The Great Hunt

      Джей идет впереди по тропе к реке, тихо напевая. Ни-ки, напротив, осторожно следует за ним на несколько шагов позади. Его обнаженные руки скрещены на груди, а мысли в голове снова возвращаются к теме настороженности.       Дело не в том, что он теперь не доверяет Джею… просто он не знает, как перестать злобно смотреть на него за то, что тот сделал.       Джей солгал и подшучивал над Ни-ки. И хуже всего то, что старший омега несколько дней оставался безнаказанным.       Они доходят до берега реки как раз в тот момент, когда солнце пробивается сквозь облака, озаряя траву и мелкие лужи теплым золотом. Джей становится на колени, чтобы распаковать небольшую плетеную корзину. Он выкладывает мыльное корневище, сложенное белье и сменную одежду для Ни-ки на плед, который он разложил на земле.       — Не торопись, — мягко говорит Джей, оглядываясь через плечо. — Я не буду подглядывать, обещаю. Ты в безопасности.       Ни-ки только еще больше прищуривается. Джей вздыхает и отворачивается, давая ему полную приватность, чтобы он мог войти в воду.       Вода в реке холодная. Но чистая. Он скучал по этому… по реке.       Когда он жил в Мунстраке, он ходил к ней почти каждый день, потому что там она была для них единственным источником пресной воды.       Ни-ки шипит, садясь на гладкий камень у мелководья и позволяя течению обмывать его ноги. Теперь, когда все утихло, его тело болит гораздо сильнее. Джейк не преувеличивал, когда говорил, что на коже нет места крови и грязи.       Когда Ни-ки наконец погружается по плечи, Джей поворачивается с мылом и маленькой тряпкой.       — Можно я…? — спрашивает он, не приближаясь без разрешения Ни-ки. Он не хочет ещё больше раздражать омегу.       Ни-ки отводит взгляд, но все же слегка кивает. Джей медленно приближается, шагая легко. Он становится на колени у реки, окунает тряпку и осторожно дотягивается до плеча омеги.       — У тебя здесь синяк после вчерашнего, — шепчет Джей. — Я не видел драку, но слышал, что она была жестокой.       Ни-ки слегка вздрагивает, но продолжает молчать. Однако он не отстраняется. Приятно, когда о тебе заботятся… особенно после серьезной драки.       Джей молча и аккуратно смывает засохшую кровь с кожи Ни-ки, счищая грязь с его ключиц и обрабатывая глубокие царапины, не произнося ни слова.       — Прости, — шепчет Джей через несколько минут. Ни-ки не смотрит на него. — Я не должен так на тебя давить, — продолжает он. — Тебя неожиданно пометили, не дав времени ни перевести дух, ни подумать, а я еще и усугубляю ситуацию.       Ни-ки по-прежнему молчит.       — Но я сделал это только потому, что никогда не видел Сонхуна таким напуганным. Знаешь… до этого он клялся, что никогда не пометит омегу. Не потому, что не хотел, а оттого, что считал, якобы не заслуживает этого, — голос Джея становится тише. — Он также не хотел быть обузой. Когда умерли его родители, он дал себе такое обещание.       Слова заставили Ни-ки обернуться.       — А потом появился ты. Посреди брачной гонки. По воле судьбы, случая или жестокости — кто знает? Он понимает, что связь между вами реальна и сильна… и что ты можешь не хотеть ее… — голос Джея дрожит. — И если он вернется назад, я не думаю, что он сможет оправиться.       Ни-ки приоткрывает губы. Но он не говорит. Он просто хмыкает — низким, тихим звуком, который говорит: «Я слышу тебя и понимаю», даже если за этим не следуют слов.       — Я хочу, чтобы он вернулся к омеге, который больше не сомневается в этой связи, — Джей вздыхает. — Хотя мы оба знаем, что ты принял её еще до того, как он тебя пометил, я все равно видел колебание в твоих глазах.       Ни-ки не говорит, но он слушает. Они заканчивают купание в тишине.       Вторую половину дня они проводят ниже по течению на плоских камнях, где Джей демонстрирует правильный способ бить белье о плоский камень, не давая течению унести его.       — Держи так, — говорит Джей, сжимая край одной из туник Сонхуна. — Затем сильно ударяй им о камень. Видишь? Четко. Агрессивно. Сильно.       Ни-ки молча повторяет его движения. Он бьет рубашку один раз. Дважды. И отпускает слишком рано… Течение уносит её, как мелкий воришка свою добычу.       — Нет! — Ни-ки бросается вперед, чуть не поскользнувшись в реку.       Джей хохочет, когда рубашка уплывает прочь.       — Это была одна из его любимых, — дразнит Джей.       — Тогда ты должен это делать! — резко отвечает Ни-ки, гневно глядя на него.       — Не я его партнер, помнишь? — говорит Джей с улыбкой, хихикая. — Это ты.       Не проходит много времени, как вторая рубашка встречает ту же трагическую судьбу. Джей с притворным ужасом наблюдает, как она плывет по течению, словно белый флаг.       — Две рубашки пропали. Сонхун вернется и подумает, что мы живем в племени нудистов.       Ни-ки сидит на камне, мокрый до нитки, тихо злится и выжимает то немногое, что ему удалось спасти.       Но когда Джей наклоняется, чтобы помочь сложить сохнущую одежду, Ни-ки не останавливает его.       Не рычит. Не отстраняется. И когда Джей смотрит на него — всего один раз, всего на секунду — он видит изменение.       Ни-ки расслабляется. Немного. Принимает Джея как друга, а не как соперника.

***

      Посланник вручает Сонхуну запечатанный пергамент сразу после наступления ночи.       Он сидит в тусклом свете своей палатки, сняв половину доспехов, измученный усталостью, давящей на плечи как железо. Его тело измучено тренировками и пограничными стычками, но когда он видит восковую печать своего племени, боль стихает.       Новости из дома. Его альфа мурлычет. Его пальцы слегка дрожат, когда он вскрывает печать.       Выпадают два сложенных листа — один с аккуратным, плавным почерком Джея, а другой — меньший, пахнущий… пустой.       Без подписи. Без лишних чернил. У него сводит живот. Первым он читает основное письмо.

Генерал Сонхун,

Твой омега жив.

Едва ли.

Вчера Ни-ки ввязался в очаровательную перепалку на рынке. Судя по всему, одна из омег затронула тему твоих предыдущих гонов. Можешь себе представить? Это было смело с ее стороны, я знаю. И, конечно же, твоему омеге это не понравилось. Ни-ки ответил тем, что я бы назвал восхитительным территориальным инстинктом.

Он вцепился ей в волосы. Люди слышали крики.

Моя новая корзина не выжила, как и картошка.

Твой омега вспыльчив и очень агрессивен.

Джейк вмешался, прежде чем пролилась кровь (с обеих сторон, если быть честным), и проводил Ни-ки домой.

Думаю посыл предельно ясен всем омегам племени. Есть ли лучший способ сказать: «Отвали, он мой», чем оттаскать за волосы и угрожать перерезать горло?

Что наводит нас на тему стирки. Сегодня мы отвели его к реке. Я научил его стирать твою одежду. Он потерял две рубашки из-за течения реки. Я не несу за это никакой ответственности. Это не моя вина.

Да, он потерял темно-синюю рубашку, которую ты так обожаешь.

Мне очень жаль, мы не смогли её спасти! Она исчезла в мгновение ока!

Теперь он пахнет мылом и стыдом.

Но он поправляется. Медленно. И он по-прежнему упрям. Но я вижу…

Я имею в виду вашу связь. Она укрепляется.

Не беспокойся слишком сильно. Но, может быть, вернись поскорее. Он притворяется, что не скучает по тебе, но как он цепляется за эту пахнущую тряпку, когда спит? На него жалко смотреть…

Если можешь, тебе следует вернуться домой.

Как можно скорее…

~ Джей

(лучший омега, ставший твоим другом)

      Сонхун бросает пергамент на пол. Его грудь поднимается и опускается от тяжелого, полного разочарования вдоха. Слова заставляют его улыбнуться… но лишь слегка. Ни-ки дрался за него. Ни-ки стирал его одежду. Ни-ки учится. Но письмо… не от него. Он снова берет маленькую страницу и прижимает ее к носу. Пахнет слабо Ни-ки. Но нет слов. Нет мыслей. Нет признаний. Нет неаккуратного почерка. Нет «Я скучаю по тебе». Его альфа тихо рычит в груди.       Письма Джея недостаточно. Он не его омега.       Альфа сжимает одеяло, которое лежит на его временной постели. Вены напрягаются под кожей.       — В следующий раз, — бормочет он, обращаясь к стенкам палатки, — Лучше, чтобы письмо было от тебя, Ни-ки.       Потому что его терпение на исходе. И его связь истощена.

***

Следующим днем…       Когда Джейк возвращается, уже близится закат.       Ни-ки сидит на ступеньках крыльца с очищенным корнеплодом в руке. Его взгляд прикован к заходящему солнцу, как будто оно может подсказать ему, что делать с его жизнью.       Джейк не утруждает себя приветствиями. Он просто бросает плотно сложенную записку на колени Ни-ки.       — …Что это? — он смотрит на листок бумаги, как будто тот может вдруг обзавестись крыльями.       — Сообщение из лагеря, — безразлично отвечает Джейк. — Генерал прочитал письмо.       — Ох, — Ни-ки чувствует неприятное волнение в животе.       — «Ох? Это всё? — Джейк поднимает бровь в знак осуждения.       Ни-ки отводит взгляд.       — Сонхун… не в восторге. Не от письма. Не от того, что оно не было написано его омегой. Не от того, что ты, по-видимому, решил промолчать после того, как чуть не перекусил кому-то горло за то, что та омега публично заявила о своих правах на него на рынке.       Руки Ни-ки сжимаются в кулаки при воспоминании о том, что он натворил за такой короткий промежуток времени.       — Он говорит, и я цитирую: «В следующий раз лучше, чтобы письмо было от Ни-ки», — Джейк скрещивает руки на груди и смотрит на него осуждением. — И я с ним согласен.       Шея Ни-ки краснеет. Смущение и что-то более серьезное колет в его груди.       Внезапно глубоко внутри него пробуждается его внутренний омега.       «Видишь?» — шипит голос. «Разве я не говорил тебе отправить письмо? Но нет… Мистер Нишимура отказался! — «Мне не хочется, я не готов, я уже послал свой запах» — ну, посмотри, к чему это привело. Теперь наш альфа нас ругает и считает, что нам все равно».       — Заткнись, — рычит Ни-ки под нос.       — Что? — Джейк моргает, сбитый с толку.       — Ничего.       Ни-ки резко встает и поворачивается к двери, но голос внутри еще не закончил.       «Ради Бога!» — резко говорит его внутренний омега. «Просто отбрось свою гордость! Наш альфа там, сражается, измучен, думая, что мы даже не скучаем по нему. Это не предмет для дискуссии. Я приказываю тебе написать это письмо. Возьми чертов пергамент. И пиши. Сейчас же». — рычит его омега.       Ни-ки сжимает челюсть, входя в комнату. Он хлопает дверью за собой, топает к столу и с силой открывает ящик, где он прятал листы бумаги, как будто они могли на него напасть.       Он бросает пергамент на стол. Садится. Делает рваный вдох. И начинает писать.

Я пишу это письмо, потому что Джейк приходил и сказал, что ты недоволен мной.

Я и не предполагал, что моё молчание будет… иметь такое большое значение. Но теперь я знаю, что тебе не всё равно.

Я думал, что ты занят. Ты же командуешь армией, сражаешься, занимаешься реальными делами.

Я не думал, что тебе нужно какое-то нелепое письмо от меня… или мой запах.

Но, видимо, ты этого хотел. Поэтому… я пишу это письмо.

Я плох в таких вещах. Я не умею это делать. Всё это.

Наша связь. Быть… партнером.

Прости, что расстроил тебя. Я не хотел. Я думал, что письма Джея будет достаточно. Я понятия не имел… что для тебя важно, чтобы оно было от меня.

Но, видимо, важно.

Так что.

Я пишу тебе.

Прошло почти две недели.

Когда, по-твоему, тебе разрешат вернуться? Кажется, что…

Прошло уже много времени.

Наверное, это все.

Ты не обязан отвечать или что-то в этом роде. Я знаю, что ты слишком занят.

-Ни-ки

      Он некоторое время смотрит на письмо. Оно кажется таким… пустым. Таким незавершенным. Но, может быть, это и к лучшему. Это всё, что он в состоянии написать сейчас.       Ни-ки дает чернилам высохнуть, складывает страницу и смотрит на корзину с одеждой в углу.       Он встает, не успев осознать, что делает. Омега просматривает одну за другой вещи, которые носил в последнее время. Туника, ношенная им вчера. Брюки, в которых они ходили к реке. Длинная рубашка для сна.       Он берет каждую вещь… нюхает… а потом бросает. Ничего из его гардероба не кажется достаточно хорошим. Ни одна вещь не несет в себе то послание, которое он не в силах выразить словами.       О своем сожалении, что заставил Сонхуна почувствовать себя ненужным. Что он жалеет, что так долго не отвечал на письмо. Его сердце всё ещё не до конца приняло ту связь, которая уже существует между ними.       Он в отчаянии проводит рукой по волосам. Но тут… Его взгляд падает на маленький сверток внизу кучи белья. Мягкий. Тонкий. Нижнее белье, которое он носил вчера. Нестиранное.       И Ни-ки замирает. Оно пахнет им. Сильнее, чем что-либо ещё в корзине. Внутренняя сторона бедра, его запаховые железы, самые интимные места соприкасались с тканью. Настоящее. Честное.       И внезапно… Это кажется правильным. Его внутренний омега впервые за всю ночь успокаивается.       — Вот оно. Он поймет это, — Ни-ки не дает себе думать слишком много времени на раздумья.       Он аккуратно складывает нижнее белье. Кладет его между пергаментом. Обертывает тканью и крепко завязывает веревку, дрожащими руками. Он ещё раз смотрит на сверток, прежде чем передать его курьеру ранним утром.       И надеется, отчаянно надеется, что Сонхун всё поймет.       Это не просто извинение. Это его способ сказать: «Я стараюсь. Я твой. Пожалуйста, не переставай любить меня».

***

      Посланник прибывает уже после того, как угасли угли костра и воины уснули.       Сонхун сидит один в своей палатке, затачивая лезвие охотничьего ножа при свете лампы. Ритмичное трение металла о камень едва сдерживает грызущую боль в груди. Он не менял облик уже несколько дней. Прошлой ночью он не спал.       Когда знакомый гонец останавливается около его палатки, Сонхун сразу понимает, что пришло. Печать привлекает его внимание в первую очередь, и его сердце замирает.       Он роняет нож. Развязывает веревку. И в тот момент, когда ткань разворачивается…       Запах Ни-ки ударяет в его нос, выбивая почву из-под ног.       Свежий. Настоящий. Сильный, уязвимый и насыщенный.       Он наполняет его легкие, прежде чем он успевает моргнуть, и на несколько минут он замирает. Руки дрожат, сжимая сложенное письмо, спрятанное внутри пакета.       Он ощущает форму ткани под бумагой. Но сначала заставляет себя прочитать письмо. Внимательно. Слово за словом.       Он сразу узнает почерк Ни-ки. Нерешительные штрихи. Паузы. Неловкие формулировки. Острый, тихий голос, который он запомнил с тех пор, как их связь впервые зародилась.       И к тому времени, когда он доходит до конца — «Когда, по-твоему, тебе разрешат вернуться?» — его альфа берет контроль над ним.       Тем не менее, он читает письмо ещё раз. И еще. И несколько раз после. Только после последнего раза он осмеливается поднять слой ткани и открыть то, что лежит под ним.       Нижнее белье. Тонкое. Мягкое. Всё ещё помятое от носки. Зрачки Сонхуна мгновенно расширяются.       Его альфа рычит внутри него.       — Мой. Он прислал мне то, что он носит на себе, что принадлежит мне.       Сонхун сжимает край палаточного шеста, костяшки пальцев белеют, а запах поглощает его целиком. Ткань несет в себе всё. Смятение Ники. Его тихое извинение. Тоску его тела — гораздо более честную, чем его слова.       Альфа Сонхуна вырывается вперед с рычащей гордостью.       «Он знает, что это значит. Это смелый поступок. Он также помечает нас как своего собственного. Теперь он доверяет мне. Он хочет, чтобы я это взял. Он хочет меня».       Сонхун падает на колени.       Он прижимает ткань к лицу, вдыхая её аромат, как будто не знал как дышать в течение нескольких дней. Пальцы сжимают ткань в кулак, дрожа, челюсть сжимается, чтобы не дать воплю разорвать его горло и разбудить весь лагерь.       Его альфа теперь шагает внутри — дикий и эмоциональный, кружась внутри его груди, как будто только что выпустили из клетки животное.       «Даже многолетние связанные пары не делают этого. Это слишком интимно. Только между истинными парами. Но он сделал… такой смелый шаг… такой хороший омега».       Сонхун сгибается пополам, тяжело дыша. Всё внутри него разрывается.       Боль расстояния. Гордость за изменения в Ни-ки. Агония сдержанности. И невыносимое, сладкое облегчение от того, что его наконец признали — не как генерала. Не как какую-то легенду.       А как партнера. Как его альфу. Сонхун тоже не спит той ночью. Он остается окутанным этим запахом, на коленях, шепча имя своего омеги, как молитву.

***

      Две недели и два дня. Столько прошло времени с тех пор, как Сонхун ушел.       Ни-ки знает, сколько прошло времени, не глядя на луну. Это тяжелым грузом лежит на его груди, врезается в мысли, боль, которую он носит с собой, как рану, которую никто другой не может увидеть. Хуже всего не одиночество.       Хуже всего тишина.       Последнее письмо, которое Ни-ки отправил, запечатанное дрожащими руками, пропитанное запахом, предлагающее больше, чем он когда-либо осмеливался… осталось без ответа. И дни с тех пор кажутся невыносимыми.       — Он, наверное, сражается, — мягко говорит Джей, сидя утром на краю кровати Ники. — Понимаешь? Спит в палатках. Гонцы не допускаются к границе. Это слишком опасно. Ты знаешь, как бывает — стратегия, секретность, изнурение. По словам Джейка дела идут лучше, так что я ожидаю, что он скоро вернется домой. Вероятно, в ближайшие несколько дней.       Но эти слова не приносят долгожданного утешения. Ни-ки тупо смотрит в пол.       — …А что, если с ним что-то случилось? — шепчет он.       Джей не отвечает сразу. Вместо этого он исчезает на час. А вернувшись, у него с собой что-то простое. Никаких писем или ложных надежд. Просто тканевый узелок, который он медленно разворачивает перед Ни-ки.       Иглы. Нитки. Разных цветов. И кусочки изношенной ткани — часть спасенного льна, часть мягкого хлопка, несколько обрывков, которые кажутся смутно знакомыми.       — Я подумал, — легко говорит Джей, — Что ты, возможно, захочешь заменить рубашки, которые уплыли вниз по реке.       Ни-ки моргает. Он сидит в позе лотоса, в залитом солнцем углу комнаты, в свободной тунике, смятой от сна. Пальцы покалывает, когда он видит нитки.       — Ты помнишь, — шепчет Ни-ки.       Джей не отвечает, только подталкивает к нему сверток и встает.       — …Спасибо, — шепчет Ни-ки, наблюдая, как Джей идет к входной двери.       На этот раз старший омега останавливается. Он поворачивается слегка, ровно настолько, чтобы уловить тихое дрожание в голосе Ни-ки — то, как тот склоняет голову и сжимает ткань, как спасательный круг.       — Конечно, — говорит Джей мягко, как закат. — Не забудь поесть.       Он снова ушел. Ушел с ветром.

***

      Поле битвы пропитано запахом крови и желчи. Под ногами хрустят сломанные кости. Последние вопли одиноких волков затихают, поглощенные тихим гулом победы. Но Сонхун не чувствует себя победителем.       Он стоит на краю дымящейся поляны, глаза пустые, плечи поднимаются и опускаются. Кровь прилипла к его мантии, как вторая кожа. Собственная кровь, кровь других, её слишком много, чтобы сказать кому она принадлежит точно. Руки покрыты засохшими пятнами крови, но всё ещё скользкие от алой жидкости.       Его грудь поднимается и опускается, как будто он пробежал марафон. Но он не бежал. Пока ещё.       — Генерал… есть ли какие-то приказы? — человек, являющийся его правой рукой, осторожно подходит к нему.       Сонхун не смотрит на него. Он приседает, вытаскивает из сумки на бедре наполовину свернутую карту и вдавливает её в грудь солдата.       — Следуй по маршруту, который я отметил вчера, — говорит Сонхун. Его голос низкий, ровный, но всё ещё твердый. — К закату ты найдешь остальные отряды. Скажи им, что всё кончено. Собери их на восточном хребте.       — А вы, сэр?       — Я закончил.       — Вы… уходите? — Солдат моргает.       Сонхун поворачивается. На миг лунный свет освещает его лицо. Человек вздрагивает. Не из неуважения, а потому, что Сонхун больше не выглядит человеком. Его лицо — красная маска, испачканная грязью и кровью, глаза черные от усталости и чего-то гораздо более мрачного.       — Я должен уйти, — спокойно говорит Сонхун. — Теперь ты здесь главный.       Он не ждет протестов. Не тратит время на то, чтобы промыть раны. Не останавливается, чтобы помыться в реке. Он идет домой.       Бежать становится всё труднее, чем дальше он углубляется в лес. Одежда пропитана кровью и тяжела от неё. Мантия прилипает к спине, утяжеляя его, как доспехи, выкованные из камня. Засохшая кровь тянет кожу при каждом движении.       Но он не может остановиться. Нет. Ноги и руки болят. Но его альфа — его внутренний альфа — воет, повторяя в голове только одно слово. Дом.       Он не идет по дорогам. Не следует по следам патрулей. Он пробирается через кусты, через тернии, через ледяные ручьи и спящих волков. Он словно бредит в моменты между лунным светом в спокойствии предрассветной тишины. Но каждый раз, когда он колеблется, запах Ни-ки возвращается к нему.       Последнее письмо. Часть себя, которую Ни-ки послал как подарок. Нижнее белье, которое едва ли не разрушило его изнутри.       «Он хочет меня сейчас. Он хочет, чтобы я вернулся. Я должен найти его, пока запах не исчез. Пока он не улетучился.»       Он спит всего два часа, свернувшись калачиком в дупле дерева, сжимая в руках ткань, которую Ни-ки прислал ему как реликвию. Он продолжает бежать.       К второй ночи холод пробирает его до костей. Его шерсть покрылась инеем. Ноги уже давно перестали болеть — теперь они просто онемели.       Но он близок. Он чувствует это. Своего омегу. Связь. Своё сердце, которое с каждым шагом сжимается всё сильнее.       И наконец… Когда наступает третья ночь и дома его племени появляются в поле зрения сквозь деревья…       Сонхун не замедляет шаг. Он не объявляет о своем возвращении. Он даже не замечает, как перед глазами всё плывет.       Всё, что он видит, — это дом. Всё, что он чувствует, — это сердцебиение своего партнера где-то внутри него.       Связь пульсирует, сильная и магнетическая, как будто она беззвучно говорила что-то с того момента, как они расстались. И вот, наконец…       Он открывает дверь и входит в единственное место, где он хочет быть. Дом.       Звук закрывающейся за ним двери едва уловим. Сонхун на секунду замирает на пороге спальни, не отрывая глаз от спящей фигуры, свернувшейся в постели. Он делает один шаг. Затем ещё один.       Связь напрягается. Он задерживает дыхание. Колени подкашиваются от усталости.       По крайней мере, он добрался до дома… перед смертью.       Он тяжело падает на пол, а пропитанный кровью вес его мантии тянет вниз, как тонущее тело. Ладони ударяются о деревянный пол, и он издает задушенный звук — не стон, не совсем рыдание. Просто… пустота.       У него нет сил. Нет времени. Но он сделал это.       — …Сонхун? — голос Ни-ки мягкий. Дезориентированный. Затем — резкий. — Сонхун?!       Ни-ки вскакивает с кровати, спотыкаясь, и бросается к фигуре, сгорбившейся у края матраса. Он не колеблется.       Ни-ки падает на колени рядом с ним, хватает его за плечи, за руки, за любую часть тела, которая не пропитана кровью, но сразу понимает, что таких мест нет.       Крови так много.       Ни-ки ахает. Паника поднимается к горлу. Любимое лицо скрыто под коркой засохшей крови и свежих блестящих ран. Глаза, которые обычно пронзают его своей тихой интенсивностью, стеклянные и едва держатся открытыми. Губы Сонхуна потрескались. Бледные.       И он холодный. Такой холодный.       — Сонхун? — снова шепчет Ни-ки, дрожа. — Эй, эй, нет… посмотри на меня. Ты должен оставаться в сознании!       Сонхун остается. Еле-еле.       — Не останавливался… просто бежал. Должен был добраться до дома… — бормочет он, голос его отдаленный и разбитый.       — Боже, ты идиот…!       Ни-ки прижимается лбом к его лбу, всего на секунду. Просто чтобы почувствовать тепло. Связь. Затем его внутренний омега берет верх.       Его руки двигаются быстро — срывают мантию, снимают рубашку, которая прилипла к телу, как броня. Он отбрасывает в сторону тяжелую окровавленную ткань и сразу же начинает искать.       — Где это? Где рана? Где самая страшная рана? — Ни-ки судорожно шепчет себе под нос.       Но они повсюду. Длинные порезы на ребрах. Синяки на одном плече. Зашитый укус, который явно вновь открылся. Глубокий порез на бедре, едва покрывшейся корочкой.       У Ни-ки скрутило живот. Ему хотелось кричать.       Хотелось трясти альфу, пока тот не пообещает, что больше никогда так не поступит. Но больше всего… ему нужно справиться с ранами.       «Сосредоточься!» — шептал его внутренний омега, почти рыча. «Он вернулся к нам. Он вернулся сломленным. Это значит, что теперь наша очередь. Вылечи его. Очисти его. Утешь его. Будь тем, в ком он нуждается».       — Хорошо, — шепчет Ни-ки себе под нос, голос дрожит. — Хорошо, хорошо, хорошо…       Он ползет к умывальнику, спотыкаясь, когда вырывает кувшин с водой с тумбочки и выливает его содержимое в миску. Он вырывает чистую тряпку из ящика комода, руки дрожат так сильно, что ткань почти выпадает.       Он возвращается к Сонхуну. Сначала вытирает лицо. Обнажает его красивые глаза. Челюсть. Губы.       В тот момент, когда теплая ткань прижимается к щеке Сонхуна, альфа тихонько скулит. Ники никогда раньше не слышал от него такого звука.       — Тсс, — Ники успокаивает его, смягчая голос, успокаивая руки, все. — Я здесь. Я здесь, слышишь?       Он продолжает вытирать. Медленно. Кровь уходит постепенно. С трудом.       — Это не твоя кровь, правда? Это не… — Ни-ки снова шепчет, как будто от повторения зависит правда.       Но потом он видит еще одну открытую рану, и еще одну, и… Его омега взвывает.       «Он ранен. Он ранен во всех местах. Ты должен его вылечить».       Ни-ки яростно моргает, пытаясь сохранить спокойствие, но его горло жгут невыплаканные слезы.       Он прижимается губами к виску Сонхуна. Он пытается не рыдать, когда шепчет.       — Ты теперь дома. Ты в безопасности. Позволь мне позаботиться о тебе.       Сонхун дрожит один раз. Не говорит, но его пальцы дергаются, когда они касаются колена Ни-ки.       Безмолвный ответ.       В комнате тихо, за исключением медленного шуршания ткани по полу и мягкого плеска воды, льющейся в деревянную ванну в центре.       Ни-ки никогда раньше ею не пользовался. Ванна слишком открытая. Теплая. Он предпочитает реку — прохладную и текучую, спрятанную за камышами. Но это… это другое.       Сонхуну нужно тепло. Необходима нежность. Нужен он. И вода здесь, даже если она неглубокая и обычная, способна размягчить засохшую кровь и обнажить то, что нуждается в исцелении.       Ни-ки поворачивается к Сонхуну, чье тело безвольно обмякло у спинки кровати, в неудобном положении между обмороком и сознанием. Дыхание альфы немного выравнивается, но каждый выдох звучит так, будто он раздирает его легкие.       Кровь засохла густыми пятнами на его груди и пропитала швы брюк. Раны скрыты. Ни-ки ничего не может разглядеть.       Он падает на колени, вытирая пот со лба Сонхуна, и ворчит.       — Хорошо. Хорошо, давай мы тебя поднимем. Просто… потихоньку.       Он просовывает одну руку под руку Сонхуна и пытается подтянуть его. Но тот не шевелится.       Ни-ки морщится и пыхтит от усилий. Стискивает зубы. Он пытается снова, подталкивая плечо под грудь Сонхуна.       Ничего. Только мертвый вес. Слишком тяжелый.       — Боже… — задыхается Ни-ки. — Почему ты такой тяжелый? Почему твои бедра твердые, как камень?       Он спотыкается и прижимается лбом к руке Сонхуна. Дыхание у него сбивается. Не от напряжения, а от паники. Он не может этого сделать. Он даже не может поднять своего партнера.       И эта беспомощность пронзает его грудь, как горячий нож.       Ни-ки наклоняется ближе, лоб касается виска Сонхуна. Его губы дрожат, когда он дотягивается до уха альфы.       — Сонхун. Альфа, пожалуйста… — шепчет Ни-ки, голос его дрожит.       Он сильнее сжимает плечо Сонхуна, впиваясь пальцами в него.       — Я должен отнести тебя в воду, слышишь? Я ничего не вижу. Я не могу понять, насколько всё плохо. Мне нужно, чтобы ты мне немного помог, пожалуйста… — дыхание перехватывает. — Пожалуйста, не заставляй меня делать это в одиночку. Альфа, пожалуйста.       Что-то в этом слове щемит его душу. Он не хотел говорить это так. Не собирался произносить слово «альфа» с такой настойчивостью. Или произносить его так, как будто это мольба. Сонхун шевелится.       Его глаза не открываются, но тело вздрагивает. Его пальцы дергаются при звуке мольбы Ни-ки. С помощью последних сил Сонхун предпринимает попытку. Он с трудом приподнимается, опираясь на руки Ни-ки, но все же двигается.       Этого достаточно.       Ни-ки снова тянет его, направляя, таща, спотыкаясь в сторону ванны, с прерывистым дыханием и разбитым сердцем.       Вода плещется, когда он опускает в неё Сонхуна сантиметр за сантиметром, не убирая рук от его кожи.       Когда Сонхун наконец погружается в воду, она сразу темнеет. Красные вихри вытекают призрачными нитями, окрашивая всю ванну в отвратительный розовый цвет.       Ни-ки не колеблется. Он падает на колени рядом с ванной, поднимает рукава дрожащими руками и берет чистую тряпку.       — Хорошо. Теперь я с тобой. Всё в порядке. Я здесь. Я очищу тебя и помогу тебе прийти в себя.       Он начинает с плеч, двигаясь мягко, но твердо, сантиметр за сантиметром обнажая кожу. Его руки дрожат над старыми синяками и открывшимися порезами. Челюсть сжимается каждый раз, когда Сонхун шипит от его действий.       Когда он доходит до лица, оно теперь не измазано кровью. Бледное и спокойное.       Ни-ки на какое-то время замирает.       Он снова прижимает тряпку к его щеке, медленно вытирая кожу круговыми движениями.       — В следующий раз… скажи мне, что ты вернешься израненным. Чтобы я мог подготовиться, — Ни-ки шепчет ему.       Слова выходят сдавленными. Но Сонхун не отвечает. Не словами. Он просто наклоняется, едва… под давлением руки Ни-ки.       К сожалению, вода в ванне слишком быстро становится ржавого цвета.       Ни-ки приседает рядом, задыхаясь, руки дрожат от того, что он тащил Сонхуна по комнате. Альфа безжизненно лежит в ванне, не шевелясь, за исключением редких подергиваний и коротких хриплых вздохов.       Поверхность воды покрыта густой кровью. Она прилипает к коже альфы, скрывая раны и покрывая повреждения. Ни-ки ничего не видит. Даже если напряженно будет вглядываться.       Он пытается снова взять Сонхуна за руку, чтобы поднять её, осмотреть и очистить. Но конечность просто выскальзывает из его пальцев, неуправляемая и непослушная. Затем он пробует бедро. Все равно слишком тяжело. Мышцы не реагируют.       Сонхун приоткрывает губы.       — …больно, — бормочет альфа, почти шепотом. Затем он вздрагивает, и из его груди вырывается слабый рык. — Блядь. Жжет!       — Прости, — шепчет Ни-ки, голос его дрожит. — Прости. Я стараюсь быть нежным. Настолько нежным, насколько могу.       Но это не имеет значения. Он не может дотянуться до остальной части его тела. Не может проникнуть под воду и увидеть раны, которые нужно зашить, или синяки, нуждающиеся в дезинфекции.       Ни-ки не может ухаживать за ним, стоя на коленях у ванны. Он должен войти в неё.       Ни-ки смотрит на густую, темную как кровь воду и сжимает челюсть. Все его тело содрогается от одной мысли окунуться в нее. Но неподвижное тело Сонхуна делает выбор за него.       «Времени нет», — шепчет его внутренний омега. «Перестань думать о себе. Помоги ему».       Ни-ки упирается руками в край, поднимает одну ногу и забирается внутрь.       Вода теплая, до неприятности. И скользкая. Он стискивает зубы, когда она скользит по его икрам, бедрам, тазу, пропитывая тонкую ткань его одежды, пока та не облегает его, как вторая кожа. Он приседает, удерживая равновесие на коленях по обе стороны от широкого тела Сонхуна, и смотрит на него.       На своего альфу.       Покрытого кровью. Едва находящегося в сознании. Мышцы которого каждые несколько секунд дергаются от боли, страха или и того, и другого.       Ни-ки снова тянется к его руке, на этот раз из воды, и осторожно поднимает её. Он чувствует дрожь под кожей.       — Больно, — снова пыхтит Сонхун. Его лицо искажается, брови сходятся к переносице.       — Я знаю, — тихо говорит Ни-ки. — Я знаю, что больно.       Он не останавливается. Он все равно моет. Он использует ту же самую тряпку, снова и снова окунает ее в мутную воду, выжимает, пока красный цвет не исчезнет настолько, что он сможет увидеть, где заканчивается кожа и начинается рана.       Их так много…       Следы укусов. Царапины от когтей. Глубокие порезы по бокам, как будто лезвие прорезало ему ребра. Один из них слегка сочится, вода помогает ему вновь открыться. Ни-ки старается сдержать рвотный позыв. Он осторожно сдвигается, наклоняясь вперед, чтобы поддержать спину Сонхуна, пока чистит раны вдоль его позвоночника.       Вода темнеет и тяжелеет с каждым движением. Сонхун стонет.       — Альфа, — шепчет Ни-ки ему на ухо. — Мне нужна твоя помощь, совсем немного.       Но в ответ он получает лишь шевеление век и ворчание. Ни-ки продолжает.       Он находит ещё одну рану на бедре. Эта слишком близка к артерии. Если бы она была глубже…       Не думай об этом. Он очищает рану. Медленно. Осторожно.       — Жжет… — Сонхун снова шипит. Рычит.       — Я знаю. Я знаю, — голос Ни-ки дрожит, но движения рук спокойны.       Он может поплакать позже.       Сейчас он должен вылечить то, что принадлежит ему. Вода в ванне совершенно не пригодна. Слишком темная. Густая. Красная. Ни-ки сидит, наполовину погруженный в воду, дрожа, одежда брошена в углу. Его глаза бегают по каждому сантиметру тела Сонхуна, но он ничего не видит. Все, что он замечает, — это мутные пятна и участки оголенной кожи.       Из этого ничего не выйдет. Ему нужно вытащить его. Сейчас же.       Ни-ки снова шевелится, колени дрожат, вода плещется в разные стороны от его движений. Он ворчит и поднимается, спотыкаясь, перелезает через край ванны, мокрый и дрожащий. Его промокшая одежда прилипает к коже, как вторая кожа. Он поскальзывается, тихо ругается и поворачивается к фигуре в ванне. Сонхун не шевелится. Его голова слегка наклонена вбок, губы едва приоткрыты, вода плещется у его ребер.       — Хорошо, — шепчет Ни-ки, тяжело дыша. — Хорошо. Давай, ещё немного.       Он протягивает руку, хватает его под мышки и пытается вытащить, но Сонхун резко вздрагивает.       Из его горла вырывается гортанный рык. Ни-ки вскрикивает и отдергивает руки.       — Сонхун!       Но альфа будто не здесь. Не рядом с ним.       Его глаза широко раскрываются, взгляд отрешенный. Мышцы напрягаются, плечи выпрямляются, как будто он готовится к очередному удару. Ни-ки видит это. Как его грудь поднимается слишком быстро, как его рука дергается, желая схватиться за оружие. Он думает, что все еще находится на поле боя. Омега Ни-ки шепчет ему в голове.       — Альфа. Это я. Это Ни-ки. Ты дома, — Ни-ки пробует снова, мягче.       Но Сонхун резко поворачивает голову в сторону голоса и в мгновение ока хватает его за запястье с поразительной силой. Хватка жестокая, инстинктивная. Дикая. Ни-ки вскрикивает, его колени ударяются о край ванны, когда он пытается не упасть снова.       — Сонхун! Это я! Перестань! Прошу!       Сонхун теперь рычит, его губы приоткрыты, из его груди поднимается прерывистое рычание, напоминающее сломанный двигатель. Сердце Ни-ки бьется гулко в груди. Он не потерял разум. Он просто растерян и ранен. Ни-ки сглатывает. Затем он закрывает глаза. И расслабляется.       Его тело замирает. Он слегка наклоняет голову назад, обнажая горло в классическом жесте омеги. Он раскрывает связь. Феромоны наполняют комнату. Мягкие. Теплые. Нежные. Как мед, капающий из его желёз, они мягко распространяются в воздухе, прилипая к коже Сонхуна, успокаивая. Утешая. Ни-ки наклоняется, свободной рукой гладя влажные волосы альфы, и дрожащим голосом шепчет.       — Альфа… ты в безопасности. Ты теперь дома. Ты нашёл дорогу ко мне.       Сонхун моргает, сбитый с толку, но его рычание затихает. Ни-ки снова выдыхает, на этот раз глубже, наполняя пространство между ними как можно большим количеством успокаивающего запаха омеги. От этого у него кружится голова. Но это работает. Медленно, сантиметр за сантиметром, рычание исчезает с губ Сонхуна. Его хватка ослабевает. Дикий туман в его глазах начинает рассеиваться.       — Ни… Ни-ки?       — Да, — шепчет он. — Да, я здесь.       Тело Сонхуна обмякает. Напряжение спадает с его плеч, как будто кто-то перерезал веревки. Он падает вперед, головой ударяясь о грудь Ни-ки. Омега едва успевает его поймать, пошатываясь.       — Хорошо. Хорошо. Держись…       Обхватив обеими руками подмышки Сонхуна, Ни-ки поднимает его. Он делает это медленно, дрожа, склизкий от крови и воды из ванны — поднимает и вытаскивает из неё. Альфа ворчит, стонет, иногда бормочет что-то невнятное под нос. Но он не сопротивляется.       Вода в ванне бурно плещется позади них, когда Ни-ки снова падает на пол, прижимая к себе огромное, теплое от крови тело на промокших досках.       Дыхание Сонхуна все еще неровное. Но теперь его голова прижата к запаховой железе Ни-ки. И альфа принюхивается. Как отчаянное животное, ищущее дом.       Ни-ки позволяет ему.       Он обнимает широкую спину своего альфы руками, губами касаясь его волос, челюсти, окровавленного уха.       — Я с тобой, — шепчет Ни-ки.       Ни-ки почти не чувствует своих рук. Каждая часть его тела болит. Болит спина, бедра, пальцы.       Тем не менее, Сонхун всё ещё не отпускает его шею.       Альфа висит на нем, как мертвый груз, дыхание обжигает кожу, руки безжизненно, но крепко обхватывают его талию, как лианы. Каждый раз, когда Ни-ки даже слегка шевелится, Сонхун издает низкое, властное рычание, уткнувшись носом в изгиб его плеча.       Это делает задачу раздеть его практически невозможной.       Ни-ки сидит на промокшем полу, все еще полураздетый, а Сонхун растянулся у него на коленях. Он дергает окровавленные штаны, умудряясь вытащить одну ногу из грязной ткани. Другая упорно цепляется за изгиб бедра Сонхуна.       — Ты просто невыносим, — бормочет Ни-ки в его влажные волосы. — Ты как булыжник, обернутый в кожу.       Сонхун тихо ворчит, довольный. Его нос снова касается запаховой железы Ни-ки. Еще один вдох. Еще одно подергивание пальцами, как будто он хочет притянуть его ближе. Он не отпускает.       — Мне нужно… Сонхун, Альфа… — Ни-ки шепчет ему на ухо, нежно и уговаривая. — Мне нужно принести воды. Чистой ткани. Я отойду на секунду. Я вернусь, обещаю. Я быстро.       Ответа нет.       Только ещё больше тепла, проникающего в его шею.       Ни-ки медленно, нерешительно поднимает руку и отталкивает его. Сонхун скулит. Низкий, гортанный звук, который раздается эхом по дереву. Но Ни-ки продолжает двигаться, заставляя своё тело выскользнуть из-под тяжелых конечностей своего партнера.       В тот момент, когда он встает, наступает кульминационный момент.       За его спиной Сонхун воет.       Глубокий, прерывистый звук, скорее животный, чем человеческий. Затем раздается рычание. Злобное, резкое, и суматошное шлепанье конечностей по полу.       — Нет! — вскрикивает Ни-ки, резко поворачиваясь… но уже слишком поздно.       Сонхун пытается встать. Пытается последовать за ним. И падает. Неудачно.       Ни-ки роняет ведро, которое только что взял из дальней комнаты. Оно с грохотом катится по полу, разбрызгивая повсюду теплую воду.       — Сонхун!       Он мчится через комнату, босые ноги скользят по следам крови и воды. Его руки ловят плечи Сонхуна в тот момент, когда альфа издает прерывистый стон, а боль отражается на его лице.       Глаза Ни-ки устремляются на ногу. Рана на бедре Сонхуна снова открылась. Кровь стремительно вытекает, окрашивая пол, подобно краске.       Слишком много крови.       Ни-ки издает прерывистый, сдавленный крик и опускается рядом с ним.       — Что ты наделал? Почему ты попытался пойти за мной?! — его голос ломается на середине предложения. — Я же сказал, что вернусь!       Сонхун скулит. На этот раз не рычит. Это что-то более мягкое. Словно он нуждается в нем как в воздухе. Он ползет, прижимаясь к нему еще ближе. Руки слабо обнимают Ни-ки за талию, словно они живут своей жизнью. Голова опускается, уткнувшись в живот омеги.       — Мой… — бормочет Сонхун хриплым, отстраненным голосом.       Грудь Ни-ки сдавливают переполняющие его эмоции. Он проводит дрожащими пальцами по влажным волосам Сонхуна, слезы свободно стекают по его щекам.       — Да. Я твой, — шепчет Ни-ки. — Я никуда не уходил. Мне просто нужно было взять воды. Я должен заботиться о тебе.       Альфа не отвечает. Но дрожь утихает. Ни-ки наклоняется и прижимается губами к макушке альфы.       — Я здесь. Я больше не уйду. Обещаю.       И на этот раз, не взяв ни одной вещи, Ни-ки обнимает тело своего альфа и крепко прижимается к нему. Потому что это то, в чем Сонхун нуждается больше всего.       Ни-ки больше не отходит от него. Ни на секунду. Он собирает все, что может достать. Он подтаскивает к ним упавшие ведра пяткой, дрожащими пальцами ищет выброшенные тряпки, но его альфа остается свернувшимся у него на животе, как умирающая звезда, горящая, тяжелая и невероятно хрупкая под толщей крови.       Колени болят. Его промокшая одежда прилипла к телу, а руки не перестают дрожать. Он больше не видит рану. По крайней мере, не достаточно хорошо. А кровь… кровь все еще течет. Он хватает рваную тряпку, но она уже пропитана насквозь.       — Этого недостаточно.       Ни-ки с досадой выдыхает и пытается думать. Что я могу сделать? Что еще я могу… И тут его осенило.       Воспоминание… размытое, слабое, но безошибочное.       — Моя слюна обладает целебными свойствами, — однажды шепнул ему Сонхун. — Я могу исцелить тебя… а ты можешь исцелить меня.       Ни-ки моргает. Может ли это действительно сработать? Его взгляд скользит по глубокой ране на бедре Сонхуна, открытой и сочащейся кровью, и у него скручивает живот.       Да. Должно сработать. Он глубоко вздыхает и осторожно убирает голову Сонхуна со своих колен.       — Альфа… Мне нужно попробовать кое-что. Я буду здесь. Но ты должен отпустить меня, — шепчет Ни-ки.       Сонхун издает тихий, протестующий звук — звук, дрожащий от изнеможения.       — Я буду рядом. Клянусь, — Ни-ки пытается снова.       Он осторожно укладывает альфу на пол, бережно поддерживая его голову, а затем отходит на пару сантиметров. Затем он становится на четвереньки, нависая над раной. Его руки теперь дрожат сильнее. Не от страха, а от того, что будет дальше.       Он открывает рот. Наклоняется ближе. Ничего. Это не работает.       Он проводит языком по ране, но ничего не происходит. Он не лечит Сонхуна. Он не альфа. Он не… никто, верно?       Нет. Нет, так это не работает. Слюна его омеги лечит только тогда, когда он… Превращается. Ни-ки замирает.       Он не превращался уже много лет. Он даже не уверен, может ли он это сделать.       В его старом племени превращение было запрещено. От омег ожидалось, что они будут оставаться в человеческом обличье — покорными, домашними, незаметными. Только альфам разрешалось превращаться, и даже тогда это было редким явлением. Их жизнь — это подчинение и выживание. Никогда — власть.       Никогда — волк. «Я не могу. Я никогда не мог. Я даже не превращался во время брачной гонки.» Ни-ки крепко сжимает свои руки.       Но Сонхун нуждается во мне.       В его груди раздается низкое рычание, не его голос, не совсем. Что-то более глубокое. Что-то более древнее. Его внутренний омега пробуждается, раздраженный, и наконец обращается к нему.       «Ты ведешь себя нелепо».       — Заткнись, — шепчет Ни-ки себе под нос.       «В тебе всегда был волк. Ты просто слишком боишься его увидеть».       — Ты не понимаешь, — бормочет он. — Меня никогда не учили, как это делать.       «Ты родился, зная, как это делать. Ты омега, Ни-ки. Но ты все еще волк. Тебе просто нужно его призвать. Позволь мне показать тебе».       Его тело дрожит, когда что-то меняется внутри. Жар проникает под кожу, начинается в животе и распространяется на грудь, руки, лицо. Его мышцы напрягаются. Кости словно горят внутри.       «Дыши со мной», — шепчет его внутренний омега. «Вдох через нос. Выдох через рот. Найди меня. Призови меня. Освободи себя».       Ни-ки падает на колени, затем опирается на ладони. Его глаза закрываются.       Вдох. Выдох. Еще раз. И еще раз. Сердце бешено стучит в груди, а кожу покалывает. Он чувствует это. Словно что-то внутри него открывается, сильное и древнее вырывается наружу. Его волк. Изменение происходит стремительно и болезненно.       Шерсть на его руках вздымается. Его позвоночник изгибается. Мышцы под кожей напрягаются, кости вытягиваются и сгибаются. Боль пронзает его… но это не боль от повреждений. Это боль становления. Внезапно… он застывает. На четвереньках. Сердце колотится. Дыхание тяжелое. И мир пахнет по-другому. Острее. Насыщеннее. Реальнее.       Ни-ки моргает золотыми глазами, делая шаг вперед.       Сонхун тихонько скулит. Его глаза открываются настолько, чтобы увидеть приближающееся существо.       — …Ни-ки…?       Омега-волк приседает рядом с ним и опускает голову к разорванной плоти бедра Сонхуна. Он лижет. Один раз. Два раза. Медленно, осторожно, намеренно.       Сонхун издает звук, который можно охарактеризовать как нечто среднее между вздохом и стоном.       Кровотечение постепенно стихает. Но Ни-ки продолжает. Он облизывает самые серьезные раны, стараясь не раздражать кожу, очищая места, где не помогла ткань. Кровь останавливается. Раны заживают, синяки бледнеют. И дыхание альфы… наконец замедляется.       Язык Ни-ки скользит по последней ране. Это неровный след на плече Сонхуна, который не хочет заживать. Его волк не колеблется. Он нежно облизывает рваный край, ощущая вкус крови, пота и слабый привкус пропитанного металлом страха.       Но кровь останавливается. Кожа начинает заживать. Лихорадка наконец спадает.       И всё же в глазах Сонхуна, даже если они едва открыты, остается что-то странное.       Ни-ки медленно кружит вокруг него, тяжело дыша, его шерсть блестит в слабом свете луны, проникающем из окна.       Белая. Его шерсть белая. Бледная, ледяная серебристая, мерцающая как иней — даже сквозь пятна крови и грязи.       Он не догадывается, что это означает. Он не знает, насколько он редкий. Насколько ценный. Но Сонхун знает.       Даже сейчас, едва оставаясь в сознании, ресницы альфы трепещут, глаза открываются, и что-то в нем… всё понимает.       — Белый, — шепчет Сонхун, голос его невнятный и слабый. — Ты… белый волк.       Уши Ни-ки дергаются при звуке его голоса. Он останавливается, его волчья форма поворачивается к изнеможённому альфе.       Во взгляде Сонхуна мелькает что-то: восхищение, почтение и еще что-то. Что-то древнее.       — Не знал, — бормочет альфа. — Не знал, что ты… такой редкий. Такой… особенный.       Он выдыхает, тихонько смеясь, но смех обрывается на середине, как сломанная кость.       — Даже твой волк — сокровище…       Сердце Ни-ки сжимается.       Он подходит ближе, нерешительно переставляя лапы. Он пододвигается, пока его волчий нос не касается шеи Сонхуна. Еще один лизок… на этот раз не для исцеления, а для утешения. Для сближения.       Он остается в таком положении на секунду дольше, чем нужно. Вдыхая запах своего альфы. Прислушиваясь к его неглубокому дыханию. Ни-ки меняется.       На этот раз обратное превращение происходит медленнее, мягче. Растягивание конечностей, сбрасывание шерсти, исчезновение инстинктов под кожей. Когда он снова открывает глаза, Ни-ки становится человеком. Голым. Дрожащим. На коленях рядом с Сонхуном.       И вдруг… На него нахлынула волна эмоций. Что я только что сделал?       Он смотрит на пол, на кровь, на воду, на остатки своего преображения, разбросанные вокруг них. Он никогда раньше не показывал свою волчью сущность никому. Даже не думал об этом. Но теперь Сонхун увидел… всё.       Ни-ки с трудом сглатывает. Его пальцы зависают над грудью Сонхуна, не зная, что делать, не зная, как реагировать на изменения, которые произошли между ними после этого.       — Ты пришел за мной, — шепчет Сонхун, едва слышно. — Даже твой волк… знал, как меня найти.       Ни-ки быстро моргает. Он не отвечает. Он не может.       Вместо этого он наклоняется. Его волосы влажные и прилипают ко лбу. Он мягко прижимается губами к виску Сонхуна.       — Отдохни, — шепчет Ни-ки. — Теперь ты в безопасности.       И впервые за несколько дней… Сонхун расслабляется.

Несколько часов спустя…

      Ни-ки стоит над кроватью и быстро моргает. Ему тяжело дышать. Что-то давит изнутри, сдавливая горло.       Наконец Ни-ки позволяет себе разрыдаться. Слёзы хлынули ручьём. Они тихо скатываются по его щекам — без всхлипов, без звука. Только горе. Страх. Облегчение. И осознание.       Вот почему. Вот почему Сонхун не хотел помечать омегу.       Не потому, что Ни-ки не подходит. Не потому, что он недостаточно хорош. А потому, что Сонхун знает, что значит… быть любимым, быть нужным, тосковать по кому-то и все равно уходить. Столкнуться со смертью. Рискнуть не вернуться.       Сонхун не хочет, чтобы кто-то ждал его. Он не желает вернуться разбитым. Он не намерен вернуться только для того, чтобы увидеть такие слезы.       Ни-ки всхлипывает и прижимает дрожащую руку ко рту. Он наклоняется и еще раз проводит пальцами по линии подбородка Сонхуна.       — Глупый, — тихо говорит Ни-ки, голос его дрожит. Этот шепот не для Сонхуна и даже не для него самого. Это скорее признание. — Ты только заставляешь меня любить тебя ещё сильнее.       Затем он опускается в постель рядом со своим альфой, прижимаясь к нему. Одна рука ложится на грудь Сонхуна, одна нога осторожно обхватывает ногу альфы, а нос прижимается к шее.       Наконец, он тоже погружается в сон.

Следующим утром…

      Сонхун едва успевает сесть, как Ники замечает, что он проснулся.       В тот момент, когда альфа сбрасывает с груди одеяло и пытается перекинуть ногу через край кровати, тихий дом пронзает резкий голос.       — Не смей.       Сонхун замирает на полпути.       Ни-ки стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди, с растрепанными от сна волосами и деревянной ложкой в руке, словно оружием. Он босой, все еще одет в свободную тунику, которую явно накинул в спешке, и его выражение лица говорит об абсолютном раздражении.       — Ты шутишь, да? — говорит Ни-ки резко. — Ты только что проснулся, а уже хочешь заново открыть свои раны, как какой-то идиот?       Сонхун моргает, немного удивленный таким поведением Ни-ки.       — Мне просто нужно…       — Нет. Тебе нужен отдых. Сон, — фыркает Ни-ки.       — Я в порядке…       — Нет, ты не в порядке, — сердито фыркает Ни-ки. Он подходит и решительно толкает альфу обратно на матрас, прижимая руку к его груди. Сонхун в знак протеста ворчит, но усталость еще не покинула его тело. Конечности все еще болят, и, несмотря на легкое покалывание возвращающейся к нему энергии, в тот момент, когда его спина снова касается матраса, он понимает… что он устал.       Очень устал.       — У тебя нет права вести себя как какой-то благородный мученик, — бормочет Ни-ки, скорее самому себе. — Вернуться весь в крови, рухнуть, как будто не собираешься больше просыпаться, а теперь хочешь встать и притвориться, что чуть не умер?       Сонхун наклоняет голову, изучая омегу с тихим изумлением. Ни-ки в замешательстве. Его щеки розовые, голос резкий. Но под раздражением скрывается что-то более мягкое. Более глубокое. Забота. Беспокойство.       Любовь.       — Завтрак почти готов, — добавляет Ни-ки через минуту, откидывая волосы с глаз. — Даже не думай говорить, что ты не голоден.       — Я не… — Сонхун открывает рот.       — Клянусь! — резко отвечает Ни-ки, разворачиваясь с ложкой в руке. — Если ты попробуешь пропустить свой первый настоящий прием пищи за две недели, я вылью всю кастрюлю тебе на голову. А потом, может, еще и кастрюлей по голове тебя ударю!       Наступает момент полной тишины.       Несмотря на боль в ребрах, повязки, на грызущую боль, которая все еще остается в животе… Сонхун улыбается.       Улыбка небольшая. Слабая. Но настоящая.       — Да, омега, — тихо говорит Сонхун. Он не пытается сопротивляться. Он слишком измотан для этого.       Ни-ки замирает в дверном проеме. Это обращение. Без сарказма, без требования. Просто признание. Уважение. Он поворачивается и фыркает.       — Хорошо, — бормочет Ни-ки. — Наконец-то в твоей глупой альфа-башке появился здравый смысл.       Еда, которую готовит Ни-ки, проста. Тушеный рис, вареные яйца и мягкие корнеплоды из огорода. Он готовит блюда и несет их в их общую комнату. Он не хочет, чтобы Сонхун двигался или вставал с постели. Поэтому он кормит альфу несколько раз ложкой       Сонхун послушно жует, хотя его желудок еще не успел почувствовать голод. Еда теплая. Хорошо приправлена. Знакомая, хотя Сонхун и не ожидал этого.       Ни-ки наблюдает за ним, прищурив глаза.       — Тебе не позволено снова падать в обморок, — говорит он шепотом. — Я не прощу тебя, если ты это сделаешь.       Сонхун встречает его взгляд.       — Постараюсь не делать этого, — отвечает Сонхун. — Если у меня будет причина не делать этого.       У Ни-ки дергается губа.       — Я только что приготовил тебе завтрак. Вот и причина.       Слова висят в воздухе, создавая напряженную атмосферу. Затем Сонхун протягивает руку, слабо касаясь запястья Ни-ки.       — Прости, что напугал тебя… Я… я, наверное, торопился вернуться и не подумал, — вздыхает Сонхун. — Я не думал, что мое состояние будет таким плохим.       Ни-ки с трудом сглатывает.       — Ешь, — снова резко говорит омега, голос его срывается. — Тебе нужно поесть, чтобы поправиться.       Сонхун слабо улыбается. И на этот раз он безропотно подчиняется.

Два дня спустя…

      Сонхун тяжело опирается на плечо Ни-ки, когда они медленно идут по двору. Каждый вздох — тихое шипение. Каждый шаг — борьба. Но Ни-ки терпелив. Он крепко обнимает его за талию и позволяет альфе опираться на себя почти всем своим весом. Они движутся как одно целое — медленно и хромая, но вместе.       — Ты ходишь, как пьяный осел, — бормочет Ни-ки, пытаясь удержать равновесие на каменной дорожке.       Сонхун слабо смеется.       — Ты не очень-то меня воодушевляешь.       — Тебе не нужно ободрение. Тебе нужны ноги, которые работают.       Он говорит это резко, но его рука крепче сжимается, когда Сонхун немного спотыкается. Они останавливаются у дерева, чтобы передохнуть. Ни-ки усаживает его на деревянную скамейку и приседает, чтобы осторожно потереть ему лодыжку, проверяя, нет ли отека. Утреннее солнце придает кровоподтекам на бинтах менее угрожающий вид. Но шрамы под ними… Они по-прежнему рассказывают свою историю.       — Вау, — раздается голос справа от тропы.       Ни-ки поднимает глаза и видит Джея, прислонившегося к забору, скрестившего руки на груди и улыбающегося.       — Ты уже встал и ходишь?» — спрашивает Джей Сонхуна, впечатленный. — Это либо чистое альфа-упрямство, либо… Думаю, наличие определенного омеги, дышащего тебе в спину, тоже помогает.       — Заткнись, — бормочет альфа.       — Он всё ещё должен быть в постели, — низко рычит Ни-ки. — Но он продолжал настаивать, что ему нужно размять мышцы, иначе он умрет. Так что это наш компромисс. Быстрая прогулка, прежде чем мы вернемся домой.       Джей фыркает, подходя ближе, и бросает небольшой мешок с травами на скамейку рядом с Сонхуном.       — Ты выглядишь ужасно, — ласково говорит Джей, садясь рядом со своим лучшим другом.       Сонхун не отвечает, но сердито смотрит на старшего омегу. Взгляд Джея перемещается на Ни-ки, который злобно смотрит на пот, собирающийся под туникой альфы, как будто он может сжечь его одним только взглядом.       Некоторое время они молчат. Джей внимательно наблюдает за ними, прежде чем снова заговорить.       — Знаешь… до тебя, Ни-ки… Сонхун часто падал в обморок у моей двери, — мягко и нежно говорит Джей.       Ни-ки поднимает глаза, удивленный.       — После некоторых из самых тяжелых сражений он приходил к нам домой. Он был весь в крови и едва стоял на ногах. Он не говорил ни слова. Просто стучал в дверь, падал без сил, а на следующий день делал вид, что ничего не произошло, — Джей потирает затылок.       — Джейк и я пытались его подлатать. Мы делали, что могли, но в половине случаев даже не знали, где были раны. Сонхун никогда не говорил, где ему больно. И он всегда уходил до восхода солнца.       — Почему? — спрашивает Ни-ки, поражённый до глубины души. — Почему он просто не пошел к целителям?       Джей бросает на Сонхуна косой взгляд, затем вздыхает.       — Потому что он не хочет быть обузой. Не хочет, чтобы кто-то видел его раненным. Клянусь, я удивлен, что он не истек кровью в своем собственном доме в одну из тех ночей.       Ни-ки смотрит на Сонхуна, в его взгляде смешиваются ужас и гнев.       Альфа молчит, устремив взгляд на землю, как будто хочет исчезнуть в ней. Джей смотрит на них с нежностью.       — Но теперь… — Джей смотрит на Ни-ки, в глазах мелькает доброта. — Теперь у него есть кто-то, кто подхватит его, прежде чем он упадет. Кто-то, кто не даст ему истечь кровью в одиночестве.       Эти слова тяжело ложатся на грудь Ни-ки. Джей быстро встает и машет рукой, прежде чем повернуться и уйти.       — В любом случае, вы оба хорошо справляетесь. Позже я пошлю Джейка с дополнительными припасами, — кричит Джей, прежде чем исчезнуть вдали.       Ни-ки ничего не говорит. По крайней мере, пока Джей не уходит.       Затем он встает перед своим альфой. Скрещивает руки на груди. И гневно смотрит на него.       — Ты полный идиот.       — Я знаю, — Сонхун морщится.       — Нет, ты… идиот мирового масштаба, удостоенный наград, глотающий свою гордость тупица.       — Я сказал, я знаю, — бормочет Сонхун, глядя на него с легким смущением.       Ни-ки приседает. На этот раз, чтобы оказаться на одном уровне с ним.       — Никогда больше так не делай. Не со мной. Ты возвращаешься домой, падаешь здесь, где я могу тебя поймать и подлатать. Ты меня слышишь?       Сонхун смотрит ему в глаза и кивает.       — Я слышу тебя.       — Хорошо, — говорит Ни-ки. — И в следующий раз было бы неплохо предупредить меня заранее, чтобы я мог подготовить все необходимое до твоего возвращения. Ни в одном из твоих писем не было упоминания о ранах или крови. А потом ты появился, едва стоящий на ногах!       — Да…       — Нет, — твердо говорит Ни-ки. — Обещай мне. Обещай, что больше никогда так не будешь поступать.       — Обещаю.

***

      В доме пахнет измельченными травами.       Ни-ки почти весь день проводит у кухонного стола, закатав рукава, молча работая. Его пальцы окрашены в зеленый цвет от измельчения листьев и горьких корней каменным пестиком. На столе аккуратно выстроены в ряд маленькие миски и тряпочки. В кастрюле кипит вода, которую Джей оставил им несколько дней назад. Инструкции написаны корявым почерком и прикреплены рядом с плитой.       Это идея Джея, переданная от целителя, — использовать волчье лекарство вместо человеческих мазей. Волчья кровь, говорят, лечит по-другому. Она лучше реагирует на растения, которые растут в северных лесах.       Сонхун спит уже несколько часов. Он не шевелится, когда Ни-ки убирает спальню или наполняет ванну и выливает старую воду ведро за ведром.       Но теперь он шевелится, когда Ни-ки нежно касается его плеча.       — Пора менять повязки.       Сонхун медленно просыпается. Ощущение оцепенения от глубокого, изнурительного сна все еще не покидает его. Он не сопротивляется, по крайней мере, не в этот раз. Он позволяет Ни-ки помочь себе сесть, прислонившись к спинке кровати. Он морщится, когда льняные повязки на его торсе снимаются, прилипшие от засохшей крови. Ни-ки действует сначала без слов. Его прикосновения уверенные, но осторожные. Он окунает тряпку в маленькую глиняную миску и промокает смесью рану, идущую по ребрам Сонхуна. Альфа шипит сквозь зубы.       — Тебе должно быть больно, — бормочет Ни-ки.       — Да, — Сонхун сухо смеется.       Тишина снова воцаряется между ними, когда Ни-ки переходит к его бедру… к самой страшной ране. Она все еще темная, глубокая. Он аккуратно очищает края. Затем он задает вопрос, который не дает ему покоя с того момента, как Сонхун вернулся.       — Почему ты не хотел помечать омегу? — шепчет Ни-ки.       Сонхун задерживает дыхание. Он отводит взгляд, устремляя глаза на бледный свет, проникающий сквозь занавески.       — Потому что я не хотел, чтобы кто-то плакал из-за меня.       Ни-ки замирает, его пальцы останавливаются над раной. Сонхун продолжает тихим голосом. Честно.       — Я не хотел однажды вернуться домой и увидеть, как чьи-то глаза наполняются страхом. Страхом каждый раз, когда они видят кровь на моем лице. Я не хотел видеть, как кто-то сокрушается, когда я слишком слаб, чтобы встать с постели. Я на самом деле не хотел, чтобы кто-то ждал меня… гадая, вернусь ли я на этот раз или леса поглотят меня целиком, когда я умру.       Он с трудом сглатывает.       — Я всегда был один. И это было нормально. Я думал, что могу просто… оставить все как есть. Так проще…       Ни-ки поначалу ничего не говорит. Он обвязывает чистой повязкой бедро Сонхуна, сжимая пальцы сильнее, чем нужно. Затем он поднимает глаза. Глаза его пронзительные.       — Ты больше не можешь принимать такое решение.       Сонхун моргает, глядя на него.       — Ты обрел пару, Сонхун. Меня. Ты не можешь тихо истекать кровью, умирать в одиночестве или притворяться, что быть любимым — это бремя. Потому что это не так. Теперь у тебя есть я, и тебе лучше запомнить это… навсегда, — голос Ни-ки дрожит в конце фразы.       Сонхун протягивает руку и касается его щеки, нежно поглаживая большим пальцем.       — Прости, — шепчет он. — Я не думал… Я не знал, что кто-то вроде тебя действительно останется.       — Ну, я остался, — резко отвечает Ни-ки, глаза его блестят.       После этого они больше ничего не говорят.       Но руки Ни-ки смягчаются, когда он заканчивает последнюю повязку. Он наносит остатки мази слегка дрожащими пальцами — не от слабости, а от переполняющих его чувств.       Когда он наконец встает и снова накрывает альфу одеялом, тот хватает его за запястье.       — Спасибо, — говорит альфа.       Ни-ки не отвечает.       Он просто кивает, пальцы задерживаются на груди Сонхуна на один миг дольше, чем нужно.       А затем он тихо поворачивается и возвращается на кухню.

Через неделю…

      Утренний солнечный свет мягко проникает через занавески, образуя нежные полосы на полу.       Сонхун уже проснулся, когда Ни-ки начинает шевелиться, тихо напевая, пока ходит по кухне, чтобы заварить чай. Ни-ки трет глаза и плотнее укутывается в одеяло, наблюдая за уверенными движениями Сонхуна.       Через мгновение он поворачивается с медленной улыбкой.       — Пойдем к реке, — тихо говорит Сонхун. — Я хочу показать тебе моё любимое место.       Ни-ки моргает. Он не был там с момента своей последней попытки постирать белье.       — Сонхун… — шепчет Ни-ки. — Ты ещё не до конца выздоровел.       — Я прекрасно хожу, и все мои раны уже затягиваются. Крови больше нет.       — Но…       — Никаких «но».       — Ладно, — ворчит Ни-ки, наконец покидая уютную постель.       Воздух на улице свежий, но мягкий, и прогулка к реке проходит спокойно. Вода блестит, как зеркало, неподвижная и холодная, уютно устроившись между деревьями.       Сонхун широко раскидывает руки и выдыхает.       — Мои мышцы все еще напряжены после сражения. Погружение в холодную воду поможет.       Ни-ки наблюдает, как Сонхун начинает снимать рубашку.       — Подожди…       Сонхун оглядывается с озорной улыбкой.       — Ты тоже. Снимай, — Сонхун указывает на тело Ни-ки.       Ни-ки краснеет, и он быстро прикрывается руками.       — Это… слишком смущает, — заикается Ни-ки. — Кто-нибудь может прийти.       Сонхун смеется. Это низкий теплый звук, который раздается в его груди.       — Омега, я видел тебя голым много раз, — дразнит он. — Не заставляй меня использовать на тебе свой альфа-голос.       Щеки Ни-ки краснеют еще сильнее, но, несмотря на смущение, он улыбается.       Ему не хочется быть нигде, кроме как здесь, с альфой.       Река холодная, но не слишком. Она мерцает под поздним солнцем, вода отражает румянец на щеках Ни-ки, как жидкий свет. Они одни. Впервые за то время, что кажется вечностью.       Сонхун плывет с Ни-ки в объятиях, руки прижимая чуть выше изгиба бедер омеги под поверхностью воды. Вода вокруг них спокойна. Никакого рычания, суматохи и тяжело дышащих альф с пеной у рта. Только тишина, мягкое дыхание и слабый запах мокрой сосны от окружающих деревьев.       Ни-ки вплетает пальцы во влажные волосы Сонхуна, мягко тянет их, пока их губы не встречаются. Поцелуй сначала нерешительный, губы касаются друг друга робко и неуверенно. Затем он становится интенсивнее. Язык альфы продвигается вперед, вызывая у Ни-ки тихий, хриплый стон.       Ноги Ни-ки инстинктивно поднимаются вверх. В конце концов, он обхватывает ими талию Сонхуна. Мокрое прижатие их тел вызывает дрожь в Ни-ки. Альфа стонет, шумно выдыхая, бедра сдвигаются, чтобы идеально соединиться.       — Ты уверен? — спрашивает он низким голосом, грубым от желания, но сдержанным.       Ни-ки кивает, кусая нижнюю губу.       — Хочу так… хочу тебя.       Этого достаточно.       Сонхун сжимает его сильнее, просовывая одну руку под его бедро, а другой направляя себя ко влажной дырочке, уже смягченным водой и собственной смазкой Ни-ки. Когда он медленно входит, Ни-ки тихонько стонет, откидывая голову назад. Грудь поднимается и опускается, когда его тело открывается своему альфе.       Они не были так близки с момента гонки. Это приятно. Правильно. Медленно.       Каждое движение — обдумано. Каждый тихий стон эхом разносится по воде, как молитва.       Ни-ки прижимается к нему, обхватывая ногами талию, бедра поднимаются в такт толчкам альфы. Вода рябит вокруг них, капли стекают по груди Ни-ки, сверкая, как разбросанные звезды.       Сонхун бесстыдно опускает голову ниже. Его язык скользит по мокрому соску, прежде чем сомкнуть губы вокруг него и нежно пососать. Ни-ки стонет, крепче сжимая пальцами плечи альфы. Ни-ки выгибается навстречу ему, медленно и намеренно подпрыгивая, дрожа от удовольствия и холодной воды реки.       — Ты такой хороший, — шепчет Сонхун, голос его вибрирует от восхищения м и возбуждения, вода вокруг них колеблется от звука. — Так чертовски сладко и влажно.       Сонхун продолжает оставлять след поцелуев по всей коже Ни-ки. Его язык прослеживает каждую родинку, которую он находит на шее и лице. В какой-то момент их лбы соприкасаются, а дыхание становится учащенным. Они так близки. Слишком близки.       Наконец-то становятся одним целым.       Ни-ки не может не дрожать в объятиях Сонхуна. Он наклоняется ближе, пока не прижимается губами к губам альфы снова, глубже и жаднее. Дело не только в потребности — дело в том, что они могут. Что здесь, в окружении леса, под меняющимся солнечным светом, они просто Сонхун и Ни-ки. Альфа и омега. Два волка, которые пережили хаос брачной гонки и каким-то образом нашли дорогу друг к другу.       Сонхун начинает толкаться быстрее, глубже, бедрами прижимаясь к бедрам Ни-ки. Каждое движение сопровождается плеском воды, раздающимся эхом по всей реке. Дыхание учащается. Стоны беспрепятственно раздаются в тихом лесу, смешиваясь с мягким шелестом листьев.       Им всё равно, что они шумят. Им нет дела, что их кто-то может увидеть. Прямо здесь и сейчас, все, что имеет значение, — это они.       Руки Ни-ки впиваются в плечи Сонхуна, голова прижимается к изгибу его шеи.       — Не останавливайся, — задыхается он. — Пожалуйста… Не останавливайся!       Сонхун обнимает его за поясницу, прижимая к себе, двигаясь с выверенной силой. Ни-ки дрожит, ногти царапают мокрую кожу альфы, вода брызгает вокруг них.       — Не остановлюсь, — хрипит Сонхун. — Бля… Так хорошо, малыш.       — Да?       — Да, — Сонхун стонет громче. — Так туго, так мокро.       — Мммм, — Ни-ки скулит, когда чувствует, как член Сонхуна становится все больше и больше внутри него. — Ах! Слишком… большой…       — Ты сможешь, детка, — Сонхун пытается отвлечь его, просовывая одну руку между ними. Он быстро находит его. Мокрый и скользкий член. Он двигает ладонью вверх и вниз, чтобы дать Ни-ки именно то, что ему нужно, и его член омеги становится все более влажным.       Ни-ки дергается от перевозбуждения.       — Слишком… слишком хорошо! Слишком быстро!       — Всё в порядке, всё в порядке, — шепчет Сонхун, прижимая свои губы к губам омеги.       И тогда наступает момент.       Ни-ки сжимается вокруг него, его тело напрягается, из него вырывается дрожащий крик. Удовольствие накрывает его волнами, как рябь на воде. Сонхун следует за ним, стонет, выпуская горячую и сперму глубоко в него. Он изливается внутрь, а омега дрожит рядом с его горлом.       Его узел расширяется и сжимается внутри, гарантируя, что его семя принято должным образом. А Ни-ки… Он позволяет ему.       Он принимает это как хороший омега. Нет никаких жалоб. Только удовольствие.       Они плавают в таком положение некоторое время, соединенные вместе, тела скользкие и еще теплые от истомы, вода капает с их волос и ресниц.       Сонхун обнимает его за затылок.       — Ты идеален, — шепчет он, губами касаясь виска Ни-ки. — Мой.       Ни-ки кивает, опьяненный, грудь поднимается и опускается, вода стекает по его коже.       — Твой, — шепчет Ни-ки.

Несколько месяцев спустя…

      Они шли уже довольно долго. Слишком долго, по мнению Ни-ки.       Солнце опустилось низко, отбрасывая длинные тени через деревья. Тропа сужалась, что заставляло его нервничать. Чем глубже они проникали в лес, тем тише было вокруг, и Ни-ки начал задаваться вопросом, почему так далеко от цивилизации не поют птицы.       — Сонхун, — зовет он. Его голос резкий. — Ты уверен, что мы не ушли слишком далеко от границы? Мы идем в правильном направлении?       Сонхун оглядывается с насмешливой улыбкой, убирая с пути низкую ветку. «Не волнуйся. Мы все еще на безопасной территории».       — Это не тот ответ, который я хотел услышать, — бормочет Ни-ки под нос, бросая взгляд на подлесок, наполовину ожидая, что оттуда выскочит разбойник. — Если мы идем так далеко, ты должен был сказать мне надеть ботинки, а не… — он смотрит на свою одежду с раздражением. — …это.       Туника, которую он носит, — его собственный дизайн. Она из кремовой ткани с нежной вышивкой лесного зеленого цвета, аккуратно прошитой по рукавам и подолу. Шорты подходят к ней, так же красиво сшиты вручную, и на этот раз он даже решил надеть кулон. Его одежда мягко переливается, когда на нее падает свет.       — Я слишком нарядно одет, — добавляет Ни-ки, хмурясь. — Ты должен был сказать мне, что мы пойдем в поход. Я бы надел брюки и ботинки.       Сонхун не отвечает, только протягивает руку, когда они переступают через ручей. Ни-ки неохотно берет ее, фыркая и продолжая оглядывать деревья. Но как только он открывает рот, чтобы снова пожаловаться, у него перехватывает дыхание.       Они вышли на неё. На поляну.       Место, где несколько месяцев назад Ни-ки сбежал от других волков. Где земля трещала от когтей и ударов сердец, и где его жизнь изменилась так, что он до сих пор не может найти слов, чтобы описать её.       Он замирает.       — Почему…? — начинает Ни-ки, медленно поворачиваясь, с недоумением в глазах. — Почему мы здесь?       Он поворачивается и видит Сонхуна, стоящего на одном колене.       Там, между деревьями, посреди всего того, что когда-то заставляло Ни-ки чувствовать себя загнанным и беспомощным, Сонхун стоит на коленях, как будто он находится в священном соборе.       — Что ты…? — Ни-ки моргает.       Сонхун улыбается, мягко и с трепетом. Из ладони он поднимает маленькое серебряное кольцо. Несовершенное, явно ручной работы. Поверхность гладкая, но слегка неровная, ободок простой, за исключением крошечных сверкающих камней, вставленных по одной стороне. Это цвета их земли: речно-голубой, пепельно-серый, насыщенно-красный, как ягоды или кровь.       Ни-ки ахает.       — Ты сам его сделал… — шепчет Ни-ки, и его голос дрожит. — Ты испортил половину своих инструментов только для того, чтобы…       — Я хотел чего-то настоящего, — тихо говорит Сонхун. — Чего-то, что есть только здесь. В нашем доме.       Ни-ки стоит как вкопанный. Затаив дыхание. С горящими глазами.       — Я привел тебя сюда, потому что хотел тебе кое-что показать, — говорит Сонхун. — Это место не обязательно должно ассоциироваться со страхом. Оно может быть тем местом, где все только начиналось. Ты не потерял здесь свою свободу. Ты нашел человека, который никогда ее у тебя не отнимет.       Сонхун поднимает глаза. Голос его твердый.       — Ни-ки, — он сглотнул. — Ты выйдешь за меня?       Слезы льются, прежде чем Ни-ки успевает что-то сказать. Затем он бросается вперед — бежит так сильно, что они падают на лесную опушку, запутавшись в ткани и конечностях, смехе и слезах.       Сонхун приземляется на спину, воздух выбивается из его легких, когда Ни-ки падает прямо на него, целуя его лицо снова и снова.       — Да. Да! — кричит Ни-ки, тяжело дыша, прижимая губы к щекам, подбородку, бровям, носу Сонхуна. — Ты идиот! Ты должен был меня предупредить! Я выгляжу, как будто оделся на фестиваль!       — Так и есть, — смеется он, крепко обнимая Ни-ки за талию. — Но ты всё равно выглядишь прекрасно.       Они снова перекатываются, и Ни-ки оказывается полулежа сверху на своем альфе. Их смех стихает, когда он смотрит на него. Сонхун, который ни разу не обращался с ним слишком грубо, который ждал и заслужил его.       Он снова целует его. Медленно, сильно, неторопливо.       — Я никогда не думал, что это место снова станет для меня безобидным, — признается он.       — Теперь оно наше, — Сонхун смахнул слезу с его щеки.       И это так.       Лес и брачная гонка наполняли их страхом, но они переписали его любовью.

***

      — Джей, клянусь Богом! Если ты принесешь еще один вид цветов или я увижу еще одну чертову цветочную композицию, я подожгу весь церемониальный круг!       — Это называется баланс, Ни-ки! — резко отвечает Джей с другой стороны тропинки, ведущей к дому Ни-ки. Руки его завалены несочетаемыми полевыми цветами, лианами и, возможно, украденными травами из сада целителя. — Нам нужны цвета. Текстура. Ритм. Ты вообще хочешь, чтобы церемониальный круг выглядел живым, или мне просто воткнуть ветки в землю и на этом закончить?!       Ни-ки открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его. Он выдыхает, проводя обеими руками по лицу.       — Можешь угрожать мне сколько хочешь. Но если ты не хочешь, чтобы духи прокляли твой брак, нам нужны символы всех пяти стихий и богини гор. Так что да, это включает в себя и цветы, — Джей ворчит и пыхтит, перекладывая букет полевых цветов в нечто похожее на миниатюрный букет.       В племени царит абсолютный хаос. Дети бегают босиком по земле, гоняясь друг за другом с лентами. Старейшины спорят, какие песни петь. Кто-то рубит дрова слишком близко к ткани, которую Ни-ки оставил сушиться. Волк целителя воет в знак протеста против жара костра, а Джей… бедный Джей, пытается совместить два десятка племенных традиций, которым Ни-ки никогда не учили как следует.       — Я рос, не зная всё это, — бормочет Ни-ки, ковыряя край рукава, который он нарисовал несколько дней назад и так и не закончил. — Почему должен быть круг из листьев? А что, если я хочу что-то простое? А что, если я просто хочу сказать «да» и на этом закончить?       Джей внезапно появляется рядом с ним, всё ещё с цветами в руках.       — Простое? Ты выходишь замуж за альфу на глазах у половины племени, Ни-ки! Будут барабаны. Песнопения. Танцы. Возможно, вопли. Думаешь, минималистичное свадебное платье подойдет?       Ни-ки наполовину одет в макет туники, задрапированной булавками, и держит в руках две катушки ниток, как оружие. Он не может сдержать звук, напоминающий одновременно рычание и скулеж.       — Почему мы не можем просто вернуться туда, где Сонхун сделал мне предложение, и провести церемонию там? Там тихо. Красиво. Никто не кричит о духах огня и церемониальных композициях из листьев! — Ни-ки ворчит.       Джей замирает на полпути и ахает — драматично, как будто Ни-ки только что плюнул в глаз луне.       — Ты хочешь выйти замуж за своего альфу без ритуального круга? Без подношений? Без барабанов, племенных знаков, свидетелей?! Ни-ки, старейшины не переживут этого! — Джей скрещивает руки на груди, его выражение лица полно осуждения и едва скрываемого веселья. — Вы одна из редких пар, которые по-настоящему влюбились друг в друга после брачной гонки. Знаешь, сколько таких союзов заканчиваются несчастьем? Принудительные союзы, разбитые сердца, отвержения… но есть же вы двое! Вы — романтическая история успеха племени! Союз должен следовать древним обрядам, иначе люди будут говорить невесть что!       Ни-ки драматично падает на кучу окрашенных тканей рядом с собой.       — Пусть говорят! — он ворчит, бросая на землю кусок ткани. — Пусть говорят! Пусть горят от злости! Мне всё равно. Я хочу выйти за него замуж. Вот и всё. Это единственное, что меня волнует. Но я даже не могу выбрать цветы для подношения, потому что, судя по всему, некоторые символизируют плодородие, другие — верность, а третьи проклянут мою утробу на семь поколений, если я выберу их неверно!       Джей опускается на колени рядом с ним, осторожно кладя букет цветов на землю.       — Ладно, ладно. Глубоко вдохни.       Ни-ки стонет, уткнувшись в ткань.       — Джей, я даже не могу решить, какие травы включить в подношение. Я должен знать, хочу ли я, чтобы наш брак был благословлен мужеством, мудростью, чувственностью или дождем?       — Всё вышеперечисленное. Для этого и нужны подношения, — Джей вздыхает.       — Ну, а что, если всё, чего я хочу, — это держать его в объятиях, — бормочет Ни-ки, — и не терять его.       Улыбка Джея исчезает. Ни-ки медленно садится, глаза его покраснели. Он ещё не плачет, но уже близок к этому.       — В последний раз, когда он уходил, он вернулся разбитым. Едва дышащим. Я проводил ночи, сидя рядом с ним, гадая, не разорвутся ли узы, прежде чем он проснется.       — Он вернется, — голос Джея смягчается.       — Ты этого не знаешь, — руки Ни-ки сжимаются в кулаки на коленях. — И самое страшное, что я сижу здесь и пытаюсь понять, лучше ли золотая нить, чем синяя, когда я даже не знаю, пойдет ли он по этому пути снова. Что, если он не вернется? Что, если с ним что-то случится? Или он не успеет и все цветы в круге завянут? Принесет ли это десять лет несчастья в наш брак?       Наступает тишина.       Джей, в этот раз, не находит, что ответить. Вместо этого он протягивает руку и аккуратно поднимает смятую ткань, которую Ни-ки бросил на пол несколько минут назад. Он разглаживает её.       — Хорошо. Новый план. Мы сделаем всё менее обременительным для тебя. Я поговорю со старейшинами. Тебе не нужно тридцать подношений. На самом деле тебе нужно только три. Я помогу с этим. Что касается круга, я… посмотрю, что можно сделать. Но, — он пристально смотрит на Ни-ки. — Тебе всё равно придется решить, что ты наденешь, потому что ты будешь в центре церемонии, и я клянусь, если ты выйдешь в лоскутных штанах и с приступом паники…       — Джей, — перебивает его Ни-ки, на его губах появляется усталая улыбка. — Если я выйду в чем-нибудь, это будет чудо. Я даже не знаю, хочу ли я длинную тунику или короткую. Я сшил четыре разных варианта и распустил швы на всех.       Они оба смеются, совсем тихо… достаточно, чтобы разрядить напряжение.       — Начни с того, что дает тебе силу, — говорит Джей мягко, теперь уже тише. — А потом сделай это красивым.       Ни-ки смотрит на ткань на своих коленях — цвета слоновой кости и бледно-золотого, с нитками, которые он сам покрасил из измельченных полевых цветов. Он хочет, чтобы она что-то значила. Просто пока не знает, что именно.       А Сонхун… его нет рядом, чтобы помочь.       Он ушел два дня назад, отправившись на задание, связанное с наблюдением вблизи территории изгоев. Той самой территории, которая однажды едва не отняла его у Ни-ки. Он не хотел уходить. Ни-ки не хотел его отпускать. Но он поцеловал его в лоб, прошептал «Я вернусь к тебе» и всё равно исчез за деревьями.       Позже, когда Джей выходит, чтобы проверить приготовления, он замечает младшего омегу. Ни-ки остается сидеть, глаза снова сканируют горизонт. Не в поисках цветов. Не в поисках краски для ткани.       В поисках Сонхуна. Потому что все благословения мира не имеют значения, если его альфа не вернется домой. Теперь каждый скрип ветки, каждый вой вдали заставляет Ни-ки вздрогнуть… в надежде, что это он.       — С ним всё будет хорошо, — шепчет Джей в какой-то момент.       — У меня плохое предчувствие, — бормочет Ни-ки, сжимая пальцами ткань. — Он ещё не написал… Что, если…       Джей приседает перед ним, откладывая цветы в сторону.       — Ты знаешь, что сильнее тела альфы?       Ни-ки не отвечает.       — Обещание альфы, — говорит Джей. — Он дал обещание. Значит, он его выполнит.       Ни-ки быстро и часто моргает, горло сжимается. Тем не менее, когда он встает и возвращается в дом, с тканью в руках и булавками меж губ, его сердце бьется в привычном ритме страха.       — Пожалуйста, пусть с тобой всё будет хорошо. Пожалуйста, будь в порядке. Вернись ко мне целым и невредимым.       Огонь тихо потрескивает, отбрасывая длинные тени на внутреннюю часть дома. Время позднее. Большинство членов племени уже уснули, и единственные признаки жизни снаружи — это редкие шаги или волчий вой, слабо раздающийся среди деревьев.       Ни-ки сидит скрестив ноги рядом с камином, с чернилами на пальцах и недописанным письмом на коленях. Его перо неподвижно висит над страницей.

      Дорогой Сонхун,

Сегодня я попробовал другой оттенок краски. Первый проступил через ткань. Получилось некрасиво. Но я все равно его сохраняю. Тебе всегда нравится, когда вещи не идеальны.

      Он делает паузу. Огонь потрескивает. Искры мерцают, как светлячки. Он в отчаянии трет глаза.       — Я скучаю по тебе, ты знаешь. И не только потому, что я шью вслепую, а Джей все время сует мне в лицо травы, как будто я должен волшебным образом узнать, какая из них пахнет преданностью, — из уст Ни-ки вырывается слабый смешок, пустой и сухой. — Я скучаю по тому, как ты дышишь. Я скучаю по твоим жутким утренним прическам. Я скучаю по тому, как ты смотришь на меня, будто лес склоняется только передо мной.       Ответа, конечно, нет. Только пламя.       У Ни-ки болит горло. Он закрывает чернильницу и дрожащими пальцами складывает письмо. Он писал по одному письму каждую ночь с тех пор, как уехал Сонхун. Некоторые состоят всего из одного предложения, другие испачканы слезами и гневом, поэтичны так, как он не собирался их писать.       Он кладет сложенную записку в маленькую сумку рядом с собой, уже набитую другими.       И тут Джейк без предупреждения входит в дом. Ни-ки не поднимает головы.       — Если Джей послал тебя снова спросить о подношениях…       Джейк поднимает руки вверх.       — Нет. Я пришел с миром. Вообще-то, я пришел поговорить с тобой об этом, — он указывает на сумку.       — Что с ней? — Ни-ки моргает, наконец встречая его взгляд.       Джейк приседает у костра, тепло огня смягчает его лицо.       — Сегодня вернулся волк-посланник. Еле пробрался через внешний путь — сейчас много разбойников. Он говорит, что не может доставить большинство твоих писем. На данный момент это слишком опасно.       — Так ни одно из них…? — сердце Ни-ки сжимается.       — Одно, — мягко отвечает Джейк. — Он говорит, что одно письмо дошло до места назначения до нападения. Второе, которое ты написал. То, в котором ты говоришь о том, что связь ослабела, но не разорвана.       — Он прочитал его? — Ни-ки затаил дыхание в панике.       — Он не слепой, Ни-ки. Если это письмо дошло до него, то он знает, что ты ждешь. Он знает, что ты всё ещё здесь, — Джейк слабо улыбнулся.       Но утешение не приносило облегчения. Ни-ки резко встает, расхаживая по маленькой гостиной, сжимая кулаки.       — Тогда почему он не вернулся?! Почему его здесь нет?! Он знает, как я терпеть не могу, когда меня оставляют одного. Он в курсе, что я не могу спать, когда не знаю, жив он или мертв!       Джейк не перебивает.       — Он обещал мне. Он обещал, — голос Ни-ки дрожит.       В доме царит полная тишина, за исключением тихого потрескивания огня. Ни-ки стоит спиной, его плечи дрожат. Его гнев достигает пика и лопается, оставляя после себя только боль.       — Я так устал, — шепчет Ни-ки. — Я стараюсь делать все правильно. Я стараюсь следовать традициям, приносить подношения, шить идеальную одежду, делать вид, что мне важно, какими листьями выстелен ритуальный круг, — но всё это не имеет значения, если он не вернется.       Джейк встает, подходит к Ни-ки и кладет руку ему на спину.       — Он борется, чтобы вернуться домой. И если он прочитает твое письмо, он будет держаться за него так же крепко, как и ты.       Ни-ки закрывает глаза.       — Я просто… я хочу знать, что он все еще чувствует меня.       — Он чувствует, — говорит Джейк. — Я готов поставить на это свою жизнь. Это инстинкт альфы. Когда я был моложе, до того, как стал парой с Джеем, я был охотником. Но каждую ночь, когда я ложился на влажную лесную подстилку… я чувствовал это. Внутри. Маленький кусочек Джея. Я никогда не говорил ему об этом, потому что он бы не переставал помнить об этом, если бы я сказал… но это то, что помогало мне двигаться дальше. Моя мотивация. Я уверен, что для Сонхуна всё так же.       Джейк больше ничего не говорит. Он также не дает Ни-ки ложной надежды, солгав о том, что миссия не опасна. И за это омега благодарен. Он всегда предпочитал горькую правду сладкой лжи.       После ухода Джейка он снова садится и кладет последнее письмо на колени. Он пишет в нем три новых слова. «Возвращайся домой скорее».       Он аккуратно кладет его поверх других, где огонь целует его края, и ждет.

Три дня спустя…

      Ни-ки и в эту ночь не спит.       Огонь догорел до углей, и он уже давно перестал писать письма. Сумка лежит нетронутой рядом с его спальным мешком, последнее письмо все еще запечатано. Он не зажег свечи. Не сшил ни одного стежка на своем свадебном платье. Вместо этого он сидит, сгорбившись у углей, уставившись в никуда, обняв себя руками.       Хуже всего уже не ожидание.       Хуже всего то, что связь кажется шепотом — она все еще есть, все еще жива, но настолько слаба, что он ей не доверяет.       Он уже собирается встать, пойти в палатку целителя и попросить провести ритуал, чтобы оплакивать еще не умершего партнера, когда он чувствует это.       Тянущее ощущение.       Мягкое, медленное, как дрожь самого воздуха.       Затем… шаги. Тяжелые. Неуверенные. Чье-то присутствие, пробирающееся мимо внешней линии охраны.       Ни-ки вскакивает на ноги, сердце колотится.       Он выбегает из дома босиком, мчится по прохладной земле, мимо спящих волков, мимо угасающих костров. Ночной воздух холодный, а звезды жестоко яркие. Грудь болит.       И тогда… он видит его.       Шатаясь, фигура направляется ко входу в племя, сгорбившись, в рваной одежде. Сонхун похож на тень самого себя, но он жив. Дышит. Стоит прямо.       Его левое плечо обмотано импровизированными бинтами, засохшая кровь покрывает его руки неровными пятнами. Губа разбита. Один глаз опухший. Но он здесь.       Ни-ки судорожно дышит от сильного рыдания.       — Сонхун!       Сонхун поднимает глаза, моргая сквозь слипшиеся ресницы. Когда он видит Ни-ки, что-то в его груди обрывается.       — Привет, — хрипит он, как раз в тот момент, когда его ноги подкашиваются.       Ни-ки ловит его, прежде чем он падает на землю.       Они падают вместе на землю; Ни-ки обнимает его, руки уже в панике исследуют его тело.       — Ты в порядке. Ты здесь. О боже, ты здесь… — он наклоняет лицо Сонхуна к лунному свету, задыхаясь. — Ты весь горишь. Что случилось? Где ты ранен? Ты не должен был так возвращаться…!       — Я вернулся, — шепчет Сонхун, слабо сжимая запястье Ни-ки. — Это всё, что имеет значение.       — Нет, — говорит Ни-ки, уже перекидывая руку Сонхуна через свое плечо. — Ты не будешь так поступать снова. Ты не будешь снова истекать кровью. Ты обещал.       — Я сдержал обещание, — бормочет он, моргая. — Разве нет?       Ни-ки не отвечает.       Он то ли несет, то ли тащит Сонхуна в их прекрасный дом. Тепло от огня, разгоревшегося с новой силой после нескольких яростных взмахов. Он укладывает Сонхуна, хватает ткань, воду и травы. Руки Ни-ки все время дрожат.       Он снимает слои ткани, прилипшие к коже из-за крови. Часть крови свежая, часть уже запеклась. Он очищает каждый сантиметр с трепетной точностью, кусая губу до крови.       Сонхун вздрагивает, когда Ни-ки доходит до его бока.       - Это просто синяк, — бормочет он.       - Это я сам решу, — резко отвечает Ни-ки. Затем он тише добавляет. - Ты больше не будешь так меня пугать. Разве я не говорил тебе это перед твоим уходом?       Когда самая грязь удалена, а раны перевязаны чистыми бинтами, Ни-ки, измученный, опускается рядом с ним. Он нежно берет Сонхуна за подбородок.       - Ты должен был дать знать. Чем угодно.       - Я пытался, — хрипит Сонхун. - Только один гонец дошел до места назначения.       - Я знаю, — шепчет Ни-ки, и его голос дрожит. - Просто… ты был мне нужен.       - Ты тоже был мне нужен.       Они лежат так в тишине некоторое время. Сонхуна все еще лихорадит, а Ни-ки дрожит. Но связь между ними теперь окрепла, стала полнее. Более сильной. Она пульсирует между ними, как сердцебиение.       Ни-ки смахивает влажные пряди волос со лба Сонхуна.       - На этот раз с тобой всё будет хорошо.       — Я вернулся ради нашей свадьбы, — Сонхун сонно моргает.       Слова его вызывают слезы на щеках Ни-ки.       - Ты идиот, — шепчет Ни-ки, наклоняясь и прижимая свой лоб ко лбу Сонхуна. - Ты должен был вернуться ради меня и ради себя. Какая разница, будет ли свадьба.       Сонхун не отвечает, но его рука находит руку Ни-ки, и он переплетает их пальцы. И впервые за несколько ночей омега позволяет себе закрыть глаза, зная, что когда он проснется… Его альфа будет дышать рядом с ним.

***

      Первые лучи утреннего солнца проникают в комнату, скользя по спутанному постельному белью и слабому запаху крови. Огонь давно погас, но воздух в комнате все еще сохраняет тепло прошлой ночи. Сонхун просыпается первым, но с трудом. Из его горла вырывается тихое кряхтение, когда он слегка поворачивается на кровати. Боль вновь пронзает ребра и плечо.       Ни-ки сразу же вскакивает рядом с ним, глаза широко раскрыты и полны тревоги.       - Сонхун?       Сонхун открывает опухший глаз.       - Доброе утро, — хрипит он.       - Никогда больше так не делай, — резко говорит Ни-ки, уже наклоняясь, чтобы проверить его повязки. Пальцы его легкие, как перышко, но при этом слегка дрожат. - Ты вскрикнул. Болезненный звук. Ты хоть представляешь, как я переживаю?       Сонхун тихо смеется и сразу же сожалеет об этом. Он сильно морщится от боли.       - Сейчас всё, что я делаю, заставляет меня издавать болезненные звуки.       Ни-ки медленно выдыхает, убирая с лба альфы влажные от пота волосы.       - У тебя жар. Высокая температура, - Ни-ки хмурится, проводя рукой по лбу, пытаясь правильно измерить температуру Сонхуна.       - Мне жарко, — бормочет он, губы приподнимаются в подобие улыбки.       Ни-ки не улыбается. Его брови сходятся к переносице ещё сильнее.       - Это не шутка.       - Детка…       - Нет.       В глазах Ни-ки мелькает что-то. Медленно омега отстраняется, но его взгляд не отрывается от лица Сонхуна.       - Я собираюсь превратиться, — тихо говорит Ни-ки.       - Ни-ки, ты не должен… — Сонхун пытается остановить его.       - Я должен, - голос его дрожит от тихой решимости. - Ты заботился обо мне раньше. Помогал мне, когда я убегал от других альф. Защищал меня, даже когда сам истекал кровью, - он встает и отступает настолько, чтобы начать превращение. - Теперь моя очередь.       Превращение происходит медленно, но плавно, изящно, как лунный свет, льющийся в воду.       Белая шерсть покрывает кожу, конечности удлиняются, кости приспосабливаются, пока волк Ни-ки не оказывается посреди спальни. Его шерсть сияет, белая как снег, с легким блеском по бокам, отражающим утренний свет.       Сонхун замер, затаив дыхание. Его омега выглядел величественно.       Ни-ки тихонько подошел на мягких лапах. Белый волк лег рядом с Сонхуном, защищая своим телом ослабленное тело альфы. Его большая голова мягко прижалась к ребрам альфы. Волк был осторожен, стараясь не давить на раны Сонхуна.       Мягкий живот Ни-ки согревает бок Сонхуна. Какое-то время он не шевелится. Но затем, как будто боясь, что сон может развеяться, он медленно протягивает руку. Его слабые пальцы ложатся в белую шерсть Ни-ки.       Он выдыхает воздух из глубины груди, позволяя своему телу погрузиться в тепло. Боль не исчезает, но становится менее острой. Лихорадка не спадает, но перестает мучить его. Связь — теперь подпитываемая прикосновениями, запахом, присутствием — укрепляется.       Шерсть Ни-ки вскоре немного пачкается в местах, где протекают повязки. Это нежный розовый цвет, который со временем начинает темнеть. Но омега всё равно не уходит. Ни разу. Ни когда кровь растекается. Ни когда солнце поднимается выше. Ни когда Джей и Джейк заглядывают внутрь и тихо уходят.       Он остается.       И Сонхун наконец, благословенно… засыпает.

Тем же днем…

      Сонхун наконец-то встал на ноги… и Ни-ки с тех пор не дает ему ни минуты покоя. Ну, не в буквальном смысле, но он пригрозил ему букетом каких-то проклятых трав, если Сонхун даже подумает о том, чтобы расслабиться.       Сонхун смеется, сидя на согретой солнцем скамейке, все еще забинтованный под одеждой, пока Джей и Ни-ки яростно спорят вокруг стола полного растений.       - Нет, Джей, — резко говорит Ни-ки, выбивая из его рук веточку фиолетовых цветов. - Мы уже решили использовать красный корень и лунный лист. Ты сам сказал, что лаванда делает аромат слишком мягким, помнишь?       Джей выглядит лично оскорбленным.       - Это было до того, как я понял, что твой лунный лист засыхает и теперь пахнет пылью и сожалением. Нам нужен баланс. Это священный союз, а не похоронный обряд!       Ни-ки стонет так сильно, что его душа, кажется, на несколько секунд покидает тело.       - Если во время свадебной клятвы я буду пахнуть как раскаявшийся волк, клянусь, я буду преследовать это племя вечно.       Сонхун смеется слишком громко. Настолько громко, что в конце концов морщится от боли в боку, который все еще не зажил до конца.       Ни-ки резко поворачивается, его глаза горят, как факелы.       - Почему ты смеешься? Ты хочешь, чтобы духи прокляли нас за то, что мы выбрали не те цветы?       - Да, - Сонхун широко улыбается. - Если это значит, что я буду видеть тебя таким до конца наших дней, я приму любое проклятие.       Джей фыркает. Ни-ки, с другой стороны, краснеет от ушей до шеи.       - Сделай что-нибудь полезное! Например, сядь и заткнись, пока твои швы не разошлись! — резко говорит Ни-ки.       - Вот моя маленькая задира, — подмигивает Сонхун.       Ни-ки уходит, бормоча что-то о «союзе с безрассудным идиотом», и тащит Джея обратно к чашам с подношениями, как будто они собираются вызвать саму богиню разочарования.       Несмотря на хаос, крики и растущее напряжение, которое усиливается с каждым часом, грудь Сонхуна наполняется чувством, которое не имеет ничего общего с заживающими ранами. Есть что-то правильное в том, как Ни-ки топает по племени, без колебаний командуя даже старейшинами. Это не страх и не упрямство — это страсть. Это огонь. Это Ни-ки.

За день до свадьбы

      Небо мягкого серого цвета. Облака тянутся над холмами, как тонкая ткань, натянутая на небо. Воздух наполнен ожиданием, как будто сама земля затаила дыхание в предвкушении завтрашнего дня.       Последние приготовления почти завершены.       Чаши для подношений усыпаны избранными травами, ритуальный круг припудрен порошком коры и драгоценных камней. Цветочные гирлянды свисают с резных столбов, где будут стоять Сонхун и Ни-ки. Впервые за несколько дней Джей выглядит лишь в меру паникующим.       Сонхун выздоровел настолько, что может ходить, не хромая. Достаточно, чтобы улыбаться без боли. Вполне, чтобы поцеловать Ни-ки на ночь и не почувствовать вкус крови на языке.       А Ни-ки… он охвачен волнением перед церемонией, которое заставляет его срываться на всех, одновременно сдерживая слезы каждый раз, когда он видит восход луны.       Он прикрепляет несколько декоративных бусин к вырезу одеяния Джея, когда сзади раздается мягкий, но твердый голос.       - Может, я зайду позже? — спрашивает Субин, улыбаясь хаосу, разворачивающемуся возле церемониальной поляны.       Ни-ки поворачивается, выпрямляется и удивленно моргает.       - Субин.       Сонхун поднимает голову от сортировки перьев, которой он занимается поблизости.       - Ты пришел.       - Конечно. Я бы не пропустил такое событие, — говорит Субин, вступая в круг из плетеных ковриков, а его медальон высшей степени блестит на груди. - Ты же мой лучший друг, помнишь?       Ни-ки сдерживает улыбку, наблюдая, как Сонхун смеется и хлопает Субина по плечу.       - Кроме того, — продолжает Субин. — Я хотел поговорить с вами обоими, особенно с тобой, Ни-ки.       - Со мной? - Ни-ки снова моргает, немного нервничая.       Выражение лица Субина смягчается, становясь ласковым.       - Я разговаривал с советом и старейшинами племени. И я наблюдал за твоей работой. Твои дизайны одежды, одеяния, которые ты сшил для подношения, даже мантия Джея, - он улыбается Джею, который продолжает прихорашиваться. - Они более чем впечатляющие.       Ни-ки краснеет, но ничего не говорит. Он всегда был слишком скромным в отношении своих творений и работы.       - Ты раньше шил для своего старого племени, не так ли? — спрашивает Субин.       Ни-ки колеблется, прежде чем ответить.       - Да. До того, как они… - он с трудом сглатывает. - До того, как я ушел.       - Ну, — мягко говорит Субин, — Как ты относишься к тому, чтобы снова этим заняться? Не для них. Для нас. Для Каменного Сердца.       - Подожди… что? - Ни-ки поднимает брови.       - Я хочу официально предложить тебе роль мастера церемониальных одежд, свадебных платьев и сезонной одежды для нашего племени. Я займусь торговыми линиями и обеспечу поставки импортных тканей, красителей и инструментов. Ты будешь получать достойную оплату за каждую вещь.       Ни-ки застывает на месте.       - Я знаю, что для тебя это не просто хобби, — тихо добавляет Субин. - Это твоё ремесло. Твое призвание. Нам повезет, если оно станет частью будущего Каменного Сердца.       Какое-то время никто ничего не говорит.       - Да, — голос Ни-ки дрожит от важности момента. - Да, я… я был бы очень рад. Я был бы очень, очень рад.       Сонхун подходит к нему, кладет руку на поясницу Ни-ки и улыбается гордой и спокойной улыбкой.       - Хорошо, — кивает Субин. - Тогда мы сделаем это официально после того, как будет заключен союз и состоится свадьба.       Субин начинает поворачиваться, но на секунду замирает. Он снова поворачивается к паре.       - Ещё кое-что, — говорит он. Теплота в его голосе слегка исчезает. - Контролеры будут присутствовать завтра. В качестве свидетелей.       У Ни-ки всё сжимается внутри от его слов.       - Чтобы убедиться, что связь настоящая, — объясняет Субин. - Что союз не является результатом принуждения или иллюзии. Они будут молчать, но присутствовать. Наблюдать за признаками неприятия. Эмоциями. Покорностью. Волей.       - Они увидят правду, - Выражение лица Сонхуна не изменилось.       - Им лучше увидеть и поверить, — говорит Субин тихим, но твердым голосом. - Потому что это племя наконец-то начинает верить в то, что значит союз по выбору, а не по принуждению. Ваша брачная гонка была… необычной. Но это? - он смотрит на них. - Это тот союз, который они должны увидеть, чтобы поверить в его существование.       - Они увидят, - Ни-ки медленно кивает, сжав челюсть.       Субин снова улыбается, небольшой, но искренней улыбкой.       - Тогда увидимся под луной.       Он уходит, не дожидаясь ответа, его плащ тянется за ним, как тонкая дымка. Ни-ки долго стоит в тишине.       - Я снова могу шить, — шепчет он себе под нос.       - Ты никогда не переставал, - Сонхун целует его в висок.       Ни-ки поворачивается, лицо его покраснело, глаза затуманились от радости и волнения.       - Контролеры увидят, насколько наша связь подлинная, ведь так?       - Они увидят, - Сонхун кивает, притягивая его ближе.       - Даже если я буду рыдать перед ними?       - Думаю, это даже поможет.       Ни-ки фыркает в ответ.

День свадьбы

      - Джейк! - голос Джея раздается среди деревьев, как хлесткий удар кнута. - Если ты ещё раз уронишь этот букет, клянусь луной, я лично склею каждый цветок своими слезами и твоей кровью.       Джейк замирает на полушаге, держа в руках доовльно большой пучок трав, лепестков и перьевых лоз. Одна ветка шалфея выскальзывает из верхней части.       Джей ахает.       - Это церемониальный шалфей с утесов Лунного света! Ты хоть представляешь, как трудно было убедить старейшину Джуна расстаться с ними?!       Джей осторожно подталкивает упавшую ветку на место подбородком.       - Я думал, мы стремимся к мягкой, воздушной эстетике… а не к угрозе смерти в каждом предложении!       - Мы стремимся к эстетике! — резко отвечает Джей, выхватывая остальную часть букета из его рук, как будто Джейк — необученный щенок, которому нельзя доверять. - Но если ты уронишь еще одну штуку на землю, то станешь частью эстетики земли. Я позабочусь об этом!       - Понял. Не буду ронять священные цветы, - Джейк поднимает руки в знак капитуляции.       Джей фыркает, бормоча что-то себе под нос, пока ставит последний букет ближе к центру круга, а затем на миг замирает.       Потому что этот церемониальный круг… это не просто участок земли.       Это место. Поляна глубоко в лесу. Место, где Сонхун завоевал Ни-ки с помощью зубов и преданности, а позже преклонил колено на земле, чтобы попросить его руки. Окружающие их деревья хранят воспоминания в своих корнях, их кора окрашена отголосками жара и обещаний.       И теперь, под чутким руководством Джея, она расцветает.       Нежная кремовая и теплая золотистая ткань мягко обвивает стволы деревьев. Нитки бус и цветов свисают с ветвей, сверкая в свете заходящего солнца. Кольцо из листьев, покрытой пеплом коры и измельченных камней очерчивает ритуальное пространство, как будто оно всегда было здесь.       Несколько бет размещают фонари на ближайших деревьях. Двое омег разбрасывают лепестки цветов вокруг круга, тихо хихикая. Кто-то начинает напевать церемониальную мелодию вдали.       Джей медленно отступает, прижимая руку к груди.       - Это… - он поворачивается, быстро моргая. - Это идеально.       - Ты это сделал, - Джейк улыбается мягко.       - Нет, - Джей качает головой, его голос дрожит. - Мы это сделали. Ты помог. И я… - дыхание перехватывает. - Я боролся за это со старейшинами, Джейк. Они не хотели переносить всё сюда. Сказали, что традиции должны соблюдаться на главной поляне. Но Ни-ки… он пережил слишком многое. И это место имеет для них большое значение.       Джейк подходит ближе и нежно кладет руку Джею на спину.       - Ты заставишь меня заплакать еще до начала самой свадьбы, - морщинка меж бровей Джейка разглаживается.       Джей наконец позволяет себе прислониться к плечу альфы, всего на несколько секунд.       - Клянусь, если Ни-ки не заплачет, когда увидит это, я сам сниму цветочную арку.       Джейк усмехается, позволяя Джею прислониться к своей груди.       - Ты поступил правильно, — говорит он тихим и искренним голосом. - Ты даешь им нечто большее, чем традиции. Ты даешь им нечто особенное.       — Ну ладно. Я не могу сейчас плакать. Мне еще нужно привести в порядок перья, — Джей грубо вытирает щеку.       Джейк смотрит, как он возвращается в центр круга, снова суетливо возится с мелочами. Вокруг них шумит лес. Мерцают фонари. Ветер усиливается настолько, что треплет края ткани, которую Ни-ки покрасил сам.       Медленно священная поляна между деревьями превращается в место союза.       Лес никогда не выглядел более живым.       Фонари качаются на ветвях, напоминая золотые плоды. Они бросают мягкие лучи света на покрытую мхом опушку. Нити лепестков и ленты танцуют на ветру, закрепленные высоко на деревьях нежными руками членов племени. Все люди, живущие в племени собираются в тишине под кронами деревьев, сидя в широком кругу из плетеных ковров и листьев. Даже ночной воздух кажется зачарованным; он сладок от измельченных трав и наполнен чем-то уникальным.       И всё же — Ни-ки никогда в жизни так сильно не нервничал.       Он сжимает края своей мантии, ладони вспотели, дыхание неровное. Одежда мерцает в свете фонарей. Каждый стежок и складка — тихий акт бунта и красоты. Он сам завязывает светло-голубой пояс и оставляет горло обнаженным, гордо демонстрируя знак связи, который когда-то был оставлен под принуждением, но теперь сияет как знак его выбора. Татуировка принадлежности к племени также виднеется под красивой белой мантией.       Он готов. По крайней мере, он думает, что готов. Но…       — Джейк, — шипит Ни-ки, оглядываясь по сторонам. — Это не путь к главной церемониальной поляне.       — Мы идем другим путем, — Джейк только улыбается в ответ.       — Что значит, другим… — Джей?! — он поворачивается к Джею, который идет в двух шагах позади него, неся фонарь. — Почему мы в лесу? Куда мы идем? Почему никто со мной не разговаривает?!       Джей только ухмыляется, отказываясь отвечать.       — Джей! Что это? Это наказание?! Меня разлучают с партнером в лесу?!       — Ты выходишь замуж, Ни-ки, — Джей сдерживает смех.       — А где же Сонхун? Он вообще здесь? Эй? Джей! Клянусь, если это какое-то духовное испытание…!       Джей протягивает руку и мягко берет его за плечо, ведя мимо зарослей диких цветов, освещенных низко висящими фонарями.       — Просто доверься нам.       Они идут ещё около пяти минут, пока Ни-ки не видит кое-что вдали. Дыхание перехватывает от увиденного.       Тропа выходит на небольшую священную поляну — то самое место, где его жизнь впервые перевернулась с ног на голову. Место, откуда он когда-то пытался сбежать… и где его нашли. Где его альфа позже преклонил колено, с дрожью прося провести с ним всю жизнь.       Но сейчас… сейчас это место преобразилось.       Между деревьями висят гирлянды. Ритуальный круг сияет драгоценными камнями и серебряной корой, слабо пульсируя под лунным светом. По всему периметру рассыпаны цветы в качестве подношений. Ветер несет слабый аромат шалфея и соли.       А в центре всего этого стоит и ждет — одетый в свою церемониальную броню с темно-синей лентой, перекинутой через плечо, — Сонхун.       Его глаза встречаются с глазами Ни-ки через поляну. И омега забывает, как дышать.       Джей наклоняется, замечая переглядывания между ними.       — Он не знал, как будет выглядеть твой наряд. Я позаботился об этом. Я также сказал ему, что это было твоим единственным пожеланием. Что если ты свяжешь свою жизнь с ним, то это должно произойти здесь.       — Ты перенес весь круг… сюда? — горло Ни-ки сжимается       — Пришлось долго их убеждать. Но они сдались. Ради тебя, — Джей мягко улыбается.       — И ради него, — тихо добавляет Джейк. — Потому что именно здесь вы стали парой. Это особое место для вас, ребята.       Ни-ки делает шаг вперед, как будто его ноги движутся сами по себе. Поляна открывается перед ним. Племя встает на ноги в благоговейной тишине, увидев его приближение.       А Сонхун… У него дрожат губы и руки, как только Ни-ки появляется перед ним. Его взгляд скользит по каждой детали одежды: жилет цвета бури, нежная золотая подкладка, открытая шея с отметкой его укуса и татуировкой союза. Его партнер. Выбранный им самим.       Ни-ки доходит до круга.       — Ты выглядишь как нечто не от этого мира, — голос Сонхуна охрип от благоговения. — Ты прекрасен.       — Это похоже на сон, — шепчет Ни-ки.       Вокруг них начинается церемония. Благословляющие песнопения поднимаются, как туман, подношения передаются из рук в руки. Старейшины стоят по краям. Контролеры наблюдают из-за деревьев.       Но Ни-ки не видит никого из них. Есть только связь, яркая и полная в его груди.       Только его альфа, снова стоящий на коленях — не потому, что должен, не потому, что этого требует ритуал, — а потому, что он любит его.       Круг мерцает под ногами. Ночь тиха, за исключением тихого шепота благословений старейшин, их песнопения звучат то громче, то тише, словно волны на море. Ни-ки стоит напротив Сонхуна, руки слегка дрожат, когда Джей мягко соединяет их ладони, держа между ними церемониальную ткань.       — Два сердца, — спокойно говорит Джей, хотя его глаза сияют от гордости. — Вы были созданы друг для друга судьбой. Но ваш выбор сделал вас сильнее. Пожалуйста, произнесите свои клятвы.       — Однажды я завладел тобой по инстинкту. Но сейчас я стою здесь — без принуждения, без низменных желаний, без приказа. Просто из любви. Я обещаю любить тебя каждый день, час, минуту и секунду своей жизни, — голос Сонхуна дрожит, когда он продолжает свою речь. — Я, Пак Сонхун, беру тебя, Нишимура Рики, в супруги, чтобы любить и уважать тебя с этого дня и впредь. В болезни и здравии, в богатстве и бедности, любить и беречь тебя все дни моей жизни.       Ни-ки прикусывает губу, сдерживая волнение в груди. Его голос звучит тихо, но ясно.       — Я думал, что у меня ничего не осталось. Но ты показал мне, что я могу снова стать самим собой. Ты заставляешь меня чувствовать себя значимым. Не в роли омеги. Не в роли супруга. А принимаешь меня всего без остатка.       Джей отступает назад, аккуратно обвязывая их соединенные руки красной тканью, завязывая узел настолько туго, что они чувствуют его пульсацию — мягкую и сильную — между своими запястьями.       — Произнесите свои последние клятвы и закрепите союз.       Сонхун поднимает руку первым, проводя большим пальцем по подбородку Ни-ки.       — Я клянусь защищать сердце, которое выбрало меня. Я клянусь быть твоим домом, когда весь остальной мир забудет тебя. Я клянусь дать твоему огню гореть и никогда не пытаться его погасить.       Глаза Ни-ки наполняются слезами, но он не отводит взгляд.       — Я клянусь остаться, даже когда будет больно. Я клянусь никогда не позволять своему прошлому затмить то, что мы построили. Я клянусь любить тебя не как альфу, не как супруга, а как человека, который держал меня, истекающего кровью, и никогда не отпустившего. Я клянусь остаться, даже когда кажется, что веры и надежды нет. Я останусь и буду ждать вечность, пока ты не вернешься ко мне.       Джей кивает выслушав их клятвы.       — Клятвой, узами, кровью и дыханием вы теперь связаны, — объявляет Джей. — Пусть узы будут запечатаны правдой.       Сонхун не ждет. Он делает шаг вперед, берет лицо Ни-ки в руки и целует его страстно. Не с той же безумной страстью, что в их первую ночь. Не с диким желанием под луной. Но с чем-то более сладким.       Настоящим. Поцелуем, который говорит: это мы.       В тот момент, когда их губы соприкасаются, по поляне проносится порыв ветра. Члены племени празднуют. Смех, крики, вопли раздаются в воздухе.       Лепестки, сотни лепестков, сыплются с деревьев. Брошенные руками, стряхнутые с гирлянд, уносимые ветром и радостью. Алые и белые, золотые и нежно-розовые. Ни-ки смеется в губы Сонхуна, обнимая его за шею, а поцелуй становится настолько сильным, что у него подкашиваются ноги.       Когда они наконец размыкают губы, Сонхун прижимается лбом ко лбу Ни-ки.       — Мы сделали это, — шепчет Ни-ки, глядя на него сквозь ресницы, усыпанные слезами и цветочной пыльцой.       — Нет, — бормочет Сонхун, улыбаясь. — Ты сделал это.       Джей подлетает к ним с криком радости, таща Джейка за рукав.       — Вы официально женаты! И для этого понадобилось всего десять эмоциональных срывов, две кровавые битвы, тысячи словесных угроз, несколько мертвых цветов, пара писем и один злой омега!       — Чонсон! — резко говорит Джейк. — Хватит с драмой!       — Что? Я просто говорю правду! — ворчит Джей, пытаясь оттолкнуть своего альфу в шуточной манере.       Ни-ки смеется так сильно, что едва ли не падает.       Вокруг них танцуют члены племени. Звуки барабанов эхом раздаются среди деревьев. Огонь расцветает по краям круга. А полная луна наблюдает сверху, молчаливый свидетель связи, построенной не судьбой, а заслуженной любовью.