, чтобы так и было. Чтобы бета или альфа помогали Ни-ки, а не омега.       Потому что омега, который намного старше, мудрее и имеет в десять раз больше опыта, чем Ни-ки, определенно представляет угрозу. Не только для него, но и для новой связи между ним и Сонхуном.       Джей слегка откланяется назад, складывая ещё одну ткань, не глядя.       — Сонхун никогда не заботился о том, что от него ожидают другие. Он выбирает то, что приносит ему душевный покой. Альфа этот человек или нет.       Слова Джея не должны беспокоить Ни-ки, но они беспокоят. Он не хочет душевного покоя. Он хочет быть нужным. Быть желанным настолько, чтобы не оставалось места для других омег. Особенно тех, у которых такие же изащные складки и звонкий смех.       Особенно омег, таких как Джей. Он, который знает о Сонхуне слишком много.       Ни-ки снова молчит, возвращаясь к своей ткани, сжимая пальцы, края которой дрожат под его рукой.       — Ты задерживаешь дыхание, — голос Джея снова нарушает тишину, мягкий, но точный.       Ни-ки медленно выдыхает.       — Твой запах не закрепится, если ты будешь так сжимать пальцы.       Ни-ки заставляет себя вдохнуть, расслабиться. Ткань по-прежнему не складывается правильно.       — Я… — Ни-ки пытается сосредоточиться на ткани перед ним, но его руки внезапно начинают дрожать. — Откуда ты так много знаешь?       — Что? — Джей моргает, застигнутый врасплох.       — Ты говоришь так, как будто… — голос Ни-ки понижается, но в нем слышится острая горечь. 0 Как будто ты знаешь все его стороны. Все его привычки. Каждый его взгляд.       Выражение лица Джея не меняется, но что-то в его глазах изменяется.       — А разве не должен? — мягко спрашивает он. — Он мой друг. Мой лучший друг.       — Но он мой партнер, — голос Ни-ки дрогнул на последнем слове. Гнев и разочарование хлынули наружу, прежде чем он смог их сдержать. — И ты знаешь о нем больше, чем я. Все знают. Все омеги. Они любят его. Они получают частички его. А я…       Джей молчит. Ни-ки опускает глаза. Его запах снова становится кислым, резко пахнущим разочарованием и ненавистью к себе.       — Я даже не знаю, какую форму ткани он любит, — наконец шепчет Ни-ки.       Джей сначала ничего не говорит. Тишина кажется эхом собственных неудач Ни-ки.       Когда Джей наконец заговорил, его голос был мягче, чем когда-либо.       — Ни-ки… ты ещё не обязан знать всего.       — Я должен, — бормочет Ни-ки, яростно вытирая глаза. — Мой омега хочет… хочет быть хорошим. Но я не был воспитан таким образом. Я не был обучен ничему из этого. А Сонхун заслуживает кого-то, кто уже умеет все. Не кого-то, кто учится в его отсутствие. Не кого-то, кто не знает, как готовить эти дурацкие блюда или выполнять дурацкие ритуалы.       Джей откладывает тряпку и подходит ближе. Ни-ки напрягается, но не отстраняется… по крайней мере, пока.       — Ты не укрепишь связь с помощью идеальной складывания одежды или храмовых церемоний, — говорит Джей тихим голосом. — Ты узнаешь человека, живя рядом с ним. Деля с ним холодные ночи. Неловкие паузы. Неудачи.       — Тогда как ты стал так близок с ним? — Ни-ки поворачивается, быстро моргая.       — Я так никогда и не стал, — Джей улыбается, но в его улыбке теперь есть оттенок грусти.       Ни-ки замирает. Он не дышит. Не двигается.       — Я всегда был рядом с ним. Но никогда вместе с ним. Он любит меня, но никогда не хотел меня, — Джей поднимает на него взгляд. Ни-ки ясно понимает смысл его слов. «Но ты… он выбрал тебя. Не имея понятия об обычаях твоего племени. Даже не зная, каким омегой ты станешь или кем ты на самом деле являешься. Хоть ты считаешь, что то, как он пометил тебя во время гонки, варварски и нетрадиционно. Он действительно не знает о тебе почти ничего, кроме твоего подтипа. И все же… он выбрал тебя. Из всех он выбрал тебя. Так и случилось.       Между ними на несколько минут воцарилась глубокая тишина, пока Ни-ки осмысливал то, что только что сказал Джей.       — Он никогда не должен был участвовать в забеге, — Джей вздыхает. — Он говорил мне об этом снова и снова на протяжении многих лет. Поэтому, когда я узнал, что Субин внес его имя в бюллетень, я был шокирован… а потом понял, что он, должно быть, нашел кого-то особенного, кто заставил его так быстро изменить свое решение. И, конечно же, через пару дней он появился с тобой на спине.       Тишина воцаряется во всей комнате. Джей вздрагивает, замечая, насколько неловкой стала ситуация. Но он все же пытается продолжить урок.       — Теперь сложи. По диагонали. Вот так. Сначала пропитай запахом центр. Затем сложи снаружи, — Джей снова осторожно направляет руки Ни-ки к ткани.       — Зачем? — Ни-ки моргает в замешательстве.       — Чтобы альфа мог развернуть его и почувствовать твой запах сильнее всего в центре, — Джей слабо улыбается ему.       Ни-ки моментально и невольно краснеет. Он отдергивает руки и теперь торопливо сам поправляет ткань. Все еще неровно. Все еще неидеально.       Джей не давит.       — Ты научишься, — говорит Джей вместо этого. — Со временем.       Пальцы Ни-ки повторяют движения, теперь медленнее. Более осторожно.       — И дыши, — инструктирует Джей.       На этот раз, когда он выдыхает, запах становится приятным. Немного неуверенным. Но спокойным.       Запах начинает впитываться в ткань. Впервые с тех пор, как Сонхун ушел, Ни-ки не чувствует, что стены давят на него. Он по-прежнему не любит Джея. Но и не ненавидит его.       По крайней мере, больше не ненавидит. Ни-ки даже не успевает закончить складывать последнюю ткань, как Джей снова заговорил.       — Завтра будет Церемония подношения Луне.       — …Что? — руки Ни-ки замирают на полусгибе ткани.       — Она проводится каждый лунный цикл. Все омеги, у которых есть пара, приносят свои подношения на общий алтарь. От тебя ожидают участия, — Джей с тем же непринужденным спокойствием сворачивает новый отрезок шелка, его тон обманчиво спокойный.       — Нет, — бормочет Ни-ки, растерянно моргая. — Я не могу.       — Нет? — Джей поднимает бровь.       — Нет, — Ни-ки резко встает, слегка размахивая руками. — Я ни за что не буду этого делать.       — Это основополагающая традиция. Твоё жертвоприношение запахом укрепляет твое положение как помеченного омеги. Племя относится к этому серьезно.       — Мне плевать, насколько серьезно они к этому относятся, — резко отвечает Ни-ки, сердце его бьется как сумасшедшее. — Ты хочешь, чтобы я стоял перед всем племенем, пока незнакомцы принюхиваются ко мне и судят, достаточно ли я хорош, чтобы быть омегой Сонхуна? Ни за что!       Джей долго смотрит на него, его взгляд невозможно прочитать.       — Дело не в том, достаточно ли ты хорош. Дело в принадлежности.       — Я не принадлежу! — слова вырываются громче, чем он хотел, грубо и уязвимо. Голос Ни-ки понижается. — Здесь все это знают. Вы все смотрите на меня, как на какого-то чужака, которому повезло получить партнера, которого он не заслуживает. Все омеги смотрят на меня, как на фрика или как на того, кто украл то, что должно было принадлежать им!       — Это неправда, — — говорит Джей, тоже вставая.       — Это правда, — слова Ни-ки жгут горло. — Я не мягкосердечный. Я не мурлычу. Я не трепещу, как омеги, которые хихикают каждый раз, когда мимо проходит Сонхун. Я не умею готовить и выполнять эти ритуалы. Вы все знаете его много лет. Вы знаете, как себя вести. Как одеваться. Как говорить так, как это племя ожидает от омеги. Я не такой. Меня не так воспитывали. Все, что я умею, — это шить и пришивать ткани!       — Никто не просит тебя меняться, — взгляд Джея становится острее.       — Разве нет? Разве не в этом все дело? Ароматические ткани, обязанности у очага, техники складывания, кулинария, садовый этикет… — Ни-ки горько смеется.       — Нет, — перебивает Джей. Его голос теперь спокоен, но тверд. — Мы просто хотим, чтобы племя уважало тебя.       Ни-ки замолкает. Джей подходит ближе.       — Ты связан с Сонхуном. Генералом. Это делает тебя значимым. Омеги шепчутся, да. Они представляют, каково быть на твоем месте. Если бы он выбрал их. Ты думаешь, что Подношение Луне не имеет политического значения? Это самый громкий способ заявить, что связь закреплена. Что сердце Сонхуна — и его чутье — уже выбрали тебя. Я делаю это, чтобы ты мог укрепить свою роль его омеги. Чтобы не было больше сомнений… чтобы все знали, что ты его.       Ни-ки слегка приоткрывает губы, но слов не произносит.       — Хочешь, чтобы они перестали относиться к тебе как к пустому месту? Тогда встань у алтаря. Пусть они почувствуют твой запах и вашу связь. Пусть они точно знают, кто ты и кому принадлежишь», — Джей тихо выдыхает.       Омега Ни-ки беспокойно шевелится внутри него. Все еще раненный. Все еще неуверенный.       — Я не готов, — говорит Ни-ки, теперь уже тише.       — Никто никогда не готов, — отвечает Джей, более мягко и тихо. — Но ты не будешь делать это в одиночку. Я буду рядом. И когда Верховный Жрец назовет твое имя, ты подойдешь с высоко поднятой головой. Ты позволишь им увидеть тебя. Всего тебя.       Наступает долгая тишина.       — …Они нас оценивают? — наконец бормочет Ни-ки, скрестив руки на груди, пытаясь спасти свою гордость. — Типа… они держат маленькие карточки с цифрами или что-то в этом роде?       Джей действительно смеется над этим.       — Нет. Но если бы они это делали, ты все равно получил бы десять баллов.       Ни-ки борется с желанием закатить глаза, но Джей уже движется к камину, чтобы достать церемониальные ткани. Он бросает одну Ни-ки.       — Помойся сегодня вечером. Дважды. Никаких дополнительных ароматов. И не ешь чеснок. Его запах впитывается в кожу.       Ни-ки ловит ткань с возмущением, ворча под нос. Тем не менее… на этот раз он не спорит с приказами Джея. Церемониальная ткань слишком плотно прилегает к коже Ни-ки.       Она сделана из шелка, сшитого вручную, окрашена в бледно-лунный цвет и мягкая на ощупь. Ткань слабо мерцает в свете раннего заката, символизируя сдержанность, статус, презентабельность. Но Ни-ки чувствует только то, насколько он обнажен под ней. Его железы, выделяющие запах, остаются открытыми на шее и запястьях по задумке.       Он сглатывает подкатившую к горлу желчь, когда звучат барабаны.       — Держись поближе, — шепчет Джей, идущий рядом с ним. — Дыши медленно.       Ни-ки не отвечает.       Они идут бок о бок к открытой площадке на деревенской площади, где уже начинается Церемония подношения Луне. В каждом углу алтаря светятся янтарные огненные чаши. В воздухе витает запах ладана. Травы и цветочные масла используются для нейтрализации воздуха, прежде чем его заполнит запах омеги.       Когда они приближаются к площади, все поворачивают головы в их сторону.       Ни-ки чувствует это как жар, ползущий по коже. Десятки взглядов. Некоторые любопытные, другие холодные, а большинство острые, как лезвия. Затем раздаются шепотки.       — Это он?       — Я думал, он будет… милее.       — Он похож на щенка, который заблудился и случайно связал себя узами любви.       Джей и глазом не ведет. Ни-ки изо всех сил пытается подражать ему, но его руки не перестают дрожать, скрытые под тканью рукавов.       — Почему генерал Сонхун выбрал мужчину-омегу? — бормочет кто-то из-за веера из павлиньих перьев.       — Женщины-омеги более плодовиты. Эта связь, вероятно, уже распадается.       Ни-ки начинает идти неувереннее. Но, по крайней мере, Джей рядом, чтобы мягко подтолкнуть его вперед.       — Он из южного племени, верно? Мунстрак? — шипит другой голос. — Того, где нет настоящих альф?       — Пятьдесят омег на одного альфу, — раздается ответ, пропитанный презрением. — Не настоящее племя. Просто деревня ремесленников. Я слышал, что они просили Сонхуна о защите во время засухи.       Ни-ки едва ли не ахает, услышав это. Он знает, что это ложь, но на секунду не может не поверить в эти злобные комментарии.       — Не обращай на них внимания. Их слова не имеют значения, — Джей не смотрит на него, но его голос низкий и твердый.       Ни-ки едва слышит его.       — Говорят, что он раньше шил.       — Шил. Ты можешь в это поверить? Это всё, что он умеет — держать в руках иголку и нитки. Он не имеет ни малейшего представления о том, как готовить или быть настоящим омегой.       — Как такой человек может заслужить право на метку?       Эти слова ранят больнее всего.       У Ни-ки саднит горло. Щеки горят. Каждый шаг к алтарю кажется погружением в яму, из которой он не сможет выбраться.       Это не просто церемония. Это испытание.       Джей мягко протягивает руку и поправляет шелк на запястье Ни-ки, молчаливый жест. Это не утешает его. Не совсем. Но это лучше, чем осуждающие взгляды.       Высший жрец стоит в центре алтаря, с закрытыми глазами, подняв руки.       — Ни-ки, — говорит он глубоким, гулким голосом. — Помеченный омега генерала Пак Сонхуна, пожалуйста, шаг вперед.       Ноги Ни-ки подкашиваются, но он каким-то образом умудряется двигаться самостоятельно. Джей останавливается у подножия алтаря, не произнося ни слова. Только короткий, строгий кивок.       Ни-ки медленно поднимается по ступенькам в одиночестве. Не спеша. Ветер меняется, и ладан догорает.       Жрец выходит вперед и разворачивает бледно-белую ткань, покрывающую камень алтаря. Ни-ки стоит рядом, сердце его колотится в груди. Затем медленно он достает сложенную ткань несущую его аромат, которую он сделал накануне вечером. Она сложена по диагонали, так же, как показал ему Джей. Его аромат, такой же уязвимый и незащищенный, как его кожа, пропитывает ткань, когда он разворачивает ее и кладет на алтарь.       Воздух меняется, и слышны тихие шепоты. Вероятно, теперь они могут почувствовать его запах. Или любые эмоции, которые Ни-ки излучает в этот момент.       Племя явно обучено этому. Они умеют интерпретировать запахи как язык. Они могут прочитать эмоциональную стабильность, глубину связи, здоровье омеги, его инстинкты и самодисциплину по простой пропитанной запахом ткани.       Ни-ки стоит, застыв, сгорая от стыда.       Что, если он не достаточно силен? Что, если они чувствуют его обиду, его неуверенность? Вдруг они читают разбитые кусочки его души? Эти вопросы кружатся в его голове, а ладони потеют.       Шепот, кажется, затихает, но Ни-ки не знает, это его воображение или нет.       Однако он определенно не может игнорировать, насколько густым становится воздух вокруг него.       Или насколько сильным становится запах.       Он не чистый. Не нежный, как храмовые розы. Но он насыщенный и многослойный, со сложной структурой. Это смесь цветущей тоски, свежей ткани и пропитанной дождем земли. Аромат несет в себе горечь расстояния и боль желания. Но за всем этим стоит Сонхун.       Он пахнет Ни-ки и Сонхуном.       В основном потому, что чем больше Ни-ки беспокоится, тем сильнее его запах распространяется, как тепло, пронизывающее шелк.       В нем запечатлен отпечаток его альфы. Это видно всем. Это безошибочно. Некоторые шепоты тихие.       Не все. Но некоторые. Жрец шагает вперед, касается ткани и слегка кланяется.       — Связь крепка, — объявляет он без дальнейших обсуждений.       Всё заканчивается за минуту.       Ни-ки вынужден спускаться по ступенькам, не уверенный, как он всё ещё стоит на ногах. Но когда он наконец доходит до Джея, старший омега улыбается ему и передает ему что-то маленькое.       Оно завернуто в ткань, как сверток. Не тяжелое, но и не легкое, как перышко.       — Это подарок, — просто объясняет Джей. — От него. Пришло сегодня утром.       Ни-ки быстро хватает его дрожащими руками.       Ему не нужно открывать его, чтобы понять, что внутри. Определенно письмо. От Пак Сонхуна.       В доме царит полная тишина. Джей ушел немного раньше, не обсуждая с ним ничего особенного.       — Ты хорошо поступил, — просто сказал он, прежде чем поставить на стол крытую миску с остатками еды. Вареные овощи, немного рыбы, немного сладкого ячменя, который Ни-ки однажды сказал Джею, что ему нравится.       Затем, как всегда, Джей ушел, не дожидаясь благодарности. И теперь в доме остался только он.       Один. С запечатанным письмом на столе. Небольшой вышитый талисман. И полоска ткани, сложенная по диагонали. Запах Сонхуна пропитал ее настолько сильно, что Ни-ки едва не упал на колени.       Ни-ки не трогал эти вещи с тех пор, как Джей аккуратно положил их на стол. Письмо лежит в центре стола, аккуратно сложенное и перевязанное алой нитью. Это официальный знак запечатанной корреспонденции в этом племени. Есть также маленькая прессованная восковая печать, которая держит его закрытым. На конверте четко отпечатан герб Сонхуна: два скрещенных пера, окруженные пламенем.       Он подходит к столу, скрестив руки и сжав челюсть. Он сильно нервничает и ходит по комнате взад-вперед.       Он садится. Затем снова встает. Омега смотрит на письмо, как будто оно в любой момент может обратиться к нему. Но, конечно, такого не происходит.       Он не знает, почему так боится его открыть. Возможно, потому что сегодня всё в племени кажется настоящим испытанием. Или всё из-за того, что Ни-ки сомневается, не является ли это письмо еще одним испытанием.       — А что, если это просто инструкции? — бормочет Ни-ки себе под нос. — Или список обязанностей. А может благодарственная записка за участие в публичном судном дне моего племени?       Он смеется себе под нос, нервничая. Но на самом деле это звучит глупо. Уныло.       Наконец, Ни-ки заставляет себя сесть за стол. Он позволяет своим пальцам скользить по красивому воску, но не трогает его и не ломает.       Он чувствует, как его внутренний омега зашевелился внутри него. Беспокойный. Мягко настойчивый.       — Еще нет, — говорит себе Ни-ки. — Я не могу. Я не готов.       Но его внутренний омега не согласен. Он скулит, тихо и печально. Как будто знает что-то, что Ни-ки не хочет признавать. Вероятно, потому, что прошло уже несколько дней с тех пор, как запах Сонхуна коснулся его кожи. Несколько дней с тех пор, как Ни-ки в последний раз слышал его голос. Или касался его рук. Его тепла.       Ткань, присланная его альфой, старая. Прохладная. Не теплая. Не такая, как Ни-ки хотел бы. Омега внутри него мягко царапает его ребра.       «Просто открой его. Пожалуйста, открой. Он наш. Он нам нужен».       Но нервы берут верх. Ни-ки отодвигает стул и снова встает. Потом садится.       Встает. Потом садится. Снова. Он повторяет это ещё как минимум десять раз.       — Боже, — бормочет Ни-ки, проводя рукой по лицу. — Ты жалок.       «Да, ты жалок!» — шепчет ему в ответ его омега. «Ты только причиняешь боль себе. Причиняешь боль нам!»       Ни-ки закрывает глаза, прижимая ладони к векам. Горло горит.       А что, если это просто приказ? Что, если там сказано, что я должен стать лучше? Что я делаю слишком много ошибок? Что приготовленная мной ткань с ароматом оказалась удовлетворительной, а церемония — просто формальностью?       Он так устал от неизвестности. Устал от того, что его оценивают, наблюдают и обсуждают.       И ещё больше ему надоело молчание единственного человека, который должен облегчить все это.       Омега внутри него нетерпеливо рвется наружу. Через несколько секунд руки Ни-ки разрывают печать. Его руки дрожат, когда он разворачивает пергамент. Запах распространяется в воздухе, прежде чем он успевает его заглушить. Он густой, насыщенный, полностью открытый. Но Ни-ки не заботится об этом. Не сейчас, когда он разворачивает письмо. И не тогда, когда он читает первое предложение.

Моему омеге,

Для Ни-ки,

Если быть честным я не уверен как начать письмо. Я не знаю, что сказать. Я даже не уверен получишь ли ты это письмо до церемонии Подношения Луне, но надеюсь, что Джей отдаст его тебе без лишних вопросов. Ты уже наверное знаешь о нем…

он любит вставлять свои пять копеек. Он не умеет держать язык за зубами.

А из-за этого становится неловко.

В общем.

Я ума не приложу как пройдет церемония. Но я смею надеется, что ты не придерживаешься мнения будто ты проходишь через неё один.

Я уверен, что тебе пришлось пережить и выдержать взгляд тех, кто всё ещё осуждает нашу связь. Хотел бы я защитить тебя от них.

Я ужасно расстроен тем фактом, что не рядом с тобой. Терпеть не могу, что могу отправить тебе только письмо, а не вернуться к тебе.

Наша связь… я знаю она совсем новая. Определенно неожиданная. И возможно нежеланна.

Я не могу закрыть глаза на это. Если бы не гонка, если бы не выбор между смертью и меткой, ты бы не выбрал меня.

И я не могу винить тебя за это.

Но я выбрал тебя. Не потому что должен, а потому что хотел. Даже если это неправильно. Несмотря на то, что мы не обменялись более чем пятью предложениями до того, как всё случилось. Хоть в твоих глазах и застыл страх, когда всё закончилось.

Я задумываюсь о том знаешь ли ты, что эта связь значит для меня

Я и не ожидаю, что тебе будет комфортно после случившегося. Если честно, мне тоже некомфортно. Но я твердо уверен, что наша связь выдержит испытания. Хотя я всё еще пытаюсь понять, что она значит.

Прости. Начало выходит таким эмоционально тяжелым.

В общем, я хотел сказать, что всё идёт не по плану.

Мы думали, что группа налетчиков небольшая. Я предполагал, что это раздробленное племя. Оказалось всё не так.

Теперь они объединились и очень хорошо организованы. Мы не знаем, как и почему. Вчера мы едва не потеряли один из наших внешних патрулей. Потерь не было, но они попали в засаду.

Я должен был вернуться в течение недели, но, возможно, не смогу. Всё может затянуться на две недели. Или больше.

Я постараюсь прислать больше новостей, но если я этого не сделаю, это не значит, что произошло что-то плохое. Это просто означает, что мы углубились во внешний хребет и связь ограничена.

Я все время думаю, что должен сказать что-то более приятное. Что-то о твоем запахе или голосе. Или о том, как я проснулся сегодня утром и потянулся рукой, ожидая найти тебя рядом.

Но я не хочу притворяться, что мы уже на этом этапе.

Я не хочу еще больше запутывать тебя.

Я хочу заслужить твое доверие и укрепить нашу связь…

Пожалуйста, помни, что тебе не нужно идеально складывать одежду, чтобы быть моим.

Ты уже мой.

Если ты скучаешь по мне, даже немного… знай, что это чувство взаимно.

Позаботься о доме.

Я знаю, что ты не любишь Джея, но позволь ему помочь тебе, даже если он тебя раздражает.

До скорой встречи,

— PSH

      Ни-ки лежит, свернувшись калачиком под шерстяным одеялом на кровати. Остатки еды лежат нетронутыми на столе, а огонь в камине угас до слабых углей. Стены больше не кажутся удушающими, но и комфортными их тоже не назовешь.       Ни-ки не зажег ни одну из ритуальных свечей, которые Джей оставил для него на столе. Их должно быть три — одна для связи, одна для очага, одна для рода. Джей объяснил это ранее своим обычным спокойным голосом, но Ни-ки не хватает сил притворяться, что ему это интересно.       Не сегодня. Даже если свечи должны помочь справиться с отсутствием партнера.       Прошло уже несколько часов с тех пор, как Ни-ки открыл письмо. Слова вертятся в его голове, но так же и шепотки, которые не дают ему покоя. Слова «недостаточно», «не то племя», «не то тело», «не тот тип омеги» эхом раздаются в его голове.       И всё же… Письмо.       Оно всё ещё сложено, но теперь лежит в его руках, как нечто священное.       Ни-ки уже прочитал его ещё раз, дрожа и плача, как идиот. Но вот он снова лежит под одеялом, свернувшись на холодной стороне кровати, пока лунный свет проникает через щели в окне.       Ткань, пропитанная запахом Сонхуна, заправлена под его подбородком. Он сжимает ее, как ребенок держит игрушку. Даже если Ни-ки не хочет этого признавать… ему это нужно. Ему был нужен запах его альфы.       Ни-ки снова осторожно и медленно разворачивает пергамент.       »…Если бы не гонка, если бы выбор не был между мной или смертью, ты бы не выбрал меня…»       Ни-ки медленно моргает, большим пальцем касаясь этой единственной фразы.       Он не понимает, как Сонхун узнал или почувствовал. Может быть, потому что Ни-ки не смотрел ему в глаза с тех пор, как они стали парой. Возможно, потому что Ни-ки вздрогнул, когда он впервые прикоснулся к нему после этого. А может быть… может быть, потому что альфа тоже чувствует эего эмоции через связь.       И всё же Ни-ки перечитывает следующую фразу снова и снова, как сломанный CD-плеер.       »…Я выбрал тебя. Не потому, что должен был. А потому, что хотел».       Горло Ни-ки снова сжимается.       «Не потому, что он должен был. Не потому, что я просто был рядом.»       А потому, что Сонхун хотел.       Омега Ни-ки двигается глубоко внутри, издавая мягкий, жалобный звук, похожий на тихое мурлыканье, доносящееся из его груди. Тихий, почти инстинктивный стон вырывается с его губ, прежде чем он успевает его остановить. На этот раз не от боли.       От тоски.       — Я тоже не хотел этого, — шепчет Ни-ки, глазами прослеживая каждый изгиб идеального почерка Сонхуна. — Но я бы не выбрал никого другого.       Никто ему не отвечает. Слышен только тихий скрип старых балок и запах изношенного шелка и лесного ветра. Запах Сонхуна слабо витает на ткани, которую сжимает Ни-ки.       Его омега вздыхает внутри него. Недовольный. Не полностью успокоенный.       Но больше не сопротивляющийся.       Ни-ки крепче сжимает ткань с запахом, закрывая глаза. Он не чувствует себя цельным. Он не чувствует себя сильным. Но сегодня ночью он ощущает связь. Она кажется ломкой и странной, все еще наполовину сшитой. Но она определенно есть. Определенно присутствует.       Ни-ки засыпает с письмом, прижатым к груди, и запахом Сонхуна под подбородком.       Впервые с момента забега ему ничего не снится. Его сон спокойный.

На следующее утро…

      Джей приходит сразу после рассвета.       Утренний туман еще не рассеялся с полей, когда он входит в дом. Он открывает дверь ключом, который дал ему Сонхун. Он не беспокоится о том, чтобы объявить о своем присутствии, потому что знает, что Ни-ки еще не встал. Особенно после прошедшей церемонии.       Чего он не ожидает, так это найти на столе нетронутую миску с едой с прошлой ночи. Крышка слегка сдвинута, как будто ее даже не открывали. Пар давно испарился.       Джей хмурится в замешательстве, потому что это означает, что Ни-ки вообще не ел.       Он бесшумно проходит по коридору к спальне и останавливается в дверном проеме.       Ни-ки свернулся калачиком на дальнем конце кровати, небрежно укрывшись одеялом, одной рукой прижимая к груди смятый кусок пергамента. Другая рука сжимает полоску шелка. Это ткань с запахом Сонхуна. Он держит ее так крепко, что Джей видит напряжение в его суставах даже во сне. Ни-ки хмурит брови, его губы приоткрыты, как будто он погружен в какой-то хрупкий, личный сон.       Джей тихо вздыхает.       — Ты такой забавный, — он не говорит это не в плохом смысле. Скорее, с нежностью.       Джей стоит ещё несколько секунд, а затем решает войти в комнату. Он осторожно касается лодыжки Ни-ки. В конце концов, его цель — не напугать бедного омегу.       — Вставай, — ворчит Джей, но Ни-ки не шевелится. — Ни-ки. Вставай. Начался новый день, а ты уже опаздываешь в соответствии с моим расписанием, — он пробует ещё раз, на этот раз более решительно.       Из кучи одеял доносится сонный, раздраженный стон.       — Сонхун был бы в неловком положении, узнав, что его партнер голодает в собственном доме, — продолжает Джей, беззаботно потягивая за одеяло. — Ты слишком худой для своего роста. Честно говоря, как ты вообще держишься на ногах, если почти не ешь?       — Я не… — голос Ни-ки дрожит, когда он садится, с растрепанными волосами и красными, опухшими глазами. Он моргает, глядя на Джея, явно дезориентированный.       — Похоже, ты всю ночь мучился во сне, — говорит Джей, поднимая бровь.       Ни-ки не отвечает, но его пальцы по-прежнему крепко сжимают письмо. Джей бросает на него взгляд, но ничего не говорит. Он знает, что лучше не давить.       Вместо этого он поворачивается и направляется обратно на кухню.       — Одевайся. Я разогреваю завтрак.       Десять минут спустя Ни-ки входит в главную комнату, закутавшись в одну из туник Сонхуна. Она висит на нем свободно, скрывая его фигуру. Джей уже поставил на стол тарелку с яйцами, рисом и жареным овощами, а также чай, заваренный так, как нравится омегам — легкий, с цветочным ароматом, успокаивающий.       По крайней мере, он надеется, что Ни-ки тоже понравится. Ни-ки — сложный омега, и Джей может сделать только то, что в его силах.       Ни-ки садится без слова.       Он не приступает к еде сразу же. По крайней мере, до тех пор, пока Джей не поднимает вопросительный взгляд на него.       Ни-ки поднимает глаза, вздыхает и наконец берет ложку в руку. Джей удовлетворенно хмыкает и возвращается к вытиранию столешницы.       После нескольких минут тихого жевания тишину нарушает голос Ни-ки.       — …Можно мне написать ему ответ? — шепотом спрашивает он.       Джей замирает. Он медленно поворачивается, и его взгляд смягчается, когда он видит едва заметную надежду в выражении лица Ни-ки. То, как тот уставился на стол, не смея поднять глаза.       Он не спрашивает, можно ли ему. А интересуется, следует ли ему.       Уместно ли это. Приветствуется ли это. Хочет ли Сонхун вообще получить ответное письмо от него.       Джей пересекает комнату двумя шагами, опирается бедром о стол и смотрит на молодого и неопытного омегу.       — Конечно, можешь, — мягко говорит Джей. — Ты его партнер. Не гость.       Ни-ки медленно моргает, как будто пытается поверить его словам.       Джей достает из сумки чистый лист пергамента, перо и маленькую бутылочку с чернилами. Он пододвигает их по столу, не давая Ни-ки даже подумать о том, чтобы передумать.       — Напиши, что хочешь, — добавляет он, теперь уже более мягким голосом. — Даже если тебе неловко. Особенно если это что-то неловкое. Он это оценит.       Ни-ки смотрит на чистый пергамент, чувствуя, как сжимается его грудь. Затем кивает. Джей улыбается мимолетом, прежде чем отвернуться.       — Доедай. После этого я научу тебя, как правильно стирать белье. Сонхун может быть и генерал, но он потеет, как и любой другой мужчина. Ты не дашь ему одеть одежду, пропитанную твоим запахом, если она не будет чистой.       За его спиной раздается стон, за которым следует легкий скрежет ложки о миску.       Но всё же, когда Джей оглядывается, в глазах Ни-ки мелькает что-то похожее на надежду. Омега выглядит уставшим. Неуверенным. Но он выглядит живым.       И, может быть, это первый шаг, который нужно сделать Ни-ки. Он должен ответить… даже если это будет всего одно предложение.       Пергамент пролежал перед ним почти час, прежде чем он прикоснулся к чернилам.       Джей уже давно ушел на улицу, ворча что-то о том, что нужно набрать воды из колодца. Но на самом деле Ни-ки понимал, что он ушел, чтобы дать ему время, после того как заметил, что омега почти сорок пять минут смотрит на бумагу.       В доме тихо, солнце согревает своими лучами, за открытыми окнами щебечут птицы, но внутри помещения Ни-ки сидит, сгорбившись за столом. Он смотрит на чистый лист, как будто тот может отругать его за неправильно сказанное слово.       Наконец он набирается смелости и окунает перо в чернила. Но не пишет.       «Что я вообще должен сказать?» — думает Ни-ки про себя.       Он никогда раньше не писал писем, уж точно не кому-то вроде Сонхуна. Генералу. Своему партнеру. Человеку, видевшему войну и ведущему за собой других, который может противостоять альфам, в три раза превосходящим его по размеру, и всё равно побеждать.       Что можно написать такому человеку? Что написать своему альфе, когда ваша связь родилась из необходимости выживания, а не из ухаживания?       Он стучит концом пера по столу, раз, два, затем, наконец, выдыхает и начинает.

Сонхун,

Джей сказал мне, что я могу написать тебе письмо в ответ. Поэтому я пишу тебе ответ.

Честно говоря, я не знаю, что сказать или каких слов ты от меня ожидаешь. Всё кажется… странным. Не в плохом смысле. Просто всё для меня в новинку.

Определенно непривычно.

Джей учил меня множеству традиций твоего племени. То, что я скорее всего должен был знать еще будучи подростком, но не знал до сих пор.

Знаешь почему? Я был слишком занят шитьем, чтобы заботится о чем-то другом. Видимо, теперь это аукнется мне, потому что я часами слушал и учился стирке, правильному складыванию ароматических салфеток, украшению алтаря и многому другому…

Джей говорит, что я складываю словно человек, который злится на ткань. Я ответил ему, что это так. Я не злюсь на ткань… Думаю, я не совсем понимаю, почему я так себя чувствую…

Церемония прошла нормально, я думаю. Жрец не сказал ничего плохого. Он сказал, что узы крепки. И люди… перестали шептаться, когда услышали это. По крайней мере, в большинстве своем. Я не думаю, что они перестанут совсем, но, может быть, они перестанут думать, что я обманом заставил тебя пометить меня.

А ещё, Джей говорит, что мне нужно больше есть. Видимо, быть высоким и «худым как палка» не очень хорошо сочетается с представлениями о настоящим омеге. Он говорит, что теперь принимает это на свой счет. Ты знаешь, какой он…

Такой драматичный.

      Ни-ки смотрит на наполовину законченное письмо.       Он откладывает перо. Всё в порядке, не так ли?       Вежливо. Информативно. Слегка забавно. Он ни о чем не просит, не даёт понять, что в отчаянии. Оно держит Сонхуна на расстоянии вытянутой руки, что дает ощущение безопасности.       «Это всё?»       — Что? — Ни-ки моргает.       «Это всё, что ты собираешься сказать своему партнеру?» — его внутренний омега фыркает, шагая где-то глубоко в его груди. «Ты действительно думаешь, что он что-то почувствует, прочитав этот прохладный отчет о стирке?»       — Это не отчет о стирке. Я просто рассказываю о своем дне.       «Ты не говоришь ему всей правды».       — Я осторожен. Это другое.       «Нет, ты трус».       Ни-ки хмуро смотрит на пергамент.       — Что ты хочешь, чтобы я написал? «Пожалуйста, вернись, мне одиноко, я скучаю по тому, как твоя рука коснулась моей в той комнате, где мы впервые встретились, прежде чем случайно стали парой во время брачной гонки?»       «Да. Именно это».       — Ни за что.       «Тогда хотя бы скажи, что скучаешь по нему».       — Я даже не знаю его целиком и полностью.       «Думаешь, мне есть до этого дело? Я всё равно скучаю по нему. Скучаю по его запаху. Скучаю по его спокойствию и голосу, хотя мы только два раза засыпали рядом с ним».       — Это смешно.       «Это правда.»       — Я не собираюсь вываливать кучу странных чувств на человека, у которого и так достаточно проблем. Война. Налетчики. Ответственность.       «Он твой альфа.»       Ни-ки выдыхает, напряженно и с разочарованием.       «Ты всё время говоришь, что эта связь не была выбором», — теперь его омега говорит мягче. «Но это не так. Мы его. И мы чувствуем это — боль, влечение. Перестань притворяться, что это не реально, только потому, что это доставляет проблемы. Ты не мог перестать думать о нем с того момента, как встретил его в Мунстрак. Так что перестань притворяться, что связь была навязана… особенно, когда ты мечтал о нем еще до того, как он пометил тебя».       Ни-ки опирается локтями на стол и опускает голову на руки.       — …Терпеть не могу, когда ты прав.       «Я знаю».       Наступает долгая пауза. Полная тишина. Затем Ни-ки медленно снова берет перо. Кончик пера зависает над пергаментом на секунду, а затем движется.

Я планировал закончить письмо на этом.

Но мой омега раздражает меня и говорит, что я не должен заканчивать писать, не сказав тебе правду. Он говорит, что я трус. Что я притворяюсь, будто мне всё равно, хотя на самом деле это не так. Думаю, он прав.

Он говорит, что я должен написать что-то правдивое…

Так что…

Я скучаю по тебе.

Я не думал, что буду. Я не ожидал этого. Но я скучаю.

Кровать слишком большая без тебя.

В доме так тихо.

И меня расстраивает то, как я всё время смотрю на дверь, надеясь, что ты войдешь в неё, хотя знаю, что этого не произойдет… по крайней мере, пока.

Надеюсь, ты в безопасности.

Я очень надеюсь, что ты не задержишься на две недели.

Я надеюсь… что ты скоро вернешься.

— Ни-ки

      Ни-ки снова кладет перо, боль в груди наконец-то немного стихает.       Его омега самодовольно подталкивает его изнутри. «Так намного лучше».       — Да» — бормочет Ни-ки под нос. — Да. Лучше.       В итоге он перечитывает письмо три раза, каждый раз пытаясь решить, не разорвать ли его и начать заново. Но последние строки словно распутывают узел в его груди. Даже если он чувствует себя уязвимым, он не желает лгать — не Сонхуну. Больше не желает.       Тем не менее, последняя часть письма заставляет его покраснеть.       Он аккуратно складывает пергамент и дрожащими пальцами запечатывает его.       Затем Ни-ки тихо уходит в комнату.       Он достает одну из рубашек, которую носил ранее — мягкий лен, слегка помятая — и снова оставляет на ней свой запах, позволяя ему полностью проникнуть в ткань. Она теплая, как он сам. Знакомая. Он немного колеблется, прежде чем достать из кучи белья еще одну рубашку, которую носил дольше и ближе к коже. Он не осмеливается отправить ее целиком.       Но он отрывает кусок от рукава, аккуратно обрезает его и кладет в конверт вместе с письмом.       Джей возвращается как раз в тот момент, когда Ни-ки выходит, покрасневший, но спокойный, держа в руках письмо и рубашку.       Он ничего не говорит. Просто протягивает их обеими руками старшему омеге. Ни-ки всячески избегает взгляда Джея. Ему слишком стыдно смотреть ему в глаза.       Джей смотрит на это а затем его взгляд падает на розовые уши Ни-ки.       — Наконец-то, — Джей тихо смеется, потянувшись рукой, чтобы забрать письмо и ткань.       — Не надо… — Ни-ки хмурится.       Джей берет вещи осторожно и кладет их в сумку.       — Я ничего не скажу, — говорит Джей, все еще улыбаясь, и поворачивается, чтобы подготовить их для курьера. — Но Сонхун удивится, когда почувствует запах этой рубашки.       — Заткнись! — Ни-ки закрывает лицо обеими руками.       Но под натиском унижения его сердце бьется чуть мягче.

***

      Ночь в лагере мрачная.       В тот день они потеряли двух разведчиков. Оба ранены, не мертвы, но едва вернулись обратно живыми. Налетчики не просто организованы, они еще и совершенствуются. Тактика постоянно меняется. Ловушки появляются в местах, которые Сонхун уже расчистил неделю назад.       Огонь в его груди не переставал гореть весь день. Ярость. Давление. Чувство вины.       Теперь, наконец оставшись один в своей командной палатке, мир сужается до тусклого света свечи и карт, испачканных чернилами. Ничто из этого не делает врага определеннее или дорогу домой короче.       Он сидит, потирая виски, когда кто-то стучит снаружи.       — Генерал? — бездыханно говорит гонец.       — Что? — Сонхун резко поворачивается, эмоции бушуют. Слишком сложно их контролировать.       Шторка медленно поднимается. Гонец осторожно ступает, протягивая альфе запечатанный пергамент и тщательно завернутую ткань.       — Это из дома, — говорит он. — От вашего омеги.       Этих слов достаточно, чтобы время остановилось. Альфа замирает.       Сонхун смотрит на предметы в руках мальчика, как будто не понимает слов. Он берет их, кивая, без слов, и шторка снова закрывается.       Тишина. Только трещит огонь.       Сонхун медленно садится, сначала откладывая пергамент в сторону и распаковывая рубашку. Запах ударяет его в нос еще до того, как он ее видит. Это Ники. И не просто слабый след его запаха… Разум Сонхуна и память о связи иногда дразнят его чувства. Но на этот раз запах свежий. Реальный. Теплая ткань пропитана запахом Ни-ки, и не один раз, а несколько. У Сонхуна нет ни единого шанса. В тот момент, когда запах Ни-ки достигает его, он теряет самообладание.       Он не утруждает себя тем, чтобы сесть. Не думает. Он вырывает ткань из обертки и одним животным движением подносит ее к лицу.       Запах — запах его партнера — свежий, глубокий, многослойный. Как будто Ни-ки носил эту ткань. Вдыхает его. Прижимает к коже, пока волокна не запомнят его запах.       Сонхун вдыхает, как будто не дышал несколько дней. Его спина выгибается. Из его груди вырывается инстинктивный, внутренний рык. Его тело дергается вперед с низким, гортанным звуком, где-то между рыком и хрипом. Рубашка полностью выскальзывает из обертки и попадает в его руки. Его пальцы впиваются в нее, как у голодного зверя. Он без колебаний подносит ее к лицу.       Сонхун вдыхает.       Глубоко. Запах наполняет его нос, легкие, кровь.       Его внутренний альфа бурно поднимается, оттесняя все остальное. Его дыхание сбивается, а затем прерывается.       Звук, который вырывается из него, дикий. Стон — глубокий, отчаянный, властный. Он прижимает рубашку к лицу и продолжает вдыхать, сжимая пальцами ткань, пока не хрустят суставы.       Мой.       Пульс гудит в ушах.       Это не просто запах Ни-ки. Это послание. Потребность. Призыв. Не вербальный, даже не письменный, а инстинктивный. От омеги к альфе. Нить, протянутая через горы.       Руки Сонхуна не могут перестать дрожать. И тут раздается голос.       «Он зовет нас».       Сонхун моргает. Его колени ударяются о землю.       «Он подарил это. Нам». Его внутренний альфа, всегда таившийся глубоко внутри, теперь поднимается, как волна, обрушиваясь на него, оскалив зубы и проявляя собственничество. Сонхун сжимает челюсть, но не сопротивляется. Он не может.       — Я знаю, — бормочет он вслух. — Я чувствую это.       «Это больше, чем запах».       — Да.       «Он скучает по нам».       Дыхание Сонхуна сбивается.       — Я не думал, что он будет скучать, — шепчет он себе под нос.       «Мы думали, что нам придется доказать свою состоятельность. Заслужить его. Но он уже наш».       Сонхун сжимает рубашку еще сильнее, пальцы дрожат. Письмо все еще лежит в другой руке, слова, которые он еще не прочитал, находятся в пределах досягаемости.       Но что-то не так. Его альфа снова шевелится. «Есть еще кое-что».       Сонхун замирает.       — Что?       «Ещё запах. Более сильный. Где-то ещё».       Он замирает. Рубашка пропитана, но да. Он есть. Второй след. Слабый, но более насыщенный. Свежий. Не просто от ткани. От такни, касавшейся кожи.       Сонхун тихо рычит, поднимая голову, как хищник, уловивший запах.       Он резко вдыхает воздух через нос. Два рваных вдоха. Затем его взгляд снова падает на письмо… на конверт. Конверт, который он еще не проверил.       Медленными, осторожными движениями пальцев он переворачивает его. В складке спрятано что-то крошечное. Сложено ровно. Скрыто с застенчивой, отчаянной осторожностью.       Кусочек оторванной ткани. Сонхун выдыхает, как будто его ударили в грудь.       Запах не от рубашки. Не такой насыщенный. Этот был ближе к телу. Он подносит его к носу, тяжело и часто дыша, и тут его озаряет.       Запах Ни-ки. Не просто запах. А интимный. Нежный. Уязвимый.       Запах для него.       Альфа Сонхуна воет внутри него громко, торжествующе и гордо.       «Он дарит это. Для нас. Он знает, кто мы для него».       Сонхун дрожит.       Он сжимает крошечный кусочек ткани, как будто он сделан из золота, прижимает его к губам, затем к лбу, к сердцу.       Он ничего не говорит. Ему и не нужно.       Его альфа снова рычит, теперь тише. «Наш омега становится смелее».       Руки Сонхуна двигаются, прежде чем он успевает подумать — он медленно разворачивает ткань, складывая её в тонкую полоску. В груди болит от чего-то дикого, теплого и мучительно благодарного.       Он аккуратно завязывает ее вокруг запястья. Завязывает один раз. Потом ещё один оборот.       Он смотрит на узел. Он выглядит маленьким. Неприметным. Но для его альфы это ошейник. Знак. Клятва.       Он сжимает руку в кулак и шепчет: «Я вернусь к тебе».       И на этот раз это не обещание самому себе. Это обещание во вселенную.       Сонхуну не нужно много времени, чтобы заметить маленький сложенный листок бумаги. Он тянется к письму дрожащими пальцами.       Он разрывает его зубами, когда печать не поддается. Слишком отчаянно. Дико.       Он читает каждое слово, прижав рубашку к носу.       И когда доходит до строки: «Я скучаю по тебе. Не думал, что буду. Не ожидал этого. Но скучаю».       Сонхун почти разрывает пергамент пополам, сжимая его слишком сильно. Из горла вырывается прерывистый звук. Он не плачет, не совсем. Но он дрожит так сильно, что за его спиной трепещет стенка палатки.       Его альфа воет внутри. Громко. Неумолимо.       «Возвращайся. Возвращайся домой. Сейчас же. Он зовет тебя. Он хочет тебя».       Но Сонхун не может. Пока не может.       Поэтому он утыкается в рубашку, сложив письмо между ладонями, и позволяет дикой стороне внутри себя вырваться, пока его мышцы не заныли, а дыхание не замедлилось. Пока потребность не притупилась настолько, что его не одолевает желание разорвать всё, чтобы добраться до Ни-ки.       Он прижимается губами к ткани.       — Мой, — шепчет он. — Я возвращаюсь домой. Скоро, мой омега.       Вернувшись в племя Каменное Сердце…       Ни-ки свернулся калачиком в постели несколько часов назад. Ткань с ароматом, которую ему прислал Сонхун, заправлена под его подбородком. Лампа горит тускло, отбрасывая длинные тени на стены, но сон не приходит.       Тело Ни-ки устало. Но его душа не знает покоя.       Он переворачивается на бок, тихо выдыхает в темноту и прижимает ладонь к плечу, чуть ниже изгиба шеи, где находится метка. Кожа там всё ещё чувствительна и немного огрубела. Теплая. Как будто что-то кипит в глубине.       Он не знает, откуда взялось это чувство. Или почему его грудь сжимается. Ему не больно, но… его распирает. Как будто кто-то тянет за нить его души издалека.       Ни-ки снова переворачивается.       — Глупый, — бормочет он, прижимая глаза к подушке. — Его даже нет здесь…       Но в тот момент, когда он шепчет это, в его животе поднимается прилив тепла, как будто ответ уже дошел до него.       Он замирает. Где-то внутри него пульсирует связь. Не словами. Даже не запахом. А ощущением.       Как будто за ним наблюдают сквозь бурю. Кто-то рьяно о нем думает. Словно его имя произносят снова и снова, только без звука.       Ни-ки задыхается. Он плотнее натягивает одеяло на себя и прижимает ладонь к ключице, чуть выше сердца.       — Я не могу спать, когда ты так делаешь, — шепчет Ни-ки. Это не предназначено для того, чтобы кто-то услышал. И все же какая-то часть его знает, что до альфы дойдут его слова.       Он не знает, что в нескольких милях от него, в слабо освещенной палатке, Сонхун стоит на коленях. Не догадывается, что его альфа одичал, прижимая ткань с ароматом омеги к своему лицу, вдыхая его в легкие, как будто это единственное, что удерживает его от безумия.       Не знает, что Сонхун нашел спрятанную ткань и обвязал её вокруг запястья, как оберег. Но Ни-ки чувствует это.       Не очевидно. Не логично. Но глубоко в костях.       Так, как его омега продолжает шевелиться под его кожей — сгибаясь, скуля, мягко тянущийся к чему-то, что находится вне досягаемости. Пустота рядом с ним совсем не кажется таковой.       Он вздыхает и закрывает глаза. Всё ещё не спит. Но теперь он спокойнее. Успокоен каким-то невидимым, болезненным образом.       — Я тоже скучаю по тебе, — шепчет он, не осознавая этого, пока слова не достигают воздуха.

      Следующим днем…

      Джей появляется с сумкой с едой и тем же блеском в глазах, который заставляет диких собак отступать и рычать.       — Сегодня мы готовим, — щебечет он, уже открывая дверь локтем и бросая мантию на стул. — Любимые блюда Сонхуна. Все блюда, которые должен знать омега для плотоядного, генерала-переростка с плохими манерами за столом и нулевой переносимостью острых специй. Тебе правда нужно научиться готовить нормальные блюда.       — Что? — Ни-ки, который едва вылез из постели и все еще протирает глаза от сна, моргает.       — Готовить, — повторяет Джей, вбегая на кухню. — Ты же умеешь, да?       — Мы питаемся в основном продуктами выращенными в земле. Традиции омег моего племени другие, — Ни-ки хмурится.       Джей улыбается, как будто то, что он только что сказал, очаровательно.       — Ну, — говорит он, распаковывая связки копченого мяса и горьких овощей, — Добро пожаловать в наше племя. Где Сонхун ест как голодный волк и всё равно ожидает, что его будут кормить как короля.       Ни-ки застывает, услышав, как непринужденно Джей произносит имя его партнера.       Джей не останавливается. Или, скорее всего, ему всё равно.       — Когда я впервые приготовил ему это, — говорит он, поднимая сушеную оленину. — Он сказал, что это похоже на рагу его покойной матери. После этого он стал тихим и угрюмым. Не разговаривал целый час.       — Ты был с ним рядом достаточно долго, чтобы это заметить? — пальцы Ни-ки дернулись.       — Конечно, — дразняще ответил Джей. — Я готовил для него столько раз, что и не сосчитать. Он часто заглядывал ко мне без предупреждения после миссий. Я позволял ему спать в моей берлоге, пока готовил. Он говорил, что я единственный, кому он доверяет приготовление еды.       — Почему он спал в твоем доме? — Ни-ки сдвигает брови.       — Потому что хотел. Очевидно же, — Джей бросает на него косой взгляд, как будто вопрос Ни-ки глупый.       Внутренний омега Ни-ки зашумел под кожей.       — Ему всегда нравится, когда кто-то рядом. Говорит, что тишина становится слишком громкой, когда он один, — голос Джея слегка понижается.       Ни-ки резко вдыхает воздух через нос, уловив намек. Но Джей не обращает на это внимания, достает кувшин с маслом и наклоняет его так, чтобы он отражал свет.       — Ах да, он ненавидит пересоленное мясо. Он всё равно его съест, но будет жевать медленно и смотреть на стену, как будто переосмысливает все свои жизненные выборы. Так что не делай этого.       — Откуда ты всё это знаешь? — спрашивает Ни-ки, стискивая зубы. — Я думал, вы просто друзья.       — Потому что мы близки, — глаза Джея блестят от озорства.       — Вы близки, — повторяет он, как будто пытаясь решить, нравится ли ему вкус этих слов во рту.       — Ну, да, — бормочет Джей. — Но тогда я был единственным омегой, который действительно его знал. Мы понимали друг друга. С полуслова.       Ни-ки сжимает руки в кулаки.       — Как долго ты его знаешь? Четыре дня? Пять? — Джей подходит ближе, небрежно кладя оленину на стол между ними. Явно пытаясь вывести его из себя…       — И что? — Ни-ки сжимает челюсть.       — Просто кажется, что это слишком быстро, не так ли? Стать партнером человека, которого едва знаешь? Сонхун всегда был очень требовательным. Это немного удивительно, но тем не менее ты — хороший выбор, — Джей наклоняет голову, делая вид, что задумался.       — Он выбрал меня, — рычит Ни-ки низким, животным голосом.       — Или за него сделали выбор инстинкты, — голос Джея остается раздражающе спокойным.       Тело Ни-ки напрягается, как тетива лука.       — Ты уверен, что ты — тот, кто ему нужен? — Джей подходит ещё ближе, глаза его блестят.       Всё, хватит.       Из горла Ни-ки вырывается низкое, предупреждающее рычание. Его омега поднимается, уши метафорически прижаты к голове, хвост развевается. Доминирующий, разъяренный омега, готовый защищать то, что по праву его.       — Вот оно, — улыбка Джея становится ещё шире, когда он смеется.       — Ты… — Ни-ки пыхтит, дрожа, — Отвратителен.       — А ты всё еще на стадии отрицания, — тон Джея становится мягче, что только ухудшает ситуацию. — Ты ведешь себя так, как будто ты ещё не принадлежишь ему. Поэтому я и отношусь к тебе именно так. Если только ты не готов признать, что ты… его.       Ни-ки отступает назад, дрожа.       — Куда ты идешь? — спрашивает Джей.       Ни-ки поворачивается, срывая корзину с крючка на стене.       — На рынок, — резко отвечает он. — За картошкой. И, может, за ядовитыми ягодами. Для твоего чая.       — Ты ненавидишь картошку, — говорит Джей, усмехаясь.       — Не так сильно, как ненавижу тебя.       С этими словами Ни-ки с такой силой хлопает дверью, что половник падает с крючка на кухне. Джей остается один, но самодовольная улыбка не сходит с его лица. Он качает головой и удовлетворенно выдыхает.       — О, дорогой, — бормочет он в пустой дом. — Ты даже не знаешь, как сильно Сонхун тебя хочет.

***

      Рынок гудит ленивой утренней болтовней. В воздухе витает слабый запах жареных корнеплодов и мяса. Ни-ки даже не знает, зачем он здесь. Картофель. Это оправдание.       Но на самом деле ему нужно побыть одному. Подальше ото всех. Всё, что угодно, чтобы заглушить ярость, которая всё ещё горит в его груди после того, что сказал Джей. После самодовольных взглядов. Непринужденной близости. После того, как он заставил Ни-ки почувствовать себя чужим в отношениях, к которым он едва ли начал привыкать.       Он сжимает корзину так крепко, что костяшки его пальцев побелели. Он опускает глаза и старается не сталкиваться с людьми… пока не слышит шепотки. Омеги. Группа из трех человек стоит у прилавка с травами, шепчась с преувеличенной деликатностью. Каждая фраза пропитана ядом.       — Это тот, с кем Сонхуна хотят свести?       — Он даже не из этого племени.       — Я слышала, он не умеет правильно готовить мясо. Сжег рагу, которое Джей заставил его приготовить для практики.       Но именно четвертый голос — самый громкий и раздражающий — заставляет Ни-ки замереть на месте.       — О, перестаньте, — говорит она, откидывая волосы за плечо и драматично смеясь. — Сонхун уже много лет принадлежит мне.       Остальные ахают и хихикают.       — Я помогла ему во время гона, — красивая омега продолжает, глаза её блестят, как будто то, что она говорит, доставляет ей огромное удовольствие. — Он не мог перестать рычать. Он прижал меня к себе, тяжело дыша, как зверь. Его зубы чуть не разорвали мне кожу. Он бы пометил меня, если бы Джей не вмешался, клянусь, он бы это сделал…       Она не успевает закончить фразу. Потому что Ни-ки рычит на неё. Корзина с грохотом падает на землю, и картофель разлетается во все стороны.       В воздухе раздаются вздохи, когда Ни-ки с полной силой врезается в неё. Сила, с которой он толкает омегу, заставляет её упасть на грязную дорожку.       Толпа рассыпается. Некоторые люди кричат.       Омега визжит, брыкается, но руки Ни-ки уже вцепились в её волосы. Он дергает её назад, обнажая её горло. Его дыхание прерывистое, рычание животное — низкое, гортанное, такое, какое издают только омеги, когда их связь разгорается и их право на партнерство подвергается сомнению.       Он наклоняется, оскалив зубы, как будто он через несколько секунд вгрызется ей в горло.       — Ты никогда не прикоснешься к нему! — рычит Ни-ки. — Он никогда не прикоснется к тебе. Лживая…       — Отпусти её! — кричит кто-то.       Двое альф вырываются из толпы, подбегают с широко раскрытыми глазами, не зная, стоит ли схватить Ни-ки или подождать, пока кто-то другой сделает первый шаг.       Ни-ки не вздрагивает. Тело дрожит от злости, сидя на лживой омеге, одной рукой все еще держа её за волосы, а другой сжимая платье у ключицы. Его глаза горят огнем. Внутренний омега рычит.       Она пытается заговорить, сказать что-нибудь ещё самодовольное, чтобы спровоцировать его, но Ни-ки тянет сильнее, откидывая ее голову назад, как добычу.       — Попробуй только, — шепчет он с дрожащей яростью. — Скажи его имя ещё раз.       — Отойди, омега! — кричит один из альф, выходя вперед.       Другой альфа следует за ним, протягивая руку к Ни-ки. Но прежде чем он успевает коснуться его, в воздухе раздается отвратительный треск.       — ААА—! — альфа кричит, отшатываясь назад.       Джейк, казначей племени, скручивает его запястье с такой силой, что вот-вот сломает его. Он держит его железной хваткой, его взгляд острый, как лезвие. Его мощный голос прорезает хаос — резкий, холодный и властный.       — Вы забыли, — холодно говорит Джейк, его голос достаточно громкий, чтобы его услышали все на площади, — Что сказал генерал Сонхун, прежде чем уехать?       Наступает тишина. Джейк шагает вперед, возвышаясь над всеми, все еще держа запястье дрожащего альфа.       — Если кто-нибудь из вас тронет этого омегу, — продолжает Джейк, приближаясь, — Сонхун перережет вам горло, как только вернется. Никто, кроме него, не трогает его омегу.       Все как будто застывают услышав напоминание. Даже Ни-ки. Альфа хнычет, когда Джейк отталкивает его руку, как мусор.       Джейк обращает своё внимание на Ни-ки. Он легко находит его. Ни-ки, который все еще притаился над другой омегой, с диким взглядом, сжимая её волосы в кулаке, с поджатыми губами, как будто готов укусить.       Джейк медленно опускается рядом. Осторожно. Он становится на колени, но не настолько близко, чтобы угрожать.       — Ни-ки, — говорит он ровным голосом. — Посмотри на меня.       Джейк смотрит на рычащего, дрожащего омегу Сонхуна — с дикими глазами, вздымающимися плечами и пальцами, все еще запутавшимися в волосах девушки.       Ни-ки бросает на него взгляд, всё ещё светящийся яростью. Он дрожит от адреналина, пульсирующего внутри. Но также и от гнева. От того, что его связь разрывается на глазах у посторонних, которые думают, что могут изменить случившееся.       Джейк не вздрагивает.       — Ты доказал свою правоту, — спокойно говорит он. — Все смотрят. Они слышат тебя. Видят тебя. И они запомнят.       Ни-ки дышит короткими, неровными вздохами. Его дыхание замедляется, но рука не отпускает.       — Ты сделал достаточно. Отпусти её, — Джейк сохраняет мягкий тон.       Ни-ки сжимает челюсть так сильно, что у него начинают болеть зубы. Тишина длится целую минуту, пока он наконец не разжимает кулак. Его рука ускользает из волос женщины. Она молча отползает назад, слишком напуганная, чтобы смотреть ему в глаза.       Она рыдает и ругается, но больше не упоминает имена Ни-ки и Сонхуна. Джейк медленно поднимается и протягивает руку — не чтобы коснуться Ни-ки, а чтобы поддержать его.       — Пойдем со мной, — говорит он. — Никто больше не подойдет.       Ни-ки колеблется на секунду, прежде чем встать. Он ничего не говорит. Он не оглядывается.       Джейк держит своё обещание. Он идет в трех шагах позади, не протягивая руку, не подходя слишком близко. Люди расступаются перед ними, как волна, отступающая от пламени.       Омега Ни-ки всё ещё воет внутри него. Он продолжает повторять: «Сонхун мой, мой, МОЙ», — как будто другие могут это услышать.       Корзина и картофель остаются забытыми на земле.       Ни-ки молчит всю дорогу до дома. Его губы сжаты в тонкую линию, а шаги неуверенные из-за грязи и ярости, всё ещё прилипших к его коже.       Дом пуст. Джей ушел. Конечно же, ушел. Вероятно, он услышал о драке, которую затеял Ни-ки.       Ни-ки подходит к двери, но прежде чем он успевает её открыть, Джейк кашляет за его спиной.       — Я пошлю своего партнера завтра, — говорит он слишком небрежно, как будто Ни-ки не только что напал на другого омегу.       Ни-ки медленно поворачивается, все еще напряженный.       — Зачем?       — Чтобы отвести тебя к реке. Чтобы ты как следует помылся. И постирал свою одежду.       — Я не хочу больше видеть омег, — рычит Ни-ки.       — Мой помечен. Он не будет бросать тебе вызов. Он даже не заговорит, пока ты не заговоришь первым. Он просто хочет помочь, — Джейк слабо улыбается.       Ни-ки отводит взгляд. Внутри него нарастают стыд и сожаление.       — После купания в реке ты почувствуешь себя лучше, — добавляет Джейк. — Кровь и грязь не должны быть на помеченном омеге.       Ни-ки не отвечает. Но и не спорит. Джейк кивает, поворачивается и оставляет его на ступеньках.       Ни-ки долго смотрит на тропу после того, как добрый альфа уходит — пока тишина не поглощает тяжесть того, что только что произошло. И только тогда он наконец заходит внутрь.       Следующее утро тихое. Слишком тихое.       Ни-ки почти не спал, особенно после того, как часами размышлял обо всем, что он сделал на рынке. Он удивлен, что Субин не попросил его убраться подальше после того, что произошло.       Его тело болит от драки, но разум говорит громче, чем синяки. Тишина в доме, в который альфа так и не вернулся, кажется тяжелее, чем раньше. Но прежде чем он успевает вернуться к своему унынию, раздается громкий и настойчивый стук.       Ни-ки медленно и неохотно тащится ко входу.       Он открывает дверь, наполовину ожидая увидеть какого-нибудь разгневанного незнакомца. Но вместо этого прямо перед ним, в лучах утреннего света, стоит сам Джейк.       Джейк. С острым подбородком. Спокойным взглядом. Скрестив руки на груди, как будто он привык, что ему подчиняются.       — Доброе утро, — говорит Джейк, кивая головой.       — …Где твой омега? — Ни-ки в замешательстве поднимает брови.       Но прежде чем вопрос успевает покинуть его губы, движение за спиной Джейка привлекает его внимание.       Кто-то приседает за ним, завязывая кожаный ботинок. Худощавое телосложение. Острые плечи. Стройный силуэт, который болезненно знаком, но Ни-ки не знает, где он его видел.       Пока его не ошеломляет запах. Теплый мед. Мята. Свежие сосновые иголки под зимним солнцем.       Всё тело Ни-ки мгновенно напрягается. Его внутренний омега вырывается на поверхность, как будто когти впиваются в камень. Он делает шаг назад, и низкое рычание вибрирует в его груди.       — Этот запах…       Приседающая фигура встает. Улыбается. Уверенно. Раздражающе.       Джей. В простой тунике и мантии, волосы заплетены, а нахальная улыбка играет на его лице.       Челюсть Ни-ки падает на пол. Он замирает от неожиданности и неверия.       — Ты? — в шоке кричит Ни-ки. — Э-это твой омега?!       Джейк ни капли не удивлен его реакцией. Он лишь хихикает.       — Ну, — говорит он, явно забавляясь происходящим. — Позвольте мне представить вас как следует.       Улыбка Джея становится только шире. А Джейк… Джейк показывает на него с нескрываемой гордостью.       — Ни-ки, это Шим Чонсон. Мой партнер. Мой омега. Ты уже был знаком с ним, но этот маленький вредный волчонок хотел немного над тобой поиздеваться, — он бросает взгляд на Джея, приподняв бровь. — Я надеюсь ты найдешь в себе силы простить его.       Ни-ки не двигается, не моргает и даже не дышит. Он просто остается стоять в дверном проеме, пока каждое взаимодействие с Джеем проигрывается в его памяти в новом свете.       Джей. Шим Чонсон. Самодовольные улыбки. Поддразнивания. Нескончаемые комментарии по поводу Сонхуна. Сонхуна, которого Джей несомненно знал в более близком смысле, но только как друга.       Джей, который целую неделю испытывал его терпение, но не ради того, чтобы соревноваться с ним, а чтобы спровоцировать.       Губы Ни-ки приоткрываются, но из них не выходит и звука. Он не уверен стоит ли ему кричать, плакать или ударить Джея.       — Кажется у тебе перестал работать мозг, — Джей наклоняет голову, все еще сохраняя раздражающе мягкую ухмылку       Ни-ки медленно моргает, пытаясь вернуть себе самообладание.       — Я… мне стоит оторвать тебе голову за то, что ты мне солгал.       — Точно, — радостно говорит Джей. — Но тогда кто будет тебя учить как быть настоящим омегой?       Джейк хлопает Джея по плечу, словно это может снять напряжение между ними.       — Он дурачок, — категорично отрезает Джейк. — Но он мой дурак. А ты омега Сонхуна, что означает, что ты под нашей защитой. Если хочешь наброситься на него или подраться с ним, предупреди меня, чтобы я успел сначала передвинуть мебель.       — Ты вечно преувеличиваешь, — ворчит Джей. — Ни-ки простит меня.       Ни-ки тупо уставился на них. Но в этот раз он моргает и отворачивается, чтобы зайти обратно в дом не говоря ни слова, оставляя дверь для них открытой.       Джейк воспринимает это как разрешение войти внутрь. И они следуют за ним.       — Думаешь я его сломал? — шепчет Джей, прильнув к Джейку ближе.       — Нет. Ты просто сломал последние стены, которые он возвел. Я думаю он наконец-то смирился со своей судьбой, — смеется Джейк.