The Great Hunt

20 мая, 2150 Год после свадьбы       Утреннее солнце проникает сквозь деревянные решетки окон, а пылинки танцуют на его лучах. Катушки окрашенной нити сверкают на стене, как сокровища. Рулоны импортного шелка и тканого хлопка сложены рядом со столами, заваленными незаконченными халатами, изделиями из бисера и церемониальными шалями.       Ни-ки стоит в центре всего этого с длинной мерной лентой, обернутой вокруг шеи. Он смеется, когда юная бета неуклюже пытается сделать складки на рукаве.       — Нет, не так, — ласково поддразнивает Ни-ки. — Ты складываешь его как бинт. Это свадебная мантия, а не лечебная повязка.       Девушка улыбается, смущенно бормоча что-то под нос, и пробует снова.       В комнате четверо других тихо работают, некоторые рисуют, другие шьют. Большинство из них омеги и беты. Некоторые из них изгнанники, другие все еще привыкают к новому племени, а третьи просто жаждут учиться. Ни-ки принимал их постепенно, одного за другим, когда они начали с любопытством или уязвленным самолюбием кружить вокруг его мастерской.       Он не просто учит их шить. А учит их видеть свою ценность в том, что могут создать их руки.       И настоящая работа Ни-ки процветает за пределами Каменного Сердца. Племена с востока заранее отправляют заказы. Другие присылают ткани в качестве подарков в надежде, что Ни-ки сделает что-нибудь в ответ. Даже его старое племя пыталось заказать у него одежду.       Он никогда не отвечал. Не потому, что не хотел. Наоборот.       Его родители, Чонвон и Ёнджун, все еще живут там. Но он боится, что если начнет выполнять заказы, то в конце концов захочет их навестить. Поэтому вместо этого он вкладывает все свои силы в создание нарядов, наполненных смыслом, халатов, расшитых символами силы, шалей, призванных заставить омег чувствовать себя воинами, а не собственностью.       Но всё же… некоторые вещи не изменились. Сонхун снова ушел.       На этот раз он патрулирует западные границы. Ходят слухи о племенах, отказывающихся признавать новое руководство, о мятежных альфах, создающих фракции, и о похищениях целителей. Старейшины не произносят слово «восстание» вслух, но оно висит в воздухе, как дым, который никто не хочет замечать.       В ту ночь Ни-ки сидит один у небольшого костра в их общем доме. За год дом стал уютнее — он полон мягких ковриков, рукодельных одеял, на полке лежит их свадебный узел, обернутый сухими лепестками.       На коленях у него лежит наполовину написанное письмо, чернила ещё не высохли на бумаге.

Мой альфа,

Мне снова приснился сон… тот, в котором ты приходишь домой и засыпаешь у меня на коленях, пока я смахиваю листья с твоих волос. Я просыпаюсь, не дождавшись конца. Думаю, мое сердце наказывает меня за то, что я привык к тишине. Привык к твоему отсутствию…

Дома все в порядке. Сегодня ученики закончили свою первую свадебную мантию. На этот раз я даже не исправлял их. Я просто стоял в стороне и смотрел. Ты бы мной гордился. (Хотя ты всегда мной гордишься. Ты смотришь на меня, как будто я самая яркая звезда на небе.)

Я знаю, что ты нас защищаешь. Но иногда я хочу, чтобы нам было позволено быть эгоистами.

Хотя бы один раз.

      Он уставился на последнюю строку, сжимая руки в кулаки. Ветерок проник через окно и зашуршал веревкой, на которой висел фонарь над их кроватью.       Иногда Ни-ки всё ещё слышит шепот на рынке. Не все омеги относятся к нему доброжелательно. Некоторые до сих пор ненавидят его. Другие говорят о том, что Сонхун — самый сильный и свирепый альфа Каменного Сердца — должен был быть их. Что Ни-ки украл у них нечто священное.       Но, по крайней мере, Ни-ки больше не вздрагивает, когда слышит это. Он заслужил эту связь. Он носит ее знак на шее и плече. Доказательство этого можно найти в письмах, которые приходят, когда Сонхун находит время их написать.       Ни-ки теперь не беглый омега, дрожащий под взглядами других. Он главный портной Каменного Сердца. Партнер. Учитель. Выживший. Волк.       Омега складывает письмо, которое лежало у него на коленях, и запечатывает его. Он кладет его в коробку с остальными, зная, что Джейк попытается отправить их, когда очередной гонец покинет город.       Сидя в тишине, с распахнутой на плечах мантией, с мерцающим в темных глазах огнем, Ни-ки тихо шепчет сквозь связь, как он всегда делает перед сном…       — Возвращайся домой поскорее.

25 мая, 2150

      Ни-ки просыпается с испугом, его грудь вздымается, как будто он куда-то бежал. Сердце громко стучит в ушах, и на мгновение он не понимает, где находится. В доме тихо. Сквозь ставни проникает тусклый свет, но тело Ни-ки напряжено, начеку.       Рука ложится на живот, прежде чем он осознает, что делает, пальцы накрывают его, как щит. Дыхание постепенно восстанавливается, но напряжение не проходит. Оно становится все сильнее и глубже, как будто что-то внутри него шепчет: «Защищайся».       В воздухе еще витает слабый запах дыма от вчерашнего огня, но вместо успокоения он вызывает тошноту. Ни-ки быстро прижимает ладонь ко рту и спотыкается, вставая с кровати. Он едва добирается до умывальника, прежде чем из него вырывается только горькая вода. Звук раздается эхом по всему дому… громко и резко. Колени омеги дрожат, заставляя его упереться в стену, пока его дыхание не выравнивается.       — Блядь… — шепчет Ни-ки, прижимая лоб к прохладному дереву. Он не чувствует себя больным. Не совсем. Просто… что-то не так. Не так. Слишком тепло, слишком тихо. Его тело гудит от странной энергии, которая кажется одновременно чужой и глубоко знакомой, как будто им руководят инстинкты, более древние, чем его собственная кровь.       Когда он пытается встать, его тело сопротивляется. Желудок сжимается, плечи сгибаются вперед, колени дрожат. Кажется, что его собственные мышцы двигаются по своему желанию. Он сгибается пополам, инстинктивно обхватывая одной рукой живот. Из его горла вырывается низкий звук, похожий на рычание. Даже волосы на его руках встают дыбом.       Что-то происходит.       Мозг ищет причину, но инстинкты заглушают его. Он чувствует в себе что-то, нежную искру, которую его тело хочет защитить, уберечь от всего… даже от самого себя.       Запах Сонхуна слабо витает над кроватью. Ни-ки едва улавливает его.       Не успев осознать, что происходит, Ни-ки, как раненое животное, шатается в сторону кровати и падает на мех. Запах альфы обволакивает его, успокаивает, но при этом жжет глаза. Сонхун ушел. По делам племени. И Ни-ки снова остался один.       Слезы катятся по щекам, он сжимается в комок, прижимая подушку Сонхуна к груди. Его рука не отрывается от живота. Он мягко раскачивается в такт инстинктивному порыву. Это как беззвучная колыбельная. Его тело дрожит от усталости, но он не может бороться с грызущим осознанием, отчаянной потребностью защитить то, что может быть внутри.       — Пожалуйста, Сонхун… — шепчет он, и голос его срывается.       Его тело жаждет надежных рук Сонхуна, его спокойного голоса, его силы. Но всё, что Ни-ки может сделать, — это спрятаться в гнезде из одеял, дрожа как загнанная жертва, с громко бьющимся сердцем. Позднее тем же утром…       Джей стучит в дверь один раз, прежде чем пройти внутрь. В доме стоит затхлый запах, словно камин не топили весь день. В его руках полно контейнеров с едой, из одного из них всё ещё валит пар.       — Ни-ки? — его голос мягкий и осторожный. — Ты не пришел в магазин и я… — Джей замолкает, увидев его.       Ни-ки свернулся калачиком на кровати, утопая в одеялах. Его лицо бледное, губы сухие, волосы влажные от пота. Он смотрит на Джея, но, кажется, не видит его. Не может полностью сосредоточиться на его силуэте.       Джей оставляет контейнеры с едой и приседает рядом с ним.       — Привет, малыш, — Джей старается говорить как можно тише. — Ты как?       Ники моргает, медленно, словно под водой.       — Я… я в порядке, — хрипло отвечает Ни-ки, хотя голос его тонкий, как бумага. Его голос такой хриплый, будто он не разговаривал весь день              — Я же вижу, что нет. Ты не пришел в мастерскую. Даже ничего не написал, — Джей откидывает волосы со лба Ни-ки и хмурится, чувствуя исходящее от него тепло. Его взгляд скользит по комнате. Он сразу замечает нетронутый кувшин с водой, не разожжённый камин и кучу одежды на полу. — Ты весь день провел в постели?       Ни-ки слабо пожимает плечами. Его руки всё ещё крепко обнимают живот, ладони покоятся низко на животе, словно он защищается от невидимой угрозы.       Джей медленно выдыхает и хватает контейнер, открывая миску с супом.       — Тебе нужно поесть, — мягко говорит он. — Давай попробуем несколько ложечек.       Ни-ки отчаянно мотает головой, но спустя некоторое время Джею всё же удается убедить его подняться, подложив подушку ему под спину. Ни-ки сидит на кровати, скрестив ноги, и выглядит таким крошечным под слоями одеял. Его покачивает из стороны в сторону, но он позволяет Джею зачерпнуть ложкой немного еды и поднести её ко рту. Джей осторожно дует на жидкость, так как та всё ещё горячая, однако, как только запах достигает носа, Ни-ки замирает. Он не шевелится. Губы кривятся, а инстинкт берёт верх. Он вырывается из постели и бросается к раковине, падая на колени, и его начинает рвать.       — Ни-ки! — Джей бросается за ним, убирая волосы Ни-ки назад, бормоча нежные слова. Он приседает, положив руку на спину омеги, чтобы поддержать его. — Спокойно. Дыши. Всё хорошо.       Ни-ки трясет, капли слез дрожат на ресницах, пока он вытирает рот подрагивающей рукой. Он тут же сворачивается калачиком, крепко обхватив живот одной рукой. Низкий, предупреждающий звук вырывается из его горла, такой тихий, что Джей его почти не слышит. Это тихое рычание, защитное, на уровне инстинктов.       У Джея сжимается сердце. Он знает этот звук. Ему знакома и поза. Он уже видел её у беременных омег — как их тела инстинктивно двигаются, охраняя что-то хрупкое задолго до того, как они сами это осознают.       Его взгляд смягчается, когда он обдумывает поведение Ни-ки. Тошнота, истощение, жар его кожи, этот едва уловимый запах гнездования, витающий в комнате. Он ничего не говорит, не смеет. Вместо этого он приседает и осторожно обнимает омегу, позволяя тому уткнуться лицом в свою грудь.       — Я рядом, — шепчет Джей, его голос непоколебимый и полный нежности. — Всё хорошо.       Ни-ки держится за него, продолжая дрожать.       — Я… я не знаю, что со мной происходит, — шепчет он. — Со мной что-то не так.       Джей прижимается щекой к макушке Ни-ки, поджимая губы, когда интуиция подсказывает ему, что именно не так. Он не произносит это вслух, не сейчас. Ни-ки выглядит таким хрупким и испуганным. Вместо этого он гладит его по волосам.       — Тебе нужно отдохнуть. Я останусь рядом, — Джей говорит ему спокойным голосом.       Ни-ки выдыхает, его хватка лишь слегка ослабевает. Джей меняет их положение так, чтобы они сидели спиной к стене, а омега свернулся калачиком у него на коленях, словно ребёнок.       И Джей, чувствуя, как неровное дыхание омеги замедляется, обещает себе, что сохранит молчание до возвращения Сонхуна.

30 мая, 2150

      Ветер завывает сквозь стены дома, дождь бьёт по крыше, словно желая разорвать её в клочья. За окном уже очень поздно, почти два часа ночи. Но Ни-ки всё ещё не спит.       Он сидит, обнимая себя руками, на низкой скамейке у окна, закутавшись в мягкую шерстяную шаль. Лампа тихо мерцает рядом с ним. Он не знает, почему сон не приходит. Только то, что на сердце уже несколько часов неспокойно. Огонь давно погас, но он продолжает… ждать, хотя ни не признается себе в этом вслух.       Пока не раздается скрип двери. И знакомый запах — пропитанный дождём, землёй и усталостью — проникает через порог.       Ни-ки тут же встаёт. Шаль спадает с его плеч, и Сонхун, спотыкаясь, входит, промокший насквозь, с опущенными от долгого бремени плечами. Их взгляды встречаются на секунду.       — Почему ты не спишь, омега? — голос Сонхуна хриплый, больше похож на хрип, чем на звук.       Ни-ки не отвечает ему. Ему нечего сказать. В дрожащих глазах застыли непролитые слёзы.       — Почему тебя так долго не было? — шепчет он. — И ты промок насквозь. Ты решил заболеть?!       Вспышка грома озаряет комнату, но Ни-ки не ждет. Он собирает полотенца и умелыми руками стягивает внешний слой брони и кожи с озябшего тела Сонхуна.       Не нужно слов.       Только пальцы, работающие с пряжками и влажной тканью. Губы Ни-ки сжаты в тонкую линию, а движения отрывисты от беспокойства.       — Нет причины волноваться, любовь моя, — Сонхун вымученно смеется.       — Заткнись, — Ни-ки срывается на него, голос полон волнения. — Не пытайся заговорить меня своими сладкими речами, когда я вижу, как ты дрожишь.       Ванна уже наполнена тёплой водой, которую Ни-ки заранее включил. Он не знает, зачем он это сделал, его тело двигалось само собой.       Он медленно ведёт Сонхуна внутрь, вода ласкает его кожу и мышцы, натруженные битвами и путешествиями. Аромат трав и древесных масел наполняет воздух, призванный успокаивать и расслаблять.       Ни-ки стоит на коленях рядом с ванной, закатав рукава, держит мочалку в руке. Он нежно проводит ею по плечу Сонхуна, затем по изгибу его спины, где начинают проявляться синяки. В комнате тихо, если не считать шторма за окном и журчания воды при каждом вздохе Сонхуна.       — Что такое? — Сонхун осторожно спрашивает, наконец нарушает тишину. Его глаза закрыты, а мускулы наконец-то расслабляются благодаря теплой воде.       — Ни-ки замирает на середине движения.              — Что? — слишком быстро спрашивает Ни-ки.       Сонхун не открывает глаза на его поспешный ответ.       — Я не истекаю кровь в этот раз. Так почему твоё сердце так громко стучит… и ты не перестаешь думать о чем-то?       Ни-ки сглатывает комок в горле. Конечно, он должен сказать всё своему альфе. Джей мимолетом поговорил с ним о своих подозрениях. Но сейчас Сонхун перед ним и Ни-ки не может вымолвить и слова.       — Я… — пальцы Ни-ки крепче сжимают мочалку в руках. — Я не хотел говорить тебе, пока ты не вернешься. Не хотел, чтобы это тяготило тебя. И писать об этом в письме мне показалось неправильным.       — Скажи сейчас, — бормочет Сонхун, наконец открывая глаза и оглядываясь на омегу.       Ни-ки колеблется какое-то время. Наконец, собравшись с силами, его голос тихий…       — Я… я думаю, что жду ребенка, — заикается от нервозности Ни-ки.       Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Глаза Сонхуна едва ли не вылезли из орбит. Ни-ки не решается посмотреть на него, пальцы дрожат от волнения.       — Я никому не говорил. Я и сам не уверен. Просто… я так чувствую. Что-то изменилось. Я не превращался в течение нескольких недель, мой запах изменился и я чувствую себя отвратительно почти всё время. Я не стал писать тебе об этом, но я не появлялся на работе всё это время. Я… меня часто тошнило. И Джей… он сказал, что возможно я жду ребенка. И… и наша связь, — он кладет руку себе на грудь. — Она звучит по-другому.       Сонхун смотрит на него продолжительное время, пока капли дождя разбиваются о стекло словно шепот колыбельной. Затем он вытаскивает из ванны мокрую руку и кладет её на грудь Ни-ки.       — Это не звук связи, — шепчет Сонхун. — Скорее всего, это наш щенок.       Глаза Ни-ки снова блестят, на этот раз не от страха… а от чего-то незнакомого.       Сонхун нежно тянет его за руку, укладывая в ванну вместе с одеждой. Ему всё равно. Он хочет только обнять своего омегу. Ни-ки шипит, но не сопротивляется. Он забирается в ванну и сворачивается калачиком у Сонхуна на груди, прижимаясь к нему, словно никогда и не покидал его объятия.       — В следующий раз, — приглушенно шепчет Ни-ки, уткнувшись носом в шею Сонхуна. — Не заставляй меня ждать так долго, чтобы сказать тебе нечто важное.       Сонхун нежно целует его в висок.       — Я никогда не уйду настолько долго, чтобы это повторилось       А снаружи буря наконец начинает стихать.

31 мая, 2150

      — Клянусь небесами, Сонхун! Если ты ещё раз заберешь дрова из моих рук…       — Ты не будешь разводить огонь, Ни-ки, — строго говорит Сонхун.       — Это же всего лишь наш камин…       — Это опасно. Ты можешь вдохнуть дым. Щепки могут разлететься в стороны. Искры, а еще ты можешь споткнуться. А если ты обожжешься? А вдруг жар камина повлияет на температуру щенка? — объясняет Сонхун, забирая дрова из рук Ни-ки.       Ни-ки так сильно прищурился, что Сонхун чудом не вспыхнул на месте.             — Я даже не уверен точно ли я жду ребенка! — Ни-ки буквально пыхтит от злости.       — Ты ждешь ребенка.       — Ты не знаешь наверняка, — фыркает Ни-ки. — Может я просто заболел? Не думал об этом?       — Я чувствую, — с ледяным спокойствием отвечает Сонхун, скрещивая руки на груди. Альфа остается стоять между ним и очагом, как чересчур заботливый волк, посланный луной. — Твой запах изменился. У тебя часто меняется настроение. И даже не пытайся отрицать. Наша связь звучит громче и ты расплакался из-за того, что рагу было слишком острым, а потом съел четыре тарелки.       Ни-ки растерянно моргает.       — Оно было острым!       Сонхун закатывает на его слова глаза.       — Хорошо! Ты хочешь ответов? Пойдем и найдем их, — Ни-ки вскидывает руки вверх. — Но после того, как целитель подтвердит, что я не жду ребенка, я хочу извинений и полного права разводить костер до конца месяца.       Сонхун ничего не отвечает в ответ. Он просто улыбается так, как может только человек, который уже знает правду.

В палатке целителя…

      В палатке целительницы пахнет измельченными травами, влажной землёй и раскалёнными на огне камнями. Полки вдоль внутренних стен завалены связками сухих кореньев, резными костяными ложками, крошечными пузырьками с маслом и стеклянными банками с пылью мельче песка. Ветер снаружи шуршит парусиной, но внутри время течет медленно. Ни-ки напряжённо сидит на плетёном ковре в центре. Его туника развязана и слегка приподнята на животе. Он молчит, весь сарказм сгорел под растущим давлением в груди.       Сонхун стоит на коленях рядом с ним, плечи ровные, спокойный, но бдительный.       Целительница — пожилая бета с загорелыми руками и глазами, словно лес во время шторма. Она целенаправленно ходит по палатке, смешивая кремы за низким алтарным столиком. В одной миске — паста из корня ясеня, в другой — густая белая смола лунного цветка. Третья чаша содержит густое масло, полученное путем перегонки из коры дикого янтаря, которая используется только при беременности.       — Это старинный способ, — шепчет целительница, продолжая смешивать. — До того, как появились приборы, позволяющие увидеть то, что внутри. В старые времена мы пользовались руками, следили за изменением запаха и пульса.       Ни-ки сглатывает комок в горле, неотрывно смотря за кружащимся цветом, пока три пасты не сливаются в одну — переливающуюся серую с легким золотистым мерцанием.       — Для чего это нужно? — спрашивает Ни-ки с осторожностью.       — Эта смесь настроена на жизненную энергию. Она не только подтвердит, что под твоей кожей зарождается жизнь, но и покажет нам.             — Покажет как?       Целительница не отвечает ему. Она кивает один раз, окуная три пальца в пасту и подходя к нему.       — Ложись на спину, — просит она и Ни-ки подчиняется.       В палатке воцаряется полная тишина — ни птиц, ни ветра, только тихое поскрипывание чаши и звук собственного дыхания Ни-ки. Отточенными движениями целительница наносит крем на низ живота медленными, круговыми движениями. Крем тёплый. Не горячий. От него покалывает, как будто воздух внутри палатки наэлектризован.       — Что если этот способ не сработает? — внезапно спрашивает Ни-ки. Он ужасно нервничает.       — Тогда мы попробуем снова через неделю. Жизнь никуда не торопится ради нас, — голос целительницы остаётся спокойным.       Ни-ки сдержанно кивает, хотя и не выглядит убежденным. Сонхун наблюдает, держа его за руку, большим пальцем успокаивающе поглаживая запястье. Крем впитывается в кожу, а затем что-то начинает меняться — заметно.       Окрашенная паста мерцает и меняет цвет. Целительница прищуривается, изучая произошедшие изменения. Затем она кивает. У Ни-ки перехватывает дыхание. Он невольно опускает взгляд на свой плоский живот. Он кажется бледным на фоне нежных рук целительницы.       — Да, — шепчет целительница. — Вот здесь.       — Что? Что там? — Сонхун наклоняется ближе.       — Здесь жизнь, — тихо отвечает она. — И она сильна. Связь громко звучит и поет.       — Вы… не могли бы вы сказать несколько ли их? — у Ни-ки перехватывает дыхание.       Целительница снова окунает пальцы, отмечая две короткие линии сбоку от первоначальной спирали.       Они наблюдают. Ждут. Крем остаётся неактивным.       — Ещё слишком рано, чтобы сказать точно, — мягко отвечает она. — У вас может быть один щенок, но я рекомендую вам ожидать двух или трех. Для нашего племени это норма.       Сонхун выдыхает, словно напряжение исчезает с груди. Ни-ки молчит, слишком потрясённый, чтобы что-то сделать. Тепло крема задерживается, глубоко проникая в тело. Омега прижимает руку к животу. Движения пока нет. Но присутствие ощущается.       — Отдыхай чаще, — советует целительница. — Ешьте сочную зелень, соль и корнеплоды, богатые железом. Избегайте горького корня, семян терновника и гнева. Избегайте работы, гнева и стресса. Рекомендую вам отдыхать и оставаться дома.       — Избегать гнева будет сложной задачей, — едва заметно улыбается Сонхун.       Ни-ки закатывает глаза, но улыбка появляется на его губах. Целительница ставит миску на алтарь, убирая остатки пасты в глиняный горшок.       — Можешь оставить это себе. Если связь станет громче, нанеси её ещё раз. Почувствуешь, когда щенок зашевелится.       Ни-ки благодарно склоняет голову.       — Спасибо, — благодарит он целительницу. — Я… мне нужно было знать наверняка.       — Ты уже знал, — по доброму отвечает женщина, отдавая ему остатки пасты в глиняном горшке. — Тебе просто нужно было услышать это от кого-то ещё.       И когда они выходят из палатки — Сонхун держит его чуть ближе, чем обычно — буря полностью утихла. Дорога к деревне грязная, но, по крайней мере, небо прояснилось. Ни-ки идёт немного медленнее, слегка прижимая обе руки к животу.       Сонхун кладет ладонь на талию Ни-ки, сжимая её один раз.       — Всё ещё хочешь получить право разжечь огонь?       — Только после того, как я отдохну, — фыркает Ни-ки.

***

      Джейк чуть не роняет кружку, когда они решают наконец сообщить им важную новость. Они сидят в общем доме Сонхуна и Ни-ки, рассказывая о радостном событие.       — Ты что? — ахает Джейк, разбрызгивая воду по столу.       — Жду ребенка, — Ни-ки смотрит на него равнодушно.       — То есть… щенок? — растерянно моргает Джейк.       — А что есть кто-то другой? — протягивает Ни-ки       Джей, и без того подозрительно тихий, застыл с пучком трав в руке.       — Ты серьёзно? — осторожно спрашивает Джей.       Ни-ки медленно кивает.       Сонхун, прислонившийся к дверному проему, словно только и ждал этого момента, ухмыляется и обнимает Ни-ки за плечи.       — Целительница подтвердила ещё вчера, — говорит Сонхун.       Джейк издает звук, средний между вздохом и визгом, прежде чем броситься через комнату и обнять Ни-ки, едва не выжимая из него все соки.       — Мы должны что-то придумать. Празднование! Церемонию наречения — боже, ты светишься! Ты просто светишься?! — восклицает Джейк, и его голос слишком похож на голос его омеги.       — Успокойся, он ещё в самом начале беременности, — Джей дает Джейку подзатыльник.       — Это прекрасные новости. Что сказал Субин? — спрашивает Джейк, поворачиваясь к Сонхуну.       Выражение лица Сонхуна слегка дрогнуло, но прежде чем он успел ответить, у входа в дом появился охранник.       — Вас вызывают в Совет, немедленно, — объявляет охранник, переводя взгляд с одного альфы на другого.       Джей сжимает челюсть. Джейк выпрямляется рядом с ним.       — Я скоро вернусь, — говорит Сонхун напоследок целуя Ни-ки в висок.       Но на этот раз Ни-ки не отвечает. Он смотрит на огонь, стиснув зубы. Когда альфы выходят за пределы дома, руки омеги снова медленно опускаются на живот.

      Позднее вечером…

      Солнце уже давно скрылось за деревьями, когда Джей возвращается, отряхивая плащ у входа. Он один.       — Где же Сонхун? — сразу же спрашивает Ни-ки, не отворачиваясь от камина.       — Всё ещё с Субином, — спокойно отвечает Джей, присаживаясь рядом. — Они обсуждают размещение войск. Маршруты патрулирования. Джейк тоже всё ещё с ним, так что, должно быть, дело серьёзное       Ни-ки ничего не говорит в ответ. Он едва ли может сглотнуть комок, вставший посередине горла. Джей лишь молча наблюдает за ним какое-то время.       — Ты в порядке? — Джей пытается говорить мягко, желая понять поможет ли это успокоить бедного омегу.       — Нет, — голос Ни-ки надрывается совсем чуть-чуть. — Определённо, нет.       — Поговори со мной, — хмурится Джей.       Ни-ки ёрзает, подтягивая колени к груди. Свободный халат сползает с одного плеча. Свет костра отбрасывает мерцающие тени на его лицо, заостряя усталые морщины под глазами.       — Я не думаю, что переживу, если он опять оставит меня.       Джей замирает, услышав его откровение. Голос Ни-ки остается тихим, но каждое слово точно выверено.       — Я думал… что всё изменится. Что он будет рядом. Со мной. С нами. Но когда пришел охранник я всё понял. Я знал, что Субин вновь отправит его на задание. Я чувствовал. Словно связь на мгновение ослабла.       Джей с трудом выдыхает.       — Да я кажусь сильным, — продолжает Ни-ки, теперь смотря на огонь в камине. — И я могу быть сильным. Но я не хочу засыпать один, когда его нет рядом. Я просто сижу и жду как какая-то собака, которой приказали ждать возвращения хозяина домой. И теперь… — он опускает руку вниз, дотрагиваясь до живота. — Теперь я жду не только ради себя. Но и ради ребенка. И я не уверен, что смогу справиться один.       Джей слегка отклоняется назад, смотря на потолок какое-то время, прежде чем повернуться к нему.       — Поговори с ним.       — Ты думаешь, что он послушает? — Ни-ки поднимает на него свой взор.       — Я думаю он сделает всё для тебя, — отвечает честно Джей. — Но он не догадается сам. Сонхун смелый… временами слишком смелый. Он отправится туда, куда Субин прикажет ему. Но только, если ты не скажешь ему, что он не должен никуда уходить.       — Я не альфа и не лидер племени, — с горечью отвечает Ни-ки.       — Нет, — бормочет Джей. — Но ты его партнер. Это меняет всё.       Ни-ки замолкает, его нижняя губа слегка дрожит, но он кивает.       — Думаешь, что Субин поймет?       — Субин знает, что такое нести на своих плечах груз ответственности за племя. Он также знает, что такое потерять кого-то. Он может не говорить это в слух, но он не будет рисковать тобой или щенком, если есть другой способ, — усмехается Джей.       Ни-ки медленно выдыхает.       — Лучше ему не заставлять меня умолять, — шепчет Ни-ки скорее себе под нос.       — Я бы не волновался. Ты пугаешь до чертиков, когда ты в отчаянном положении, — Джей усмехается, обнимая Ни-ки за плечи.       Ни-ки уже несколько часов лежит на кровати, не шевелясь, лицом к стене. Он даже не пытается заснуть. Все, что он делает, — это слушает. Ветер, скрип старого дома, стук собственного сердца.       И вот, наконец, звук, которого он ждал. Дверь скрипит, открываясь далеко за полночь.       Ни-ки привстает, как только слышит это. Он двигается, не успев осознать свои действия. Одеяло запуталось вокруг его ног от беспокойного ворочания, волосы прилипли ко лбу от пота, а желудок уже несколько часов назад скрутило от беспокойства.       Пол холодный под его ногами, когда он выбегает из комнаты с сердцем, колотящимся в груди. И вот он.       — Сонхун!       — Ох! — Сонхун ловит его как раз до того, как они сталкиваются в коридоре. — Куда ты так спешишь? Опять поджег старую печь?       Но юмор не срабатывает. Ни-ки даже не пытается улыбаться. Вместо этого он прижимает оба кулака — маленькие, но горящие от напряжения — к груди Сонхуна. Прикосновение не сильное. Но ощутимое.       — Ты говнюк! — шепчет Ни-ки, голос его дрогнул. — Козлина. Я до смерти переживал с тех пор, как ты ушел на собрание. Ты мог бы вернуться домой несколько часов назад, но вместо этого исчезаешь, словно ничего не изменилось. Будто меня здесь нет. Будто я не жду от тебя ребенка.       Грудь Сонхуна сжимается от вздоха. Его руки непроизвольно двигаются, скользя с рук Ни-ки на талию, а затем мягко опускаются на живот. Альфа словно чувствует напряжение, запечатлённое под кожей его омеги.       — Я собирался сказать тебе, — Сонхун тихо начинает.       Ни-ки отшатывается от него.       — Сказать мне что? — голос Ники становится резче       Сонхун нерешительно мнется… и этого хватает, чтобы Ни-ки застыл на месте.       — Что он сказал? — требует от него ответа он. — О чем тебя попросил Субин?       Челюсть Сонхуна сжимается от напряжения.       — Они хотят отправить меня на юг. В Мунстрак.       У Ни-ки словно выбили землю из-под ног.       — В Мунстрак? — бормочет Ни-ки не в силах вдохнуть.       — Ходят слухи, что повстанческие силы у их границы. Нарушены пути снабжения. Оборона ослаблена, — голос Сонхуна ровный, даже слишком. — Субин считает, что мне лучше отправиться туда. Всего на несколько дней. Помочь стабилизировать ситуацию. Оценить, что происходит. Потом я вернусь.       Ни-ки резко отступает от него, мотая головой.       — Нет. Я против.       — Ни-ки…       — Нет! — рявкает он громче. Его глаза пылают яростью. — Ты не можешь уйти. Ты не можешь. Не там. Не сейчас.       — Я не сказал ему «да», — Сонхун осторожно отвечает, замечая как Ни-ки качает головой и продолжает отходить от него. — Я сказал ему, что сначала поговорю с тобой.       — Этого недостаточно! — шипит Ни-ки. — Ты должен был сказать «нет» в ту же секунду, когда он завел разговор! Я знал… знал, что Субин попытается отправить тебя куда-то. А ты… ты просто стоял как дурак и слушал!       — Ни-ки…       — Нет! Не пытайся играть в героя. Не стой передо мной со своим тихим голосом и спокойным лицом, словно твои слова не разрывают меня на части! — его голос срывается. — В прошлый раз тебя не было несколько дней. Ты вернулся, истекая кровью. Сломленный. Я еле держался.       — Я знаю, — говорит Сонхун, подходя ближе. Он пытается сократить дистанцию между ними, но омега продолжает отступать.       — Ты думаешь, что я не понимаю почему Субин хочет, чтобы ты отправился туда? — продолжает Ни-ки. — Ты думаешь я не понимаю по какой причине ты хочешь отправиться в Мунстрак? Мои родители всё ещё там. Я пишу им. Я волнуюсь о них. Но я… — он замолкает, сглатывая комок в горле. — Я не могу справиться со всем один. Не в очередной раз.       Лицо Сонхуна смягчается, и он снова тянется к нему. Но Ни-ки отступает, стремительно убегая по коридору в их общую комнату. К тому времени, как он следует за ним, Ни-ки уже поворачивается спиной к двери.       — Ни-ки, — нежно говорит Сонхун. — Я ничего не сказал. Я пришел домой. Потому что я знал, что ты ждешь меня. И я не собирался принимать решение не посоветовавшись с тобой.       — Тебе не нужно мое разрешение, чтобы сказать «нет», — ворчит Ни-ки, его плечи подрагивают. — Ты и так знал мой ответ.       — Да. Поэтому я вернулся домой ни с чем.       Ни-ки наконец позволяет Сонхуну подойти достаточно близко, чтобы обнять себя. Альфа обхватывает лицо обеими руками, и его большие пальцы касаются скул.       — Я знаю, что ты пишешь своим родителем. Ты скучаешь по ним, — осторожно продолжает Сонухн, подходя ближе. — И ты волновался за них. Повстанцы нанесли серьёзный удар по южным торговым линиям. Мунстрак не ответил на два последних сообщения.       — По твоей логике лучше решение — отправить тебя туда? Одного? Снова? — лицо Ни-ки искажается от разочарования.       Сонхун колеблется прежде чем снова заговорить, понимая, что их разговор эмоционально истощает их и он не хочет обидеть Ни-ки или причинить вред щенку.       — Если я смогу достичь границы и вернуться с новостями… Если я смогу убедиться, что с твоей семьей всё в порядке, тогда ты перестанешь волноваться.       — Но я всё равно буду тебя ждать! — кричит Ни-ки. — Я не буду спать каждую ночь, думая вернешься ли ты живым или вообще не вернешься. Я жду ребенка, Сонхун. Мне и так хватает проблем и переживаний. Не хочу переживать о том, что ты умрёшь за много миль от меня!       — Решение принимать не мне одному, — Сонхун говорит уверенно и выпускает свои феромоны, чтобы успокоить Ни-ки. — Я сделаю так, как тебе будет лучше.       — Ты даже не должен был задумываться о возможности отправиться куда-то! Почему ты просто не сказал «нет»? — голос Ни-ки надрывается. — Ты мог бы отказаться в тот момент, когда он только заикнулся об этом.       — Потому что это твой дом, Ни-ки.       Гробовое молчание тянется между ними после этих слов.       — Я скучаю по ним, — признается Ни-ки. — По моим родителям. Иногда по Ёнджуну и Чонвону. Но потом я вспоминаю, как они ничего не сделали, пока меня, как скот, отправляли на брачный забег. Ты правда думаешь, что я хочу, чтобы ты рисковал жизнью ради этого?       — Нет, — отвечает Сонхун. — Но я делаю это не ради них. А ради тебя.              Это заставляет Ни-ки резко поднять взгляд на своего альфу.       — Это…       — Я знаю, что в душе ты всё ещё хранишь любовь к ним, — Сонхун продолжает подводить Ни-ки к кровати, приседая рядом с омегой. — И если что-то случилось с ними… если твоя мама заболела или твой отец покинул поселение, что-то изменилось, то ты захочешь узнать об этом. Щенок заслуживает расти внутри человека, которого изнутри не разрывает на части страх. Я хочу принести тебе покой. Вот и всё.       — Я тоже хочу покоя. Но не в обмен на то, что я потеряю тебя, — губы Ни-ки дрожат, когда он произносит эти слова.       — Ты не потеряешь меня.       — Ты говорил то же самое и потому вернулся весь побитый и израненный.       Сонхун нежно кладет обе ладони на живот омеги, пальцы выводят нежные круги по всё ещё гладкую кожу.       — Я не могу лгать тебе. Я отчасти хочу отправиться туда ради тебя. Но больше всего я хочу остаться с тобой.       — Так и останься, — низко шепчет Ни-ки. — Пожалуйста, Сонхун. Не делай этого. Особенно сейчас, когда я ношу под сердцем твоего ребенка. Не тогда, когда мы обрели место, где чувствуем себя в безопасности. Я просто хочу, чтобы ты вернулся домой и остался.              Сонхун прикрывает глаза и медленно кивает.       — Утром я скажу всё Субину, — говорит он. — Я остаюсь.       Ни-ки позволяет себе немного расслабиться и выдыхает. Он ничего не говорит в ответ, а просто опускает голову, плечи едва заметно подрагивают. Сонхун молча обнимает его, подставляя своё плечо. И когда они наконец ложатся в кровать, укрываясь тонким одеялом, никто из них не может заснуть.       — Я знаю, что когда-то мне придется что-то решить по поводу Мунстрак, — тихо говорит Ни-ки. — Но не сейчас и не так.       — Только тогда, когда ты будешь готов, — обещает Сонхун. — Мы отправимся туда вместе.

2 июня, 2150

      Сонхун накидывает на плечи мантию, когда в дверях внезапно появляется Ни-ки. Омега стоит со скрещенными на груди руками, волосы взъерошены, а в глазах горит огонь.       — Ты не пойдешь туда один, — ворчит и пыхтит Ни-ки.       — Нет пойду, — спокойно отвечает Сонхун, поправляя воротник рубашки. — Ты останешься дома и это не обсуждается.       — Нет, — отрезает Ни-ки. — Я обязан быть там. Мне нужно быть там с тобой.       — Ни-ки, — говорит он, поглядывая на омегу из-за плеча.       — Если ты пойдешь туда один, — настаивает Ни-ки, врываясь в комнату. — Он всё сделает в свою пользу. Он будет манипулировать тобой и говорить о долге, традициях и твоей репутации…       — Меня не так легко переубедить, детка, — отвечает Сонхун, удивляясь словам омеги.       — Я знаю, — говорит Ни-ки сквозь зубы. — Но я не собираюсь рисковать. Ты нужен нашему ребенку.       Сонхун подходит ближе, опуская ладони на плечи Ни-ки.       — Тебе надо отдыхать, — строго говорит альфа.       — Нет. Мне нужны гарантии, — резко отвечает Ни-ки. Голос его ровный, но нижняя губа дрожит. А когда Сонхун отвечает на его слова недостаточно быстро, глаза Ни-ки застилают слезы. — Пожалуйста, — шепчет омега. — Позволь мне пойти. Я…я не могу сидеть и гадать, что он говорит тебе за закрытыми дверями. Я не хочу оставаться в стороне.       По румяной щеке бежит слеза и он не успевает стереть её. Сонхун прикрывает глаза, медленно выдыхая.       — Ты не представляешь насколько опасны твои слезы, — бормочет Сонхун, оставляя поцелуй на лбу омеги. — Хорошо. Но позволь мне первым поговорить.       Ни-ки победно шмыгает носом.       — Ты всё равно всегда говоришь первым.       В зале заседаний в глубине главного зала тихо. Утреннее солнце проникает сквозь высокие окна. Субин стоит в центре и тихо переговаривается с одним из стражников, когда открывается дверь. Альфа прерывает разговор, увидев, как входят Сонхун и Ни-ки.       — Субин, — коротко приветствует его Сонхун, делая шаг вперед. Он один раз склоняет голову в сторону лидера племени. — Я принял решение.       Острый взгляд Субина перемещается с Сонхуна на высокую фигуру рядом с ним, которая, несмотря на то, что босая и явно раздражена, излучала столько тепла, что от неё можно было бы поджарить лося.       — Я остаюсь в Каменном сердце, — твердо произносит Сонухн. — Тебе следует отправить другого командира к южной границе.       Субин моргает. Медленно.       — Ты отказываешься от миссии?       — Да, — громче говорит альфа.       Субин смотрит сначала на одного, а потом на другого.       — Ты никогда не отказывался от командировки, — говорит Субин.       — Ну, — бормочет Ни-ки, делая шаг вперед. — У него никогда не было партнера, который ждет ребенка.       Субин резко поворачивает голову к нему, приподняв брови. Сонхун вздыхает. Вот тебе и решить всё мирно. Но Ни-ки не волнует, что он слишком дерзок. Он всё ещё скрещивает руки на груди, словно бросая ему вызов.       — Я жду ребенка. И мне всё равно, если это «на пару дней» или «просто разведывательная миссия». Я не позволю, чтобы моего альфу разорвали на части из-за племени, которое когда-то бросило меня в грязь и велело участвовать в гонке.       Субин пораженно смотрит на него.       — Я пишу своим родителям. И возможно когда-то я захочу вернуться туда, — продолжает Ни-ки, теперь тише. — Но сейчас? Мне нужен мой партнер рядом. Наш ребенок нуждается в своё отце здесь. Речь не о неповиновении. Речь о выживании       Субин долгое время смотрит на него, а затем поворачивается к Сонхуну.       — Ты и правда откажешься от командования? — спрашивает вновь Субин.       — Я не отказываюсь, — отвечает Сонхун. — Я выбираю то, что имеет для меня приоритет. Первый раз в жизни.       На мгновение повисает тишина, а затем Субин медленно кивает. Лидер Каменного сердца переводит взгляд с одного на другого. Сонхун стоит прямо, как всегда, уверенно, а Ни-ки рядом с ним буквально дрожит, словно петарда с коротким фитилем.       — Ты остаешься в Каменном сердце, — медленно произносит Субин, прищуриваясь. — Но нам нужно пойти на компромисс.       Ники застывает. Его взгляд становится диким. И когда он открывает рот, чтобы возразить, Сонхун мягко тянет его назад, положив руку ему на плечо.       — Не спорь, — тихо говорит Сонхун, но Ни-ки его не слушает.       — Нет, — рычит Ни-ки, выступая вперед, готовый бороться.       Сонхун молниеносно протягивает руку, останавливая омегу.       — Какой компромисс? — Сонхун спокойно спрашивает, пока пытается держать Ни-ки в узде, чтобы Субин не изменил решения.       Но Субина мало пугает гневный взгляд Ни-ки.       — Ты останешься главнокомандующим на время беременности твоего омеги, но ты мне нужен на полигоне. Каждый день.       — Полигоне? — ноздри Ни-ки раздуваются.       — И чем я буду заниматься? — Сонхун спрашивает, хмурясь.       — Наши войска должны быть готовы к худшему. Ты будешь их тренировать, Сонхун. Лично. Ты будешь разрабатывать упражнения. Руководить боевыми порядками. Оттачивать их инстинкты. Ты будешь разрабатывать карты и стратегии, которые им понадобятся, если восстание продвинется на север.       — Значит, я не на поле… — медленно произносит Сонхун, взвешивая слова.       — Нет, — подтверждает Субин. — Но ты будешь работать. От заката до рассвета, если понадобится. Это не отпуск.       — Понял, — Сонхун кивает в ответ.       У Ни-ки мгновенно отвисает челюсть. Он поворачивается к Субину с таким свирепым взглядом, что даже охранник у двери незаметно уходит с линии огня.       — Итак, позволь мне прояснить ситуацию, — резко говорит Ники ледяным голосом. — Ты не посылаешь моего мужа в бой, но теперь он будет бегать измотанным от заката до заката, готовясь к войне?       — Кто-то же должен их подготовить, — Субин смотрит на него.       — И, конечно же, это никто другой кроме моего партнера, — Ни-ки поджимает губы.       — Ни-ки, — мягко предупреждает Сонхун, но Ни-ки еще не закончил.       — И что дальше? — продолжает он, повышая голос. — Ты хочешь, чтобы он проводил стратегические совещания во время родов? Держал чёртов меч, пока я выталкиваю щенка?!       — Тебе повезло, что он один из моих лучших друзей, — смеется Субин.       Ни-ки моргает, губы приоткрываются от шока. Улыбка Субина становится шире.       — Потому что не будь он моим другом, я бы же велел вывести тебя за неуважение к вождю твоего племени в присутствии свидетеля совета.       Ни-ки смотрит на охранника, но тот быстро отводит взгляд.       — Ненавижу тебя, — бормочет Ники. — При всем уважении.       — Что ж, — мягко говорит Субин, кивая Сонхуну. — У тебя есть время до завтрашнего утра, чтобы представить план тренировок на первую неделю. Проследи, чтобы твои заместители были проинформированы.       Сонхун молча кланяется.       Ни-ки снова рычит, но всё равно следует за своим мужем, практически волоча Сонхуна за рукав, как только их отпускают.       Дорога домой тихая.       Солнце только начало подниматься над деревьями, отбрасывая длинные золотистые тени на лесную тропу. Ни-ки не произнес ни слова с тех пор, как они покинули зал совета — с тех пор, как Субин «пошёл на компромисс». Но тёплая рука Сонхуна на его спине нежно гладит его, пока они идут рядом, медленно и синхронно. Он тоже молчит, позволяя говорить своим прикосновениям.       Руки Ни-ки крепко скрещены на груди. Челюсть сжата. Взгляд устремлён вперёд. Тело яростно кричит, но плечи… опущены.       Он не просто зол. Он устал.       К тому времени, как они доходят до двери своего дома, Ники тяжело вздыхает и наконец говорит.       — Не могу поверить, что ты согласился.       Сонхун открывает дверь и пропускает омегу внутрь.       — Ни-ки…       — Ты так быстро согласился, — рявкнул Ники, резко повернувшись к нему, как только они остались одни. — Ты даже не вздрогнул! Не сказал… «дай подумать»… или «как насчёт работы на неполный рабочий день»? Ты просто молча стоял и позволял ему распоряжаться твоей жизнью как ему вздумается!       Сонхун закрывает за ними дверь и прислоняется к ней спиной. На этот раз он скрещивает руки на груди, словно вторя разочарованию Ни-ки, но голос его остаётся ровным.       — Потому что в этом племени то, что предложил Субин — милосердие.       — Какое это милосердие? — прищуривается Ни-ки.       — Я воин, Ни-ки, — мягко говорит Сонхун. — Я им стал с тех пор, как обрёл достаточно сил, чтобы перевоплощаться. Альфы здесь либо охотятся, либо сражаются. И если Субин убрал меня с поля боя, чтобы снова сделать охотником… ты бы тоже меня почти не видел. Нападения разбойников там более вероятны, чем где-либо ещё.       Руки Ни-ки медленно опускаются. Лицо его остаётся напряжённым, но в глазах мелькает что-то более мягкое.       — Это всё равно не справедливо, — бормочет Ни-ки. — Мы связаны. Я жду ребенка. Ты должен быть рядом и отдыхать со мной. Есть суп, вязать детскую одежду. А не рисовать карты сражений и тренировать воинов как держать оружие в руках.       — Он сделал для нас исключение, Ни-ки. И я им воспользовался, — Сонхун делает шаг вперёд, его голос тихий и уверенный. — Потому что это значит, что я смогу возвращаться домой каждую ночь. Я смогу обнять тебя. Я смогу увидеть, как ты расцветаешь. Я смогу помочь.       У Ни-ки дрожат губы.       — Я буду возвращаться до ужина каждый день, — обещает Сонхун, убирая прядь волос с лица Ни-ки. — Мы будем есть вместе. Мы будем спать вместе. Мы будем заканчивать каждый день вместе, как всегда. Ты по-прежнему мой приоритет.       — Надеюсь так и будет, — Ни-ки с трудом сглатывает. — Если ты начнешь спать в казармах, я сожгу твои карты.       — Понял, — мягко смеется Сонхун. Он берет в руки лицо Ни-ки, проводя пальцем по скуле и наклоняется к нему, пока их лбы не соприкоснулись. — Спасибо, — шепчет он. — За то, что пошел со мной и сражался за меня.       — Я сражался не за тебя, — ворчит Ни-ки, хотя он сжимает в кулак футболку Сонхуна. — Я сражался и за себя тоже. Я хочу, чтобы ты был рядом.       — Так даже лучше.       Они стоят так довольно долго… вдыхая запах друг друга, снова обретая покой.       — Я всё ещё злюсь, — бормочет Ни-ки через несколько минут.       — Знаю.       — Я всё ещё готовлю тебе ужин, — хмыкает Ни-ки.       — Я надеялся, что ты так и сделаешь, — говорит Сонхун, улыбаясь.

Неделю спустя…

      К тому времени, как Сонхун переступает порог, дом наполняется тёплым ароматом трав. Он едва успевает отряхнуть пыль с ботинок, как из коридора раздаётся голос Ни-ки.       — Ты опоздал.       — Солнце едва ли зашло, — улыбается Сонхун.       — Всё равно поздно.       Ни-ки медленно поворачивается. В руке у него деревянная ложка, рукава закатаны до локтей, а волосы собраны в слегка косой узел. Однако его взгляд острее любого лезвия. Он внимательно изучает его. Отслеживает каждый сантиметр тела своего альфы.       Сонхун делает несколько шагов ближе и усмехается, когда Ни-ки тут же протягивает руку — скользит по его тунике. Затем тянет её вверх, чтобы осмотреть рёбра.       — Ни-ки…       — Шшш, — хмурится Ни-ки. — Есть ли синяки?       — Нет…       — Порезы?       — Нет.       Ни-ки слегка приседает и стягивает ткань на талии, чтобы осмотреть бёдра Сонхуна.       — Боль? Растяжение мышц? Вывих суставов?       — Я провел большую часть своего дня сидя за столом, — отвечает Сонхун, удивлённый поведением омеги. — Анализировал ротацию войск и создаю новую стратегическую карту границы. Единственное, что у меня есть, — это возможность порезаться бумагой.       Ни-ки выпрямляется, скрещивая руки на груди.       — Мне всё ещё не нравится этот компромисс, — ворчит омега.       — Но я же здесь, — Сонхун аккуратно смахивает волосы со лба Ни-ки.       Вот и всё. Ни-ки бросается на него.       Ни секунды не медлит — лишь мягкий стук его худощавого тела в грудь Сонхуна. Он крепко обнимает его за спину, словно может слить их тела воедино. Он целует альфу вдоль шеи, целуя от линии подбородка до ключиц, а затем утыкается в изгиб его шеи.       — Ты пахнешь не так, — шепчет Ни-ки. — Углём. И потом глупого альфы.       — Хочешь, чтобы я помылся? — смеется Сонхун.       — Нет, ворчит омега, утыкаясь носом сильнее в кожу Сонхун. — Я скучал по твоему запаху.       Он трётся об него сильнее, почти инстинктивно — плечами, грудью, животом — оставляя после себя запах с собственническим намерением.       Сонхун прижимает его к себе, одной рукой обнимая Ни-ки, а другой нежно поглаживая его живот.       — Ты стал обнимать меня чаще, — шепчет Сонхун, оставляя поцелуй на макушке Ни-ки.       — Я знаю, — говорит омега, не отрываясь от него.       — Это мило.       — Вовсе нет, — язвит в ответ Ни-ки, продолжая тереться об него, теперь медленнее. — Это инстинкт. Обычная реакция.       — Я не против. Ты заслужил это, — Сонхун улыбается ему в волосы.       После долгой паузы Ни-ки отстраняется и тянет Сонхуна к столу.       — Садись. Суп уже успел остыть. А потом я сделаю тебе ванну. Я сказал нет душу, но не отмаканию в теплой воде.       Сонхун позволяет вести себя как влюбившийся принц. Потому что он таковым и является. А когда Ни-ки во время ужина крутится рядом с ним — наполняя его миску, касаясь пальцами его запястья, прижимаясь к его плечу больше, чем необходимо — Сонхун понимает, что это станет их новым привычным ритмом.       Близость. Тепло. Ласка. И он не изменил бы ни одной вещи. Луна висит низко и печально в небе, проливая мягкий свет через решетчатое окно. Воздух неподвижен, в комнате тепло… но Ни-ки все равно дрожит, медленно просыпаясь, сердце стучит в груди, как предупреждающий барабан.       Его дыхание поверхностное, руки холодные. Он не плачет.       По крайней мере, пока. Вместо этого он бесшумно сползает с постели, проскальзывает под руку Соунхуна и прижимается к груди альфы, как будто пытается целиком залезть на него.       — Ни-ки…? Что такое? — Сонхун шевелится с тихим стоном.       Ни-ки отвечает не сразу. Он лишь ещё сильнее прижимается к Сонхуну, утыкаясь носом в его шею. Запах альфы постепенно успокаивает нарастающую панику в груди.       — Тебе приснился плохой сон? — нежно спрашивает Сонхун.       Кивок, а за ним вздох.       — О твоих родителях?       Ни-ки сглатывает и отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Легкий блеск слёз в его глазах делает их стеклянными.       — Они перестали писать несколько недель назад.       Сонхун медленно моргает, инстинктивно кладя руку на живот Ни-ки.       — Может я могу отправиться до Мунстрак на день или два? Чтобы убедиться, что всё хорошо…       — Нет.       Его ответ не просьба, а рык.       Ни-ки быстро двигается: он скользит по бёдрам Сонхуна и отталкивает его назад, положив руку ему на грудь, обхватив ногами талию альфы. Его дыхание теперь прерывистое, словно он едва может сдержаться.       — Нет, — повторяет он низким и дрожащим голосом. Он садится к альфе на колени, словно в его руках сосредоточена вся власть. — Ты не уйдешь от меня.       — Ни-ки…       — Нет, — шепчет он вновь, а в глазах горит огонь. — Мне всё равно живы они или нет. Плевать, если всё племя сгорит. Ты не уйдешь от меня. Ты не можешь! Ты обещал.       И прежде чем Сонхун успевает ответить, Ни-ки впивается в его губы своими. Это не нежный поцелуй. А отчаянный. Неряшливый. Требовательный.       Сонхун отвечает мгновенно, сцепляя руки на талии Ни-ки, удерживая его, пока их губы двигаются синхронно — зубы соприкасаются, дыхание смешивается, тот самый поцелуй, рожденный страхом и глубокой, собственнической любовью.       Они наконец отрываются друг от друга, тяжело дыша, их лбы соприкасаются.       — Я здесь. Я никуда не уйду, — шепчет Сонхун.       — Если ты уйдешь, я не смогу есть и спать. Я сойду с ума, гадая вернешься ты или нет, — Ни-ки пристально смотрит на него широко раскрытыми глазами.       — Тогда, я никуда не пойду, — альфа проводит пальцем под его глазом до небольшой родинки под ним.       В ответ тишина. Слова закрепились между ними, словно связывающая клятва. Ни-ки медленно опускается, полностью опираясь на грудь Сонхуна, его дыхание наконец начинает выравниваться.       — Мне снилось, что они обвинили меня и когда я попытался дотронуться до них, кто-то воткнул им нож в спину, — шепчет Ни-ки. — Они умерли, думая, что я никогда не вернусь потому что выбрал тебя.       Сонхун крепче прижимает его к себе.       — Ты не выбрал меня вместо них, — спокойно говорит Сонхун. — Ты выбрал себя. Ты выбрал выжить.       — Я не жалею о своем выборе, — тихо шепчет в ответ омега. — Я никогда не жалел. Но мне всё равно страшно.       — Я защищу тебя, — обещает Сонхун. — Тебя и нашего ребенка. Даже от твоих снов.       И Ни-ки наконец отпускает его. Он погружается в тепло своего альфы. Омега снова чувствует себя под защитой объятий, без которых он не сможет прожить и дня.       Несколько месяцев спустя…       Ни-ки босиком шагает по саду, мягкая почва слегка прогибается под его шагами. Его халат свободного покроя, но он не скрывает округлый живот. Он проступает под тонкой тканью. Это идеальная выпуклость, которая, кажется, с каждым днем становится всё тяжелее. Ни-ки тихо напевает себе под нос, на одной руке у него висит корзина, пальцы с ловкостью опытного садовода срывают травы и овощи.       Сонхун наблюдает с крыльца, крепко скрестив руки на груди. У него болит горло, и каждый раз, когда он видит, как Ни-ки двигается так — медленно, осторожно, но при этом так упорно независимо, — в горле образуется знакомый комок. Это зрелище болезненно пробуждает его инстинкты. Он должен нести корзину за него. Он должен нести его.       — Ни-ки, — нежно зовет его Сонхун, стараясь не выдать раздражения в голосе.       Ни-ки смотрит на него с улыбкой, пот блестит на его висках.       — Всё нормально, — он говорит прежде чем Сонхун может продолжить ворчать. — Мне просто нужна свежая зелень для ужина.       — Ты должен отдыхать, — бормочет Сонхун тихим, напряжённым голосом. Он подходит к нему, бесшумно ступая по траве, каждая мышца его тела напрягается от беспокойства.       Ни-ки качает головой, слегка наклоняясь, чтобы сорвать ещё одну веточку мяты. Но это движение заставляет его остановиться. Одна рука обхватывает поясницу, другая инстинктивно поджимает живот для поддержки. Он не жалуется. Он даже не морщится, но Сонхун замечает это — перемену в его дыхании, тяжесть в движениях.       Этого достаточно, чтобы сломить его самообладание. Сонхун преодолевает расстояние в три широких шага и выхватывает корзину из рук Ни-ки прежде, чем тот успевает возразить.       — Тебе не следует так наклоняться, — говорит Сонхун, его голос мягкий, но строгий. — Тебе скоро рожать.       Ни-ки поднимает голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх; выражение его лица упрямое, но нежное.       — Я не стеклянный, Хун.       Рука Сонхуна находит его бедро, поддерживая его, как будто Ни-ки может упасть в любую секунду.       — Ты не сделан из стекла, — бормочет он, опуская руку ниже и кладя её на живот омеге, пальцем проводя по натянутой ткани. — Но ты… носишь в себе нечто важное.       Ни-ки отводит взгляд, и на его губах появляется застенчивая улыбка.       — Оно того стоит.       Сонхун с трудом сглатывает, его большой палец слегка надавливает на окргулость живота Ни-ки.       — Я знаю, но мне больно видеть, как ты пытаешься дотянуться до земли.       — Ты преувеличиваешь, — смеется Ни-ки, опираясь на него.       — Вовсе нет, — Сонхун говорит и обнимает Ни-ки за плечи. Он осторожно ведет его обратно в сторону дома, неся корзину в своих руках. — Ты теперь не можешь удержать равновесие как раньше. Один неверный шаг, и… — он замолкает, стиснув зубы, потому что от одной этой мысли у него щемит в груди.       Ни-ки прижимается к нему, чувствуя его беспокойство.       — Ты слишком сильно переживаешь, — бормочет Ни-ки. — Подожди! Мне нужна клубника!       Ни-ки поворачивается в другую сторону, вырываясь из рук мужа.       — Ни-ки!       Ни-ки слишком отвлечен, пытаясь нагнуться, и в итоге слишком быстро переносит вес. Земля уходит у него из-под ног. Омега ахает, когда лодыжка резко подворачивается, и боль пронзает ногу.       — Ах…!       Он спотыкается, инстинктивно обхватывая живот руками. Паника захлёстывает его, но прежде чем он успевает упасть, появляется Сонхун. Альфа проносится мимо него, двигаясь быстрее скорости ветра, обхватив руками Ни-ки, чтобы удержать его на ногах.       — Ни-ки! — голос альфы наполнен страхом. Он осторожно приседает на траву, судорожно осматривая его с ног до головы. — Где? Где болит?       — Моя… моя лодыжка, — с трудом выговаривает Ни-ки, держась рукой за живот. Тупая пульсация в ноге щиплет глаза.       Руки Сонхуна уже ложатся на поврежденную область, уверенные, но дрожащие, и он нежно надавливает на икру Ни-ки. Он проверяет есть ли припухлость.       — Ты растянул её, — бормочет он, голос низкий и натянутый. Он сжимает челюсть, а ноздри раздуваются, стараясь сдержать растущую внутри панику.       Он поднимает взгляд, и Ни-ки замирает, увидев выражение его лица. В глазах альфы — острая, яростная тревога, безмолвное «я же говорил тебе».       — Я же сказал тебе не делать этого, — говорит Сонхун, голос дрожит, наполненный смесью страха и раздражения. — Я предупреждал, Ни-ки.       — Прости, — шепчет омега. Он с трудом сглатывает, чувствуя растущую вину в груди.       Сонхун резко выдыхает, прижимаясь лбом к колену Ни-ки, его плечи напряжены.       — Не извиняйся, — хрипло бормочет Сонхун. — Просто не пугай меня так, — его руки поднимаются, уверенные и движимые инстинктом, и он обхватывает живот Ни-ки, словно убеждаясь, что их ребёнок — дети — невредим.       Ники наклоняется, обхватывая его лицо своими ладонями.       — Всё в порядке, — шепчет он, хотя голос дрожит.       Но Сонхун уже подхватывает его на руки, игнорируя тихие протесты. Его лицо бледно, губы сжаты в тонкую линию.       — Ты никуда не выходишь до конца дня, — твердо говорит он, направляясь к дому.       — Хён, я всего лишь подвернул…       — Ни-ки, — тихо рычит Сонхун, его запах вспыхивает. — Ты только что едва ли не упал, а ты ждешь ребенка. Я не собираюсь рисковать ещё раз.       Ни-ки замолкает, прижимаясь ближе к его груди. В ушах громко стучит сердце Сонхуна.       Когда они наконец оказываются внутри, Сонхун опускает его на кровать и приседает перед ним. Руки альфы тверды, но голос всё ещё дрожит.       — Ты мог серьезно пораниться, — шепчет он, убирая пряди волос Ни-ки назад. — Я… я бы этого не пережил.       Сердце Ни-ки сжимается от страха, звучавшего в его голосе. Он проводит пальцами по волосам Сонхуна, притягивая его ближе.       — Прости, — тихо шепчет Ни-ки.       Сонхун прижимается лбом к животу Ни-ки, глубоко дыша и погружаясь в устойчивый ритм аромата омеги.       — Больше никуда не ходишь один, — твёрдо говорит Сонхун тихим голосом, наполненным желанием защитить его. — С этого момента я не выпущу тебя из виду.       Его слова не дают возможности поспорить, и Ни-ки не пытается спорить. Не тогда, когда руки Сонхуна так крепко обнимают его, подрагивая, как будто он почти все потерял.       Сонхун целует его в висок, прежде чем опуститься ниже и начать массировать опухшие лодыжки омеги. Ни-ки смотрит на него мягкими, уставшими глазами, его рука возвращается к животу.       Сонхун смотрит на него, затаив дыхание. Вид Ни-ки в таком состоянии… сияющего, округлого и такого душераздирающе драгоценного, заставляет его инстинкты реветь. Никогда в жизни он не хотел так сильно защищать кого-то.       — Обещай, что будешь отдыхать больше, — бормочет Сонхун.       Ни-ки слабо улыбается, но кивает, хотя оба знают, что завтра омега вернется в сад. И хотя это заставляет сердце Сонхуна биться от страха, он знает, что Ни-ки такой, какой он есть. Сильный, упрямый, красивый омега.       Сонхун поднимает опухшую лодыжку Ни-ки и кладет ее на мягкую подушку на кровати.       — Скажи, если тебе будет больно, — бормочет Сонхун. Его голос низкий, спокойный, но Ни-ки слышит в нем нотки озабоченности.       — Мне больно, — слабо поддразнивает Ни-ки, пытаясь разрядить обстановку, но острый взгляд Сонхуна тут же заставил его замолчать.       — Мне не смешно, — мягко говорит Сонхун. — Ты до смерти напугал меня.       Ни-ки сглатывает комок в горле, а чувство вины сковывает грудь.       — Я не хотел…       — Я знаю, — устало вдыхает Сонхун. Он круговыми движениями массирует икроножную мышцу Ни-ки. — Но… — он замолкает, поджимая губы, а взгляд сосредоточен на опухшей части. — Я не могу позволить, чтобы с тобой что-то случилось. Или с ними.       Последнее слово произносится шепотом, почти с трепетом.       Сонхун на минуту исчезает, но вскоре возвращается с ведром прохладной воды, мягкой тканью и маленькой баночкой мази. Ни-ки молча наблюдает за ним, когда тот снова становится на колени, окунает тряпку и выжимает её с методичной точностью. Он осторожно прижимает холодный компресс к лодыжке. Ни-ки вздрогнул, но Сонхун мягко успокаивает его, гладя свободной рукой его бедро.       — Всё хорошо, — шепчет Сонхун.       Как только отек спал, Сонхун аккуратно обмотал лодыжку Ни-ки мягкой повязкой. Движения его рук отточенные, но его запах пропитан тревогой — острый и тревожный. Он плотно завязал повязку, а затем сел поудобнее и стал изучать Ни-ки, как будто тот был хрупким артефактом.       — Ты не встаешь с кровати, — отрезает Сонхун. — Не сегодня, ни завтра. Пока я не скажу, что опасность миновала.       — Хун, это. — растерянно моргает Ни-ки.       — Не обсуждается, — голос альфы прорезается сквозь привычный тон. Авторитет его власти наполняет комнату. — Ты мог упасть вместе с нашими детьми, Ни-ки.       Сердце Ни-ки замирает при упоминании о детях. Они ещё не знают, сколько их будет, но интуиция Сонхуна редко подводит его. От одной только этой мысли Ни-ки прижимает руку к животу в защитной позе.       Сонхун замечает это движение, наклоняется вперед и берет руки Ни-ки в свои. Он прижимает их к его животу.       — Твой папа такой упрямый, — шепчет Сонхун уткнувшись лицом в кожу Ни-ки, его руки уверенно лежат на животе омеги. — Он не любит отдыхать, но я позабочусь об этом. Чтобы ты рос сильным. Чтобы ты был в безопасности.       У Ни-ки перехватывает дыхание от нежности в его голосе. Сонхун отстраняется, но его взгляд по-прежнему интенсивный.       — С сегодняшнего дня ты не поднимаешь корзинку. Ты не покидаешь дом в одиночестве. И уж точно не наклоняешься вниз, если я не помогаю тебе.       Ни-ки убийственно смотрит на него.       — Это… как-то слишком.       — Думаешь это слишком? Ты мой, Ни-ки. Ты носишь под сердцем наше будущее. Осторожность никогда не бывает лишней, — лицо Сонхуна мрачнеет, его голос тихий, но твёрдый.       Ни-ки откидывается на подушки, внезапно чувствуя себя совсем маленьким под пристальным взглядом Сонхуна.       — Ты же будешь следить за мной постоянно, так ведь?       — День и ночь, — Сонхун забирается на кровать рядом с ним, притягивает его к себе, окутывая омегу и их растущих детей, словно защищая их. — Ты никуда не пойдёшь без меня. Ни шагу.       Ни-ки хочет поспорить, но слишком устал, слишком умиротворён безопасностью объятий Сонхуна. Он кладёт голову на плечо партнера, позволяя ему оберегать себя.       — Хорошо, — шепчет он.       — Хорошо, — Сонхун целует его в висок. — Я буду твоими ногами, если придётся. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.       И по тому, как он его держит, Ни-ки понимает, что Сонхун говорит серьёзно.

2 недели спустя

      В доме пахнет жареными корнеплодами и кипящим бульоном. Ни-ки стоит на кухне. Рукава его рубашки закатаны, фартук плотно облегает его теперь округлый живот, и он снова босой. Он помешивает суп в кастрюле, как будто хочет что-то доказать, губы его сжаты в тонкую линию.       Затем раздается голос альфы.       — Тебе не следует быть на ногах так долго, — Сонхун ворчит, проходя внутрь домика. У него было много дел на работе и сейчас он должен убедиться, что его омега достаточно отдыхает.       — Всё нормально, — говорит Ни-ки, не поворачиваясь к альфе.       Сонхун заходит в кухню, его взгляд цепляется за каждую деталь, он уже расстегивает ремень, словно готовясь взять всё в свои руки.       — Джей предложил зайти к нам и приготовить поесть. Он отлично готовит…       Его останавливает звук звенящей ложки.       — Джей? — Ни-ки резко поворачивается, ощущая бурю негодования в груди.       — Я просто предложил… — растерянно моргает Сонхун.       — Ну конечно, — голос Ни-ки дрожит не только от злости, но и от боли. — Ты думаешь, что я не могу справиться сам? Да?       — Ни-ки, — предупреждает Сонхун, мгновенно становясь серьёзным. — Ты же знаешь, я не это имел в виду. Я просто не хочу, чтобы ты напрягался.       — Я в положении, а не парализован, — рычит омега. Он пулей проносится мимо Сонхуна, руки дрожат, развязывая фартук одним движением. — Всякий раз стоит мне что-то сделать будто то готовка, уборка, шитье… ты тут как тут со своим «ты уверен?» и «может тебе стоит прилечь и позволить Джею сделать всё». Ты обращаешься со мной как со стеклянной куклой       — Я пытаюсь защитить тебя! — вскрикивает Сонхун, подходя к нему. — Ты вынашиваешь наших щенков! Каждый омега в нашем племени нуждается в помощи…       — Ну может мне не нужна помощь! — голос Ни-ки ломается. — Может я хочу почувствовать себя нормальным хотя бы один день! Ты хоть представляешь, каково это — каждый раз, когда мне говорят, что я не могу чего-то сделать?! Я уже отказался от работы на рынке. Я больше не хожу к торговым лавкам. Я даже на тренировочную площадку почти не захожу, когда ты там, потому что знаю: как только я появлюсь, ты начнёшь суетиться перед всеми, словно я сейчас упаду в обморок!       — Потому что я волнуюсь! — кричит в ответ Сонхун. — Я волнуюсь каждый раз, когда ты вздрагиваешь, садишься слишком быстро или несёшь слишком тяжёлую кастрюлю.....       — Тогда так и скажи! — злится Ни-ки. — Скажи, что боишься. Не прячься за приказами и предложениями и не зови Джея, словно я слабак, которого нужно заменить!       Слова звенят в воздухе, и в комнате воцаряется тишина. Сонхун выглядит ошеломлённым. У Ни-ки ком стоит посреди горла.       — Это всё ещё я. Я сильный. Я тот же омега, которого ты пометил во время гонки, — яростно моргает Ни-ки.       Тишина между ними и кислый запах омеги заполняет комнату.       — Я хочу что-то значить, — вздыхает омега. — Я хочу быть полезным.       Плечи Сонхуна опускаются. Он подходит ближе, теперь медленнее, и тянется к дрожащей руке Ни-ки.       — Ты так много значишь, — мягко говорит Сонхун. — Ты значишь для меня гораздо больше, чем можешь себе представить. Я… Я никогда не заботился и переживал за кого-то так сильно. А ты подвернул лодыжку совсем недавно.       Наконец по щеке Ни-ки скатывается слеза, но Сонхун ловит её поцелуем. Они замирают в таком положении на какое-то время. Омега прижимается к альфе, щеки пылают, сердце колотится от смеси ярости и любви.       — Прости меня, — шепчет Сонхун.       — Всё в порядке, — бормочет Ни-ки. — Но если Джей дотронется до супа, то я добавлю яд в его чай.       — Понял, — смеется Сонхун.

1 августа, 2150

      Острая боль пронзает Ни-ки, когда он пытается перевернуться в постели. От боли перехватывает дыхание. Она пронзает позвоночник, а ноги под одеялом дрожат.       Он ахает и тут же хватается за край матраса.       — Сонхун…       — Что?! Что такое?! Ты упал? Что-то слу… — альфа просыпается моментально.       — Мне кажется, — шипит Ни-ки со слезами на глазах. — Я рожаю.       На секунду воцаряется тишина, а затем всё поглощает паника.       Сонхун выскакивает из постели, как ужаленный. Он спотыкается о стопку сложенных детских туник, которые Ни-ки сшил на прошлой неделе, и опрокидывает глиняную банку, наполненную сушеным шалфеем.       Весь дом завален подарками от племени. Вещи сложены в корзины у стен: мягкие игрушки, сшитые самим Ни-ки, окрашенные вручную одеяла, сушеные травы для защиты и силы, детская одежда… повсюду так много детской одежды. Маленькие комбинезоны. Маленькие варежки. Шапки с ушками.       Уже несколько недель назад у них просто закончилось место для хранения вещей.       Старая мастерская? Теперь наполовину законченная детская комната с мягкими мшистыми стенами, вырезанной Сонхуном вручную самодельной колыбелью. Ни-ки кричал на него за то, что тот пытался её построить без перчаток.       — Мне… мне кого-то позвать? — боязливо спрашивает Сонхун.       — Да! Целителя! Сейчас же! — говорит Ни-ки сквозь стиснутые зубы.       Сонхун бросается к входной двери, затем останавливается и поворачивается назад. Как будто он что-то забыл.       — У тебя идет кровь?!       — Ещё нет, — стонет от боли Ни-ки, чувствуя очередную схватку.       — Мне принести полотенца? Воду? Стоп! А где полотенца?       — Почему бы тебе самому не рожать раз ты задаешь так много вопросов! — злится Ни-ки, хватаясь за край кровати, когда боль становится невыносимой              Сонхун снова поворачивается, его лицо бледнеет. Ни-ки тяжело дышит, резко вдыхая воздух носом, когда наступает очередная схватка.       — Хун. Хун… мне больно.       Тремя длинными шагами Сонхун возвращается к нему. Он становится на колени и крепко берет Ни-ки за руки.       — Я здесь. Я рядом, слышишь? Ты прекрасно справляешься. Ты самый сильный омега, которого я когда-либо знал.       — Я тебя убью после того, как всё закончится, — пыхтит Ни-ки.       — Ты мне угрожал каждую течку и всё равно любишь меня.       — Едва ли, — хмурится омега.       Но в конце его голос дрогнул, а пальцы сжались ещё сильнее. Сонхун наклоняется и целует его влажный лоб.       — Я пойду за целителем. Не двигайся.       — Я не могу двигаться, — шепчет Ни-ки то ли смеясь, то ли плача. — Меня будто разрывает на части.       — Я люблю тебя, — шепчет Сонхун. — Я скоро вернусь.       Он снова бросается к двери, но на этот раз осторожно, стараясь не наступить на детские вещи. Или на подарки. Или на груды драгоценных вещей, которые рассказывают о том, как сильно они уже любят щенков.       Ни-ки откидывается назад, дрожа от волнения.       Не проходит много времени, как дверь с грохотом открывается. Входит целительница, уже с сумкой в руке, с острым и сосредоточенным взглядом, несмотря на хаос, царящий в комнате.       — Освободите пространство! — кричит она. — Принеси мне горячую воду, полотенца, кто-то поднимите корзину с пола иначе я упаду…       — Сонхун! — кричит Ни-ки, когда очередная схватка пронзает его тело.       — Я здесь! — кричит Сонхун с другого конца комнаты, в руках у него одеяла, на висках блестит пот. — У меня есть… то, о чём ты просила! Погоди, ты сказала ещё полотенца?!       Он измотан. Полностью дикий. Его волосы торчат во все стороны, туника надета задом наперед, а руки не перестают двигаться — сжимая, тянутся, машут.       — Где Джей? — едва слышно спрашивает Ни-ки, сжимая край кровати. — Приведи его. Пожалуйста.       — Что? — замирает Сонхун.       — Мне нужен Джей.       — Но…       — Сейчас, Сонхун!       Альфа бросает всё и выбегает из комнаты. Целительница не дрогнула, увидев разворачивающуюся сцену.       — Ты скоро родишь, — спокойно говорит она, опускаясь на колени рядом с Ни-ки. — Продолжай дышать. Хорошо. Держи спину ровно — да, вот так. Ты хорошо справляешься.       Но Ни-ки не может дышать нормально. Потому что он чувствует это. Каждый пульс. Каждый неровный удар внутри связи. Паника Сонхуна передается ему, как лесной пожар.       Его руки дрожат. Его желудок сжимается сильнее, чем схватки.       Связь всегда была сильной… но сейчас? Сейчас они как будто на расстоянии одного удара сердца от слияния.       — Где он? — шепчет Ни-ки, спрашивая не про Джея.       — Почти здесь… — начинает целительница.       Дверь снова с грохотом открывается, ударяясь о стену. Джей врывается внутрь, слегка запыхавшись. Его взгляд мгновенно останавливается на Ни-ки.       — Я здесь, — громко говорит Джей. — Я здесь. Чем тебе помочь?       — Просто… — голос Ни-ки обрывается. — Останься. Пожалуйста.       Джей кивает и занимает место рядом с Ни-ки, напротив целительницы. Он сразу берет Ни-ки за руку.       — Ты прекрасно справляешься. Я рядом, — шепчет Джей.       Сонхун вваливается следом за ним, с руками, полными ненужных ему одеял, и сразу же снова мешает ему.       — Альфа. Сядь, — ворчит Джей, явно раздраженный. — Ты делаешь только хуже.       — Я пытаюсь помочь!       — Ты с ума сходишь, Сонхун. Он чувствует тебя. Я чувствую тебя. Целитель чувствует тебя, — говорит Джей громче.       Руки Сонхуна неконтролируемо дрожат. Он не садится, а опускается на колени рядом с головой Ни-ки.       — Прости, — шепчет он.       Ни-ки поворачивается, чтобы взглянуть на него.       — Хватит извиняться, — голос Ни-ки звучит надломлено, глаза влажные       — Я… — Сонхун сглатывает комок в горле. — Я не знаю, что делать. Я хочу защитить тебя, но я ничего не могу сделать и мне больно.       — Ты и так достаточно делаешь, — на выдохе говорит Ни-ки. — Ты рядом и это всё, что мне нужно.       Схватки пронзают Ни-ки, как дикий огонь — сильные и жгучие, настолько внезапные, что его ноги подкашиваются. Он сжимает постельное белье так сильно, что костяшки пальцев бледнеют, а челюсть сжимается, когда пот капает с виска.       — Он раскрывается, — повторяет целительница спокойным голосом.       Сонхун издает странный звук. Это что-то среднее между рыданием и задушенным криком. Он пошатывается и ударяется о угол стола. Одной рукой он удерживает равновесие, как будто весь мир перевернулся. Сонхун дышит неровно, с трудом, как будто ему не хватает воздуха.       — Я… блять, ему… ему больно. Он ведь.       — Хун! — хриплый и яростный голос Ни-ки пронзает комнату, словно удар кнута. — Клянусь! Клянусь каждой луной, которая когда-либо светила… если ты снова упадёшь в обморок или сбежишь, я найду тебя и начищу твоё красивое лицо!       Сонхун замирает от неожиданности. Джей молча моргает, даже целительница замирает на полсекунды. Ни-ки скалится, клыки сверкают, и очередная схватка сотрясает его нутро.       — Соберись, альфа. Я не носил этих щенков девять месяцев, чтобы ты просто так сорвался, как истеричка, в самый разгар событий!       Джей давится смехом, быстро маскируя его под кашель.       — Я в порядке… — отвечает Сонхун, хотя это далеко от правды.       — Нет! — кричит Ни-ки. — Ты паникуешь. Я чувствую это через связь! Твоё сердцебиение, от тебя веет чистой паникой, и у меня нет времени заботиться о тебе и рожать ребёнка!       Сонхун выглядит так, будто его ударили. Но что-то в этих словах… огонь в голосе Ни-ки, грубая властность — возвращает ему самообладание.       — Я здесь. Я рядом, омега.       — Вот и хорошо, — рычит Ники со стеклянными глазами. — Потому что в следующий раз, когда ты даже подумаешь сбежать, я возьму твой меч и отрежу тебе член.       — Он не шутит, — Джей наклоняется к целителю и шепчет. Женщина молча кивает в ответ.       И тут Ни-ки пронзает очередная схватка. Сонхун сжимает челюсть, тоже чувствуя это. Он чувствует, как тело Ники напрягается, мышцы сжимаются, боль пронзает их общую связь, как вспышка стихии по сухой траве. Ни-ки рычит, не совсем кричит. Это больше похоже на боевой клич. Сонхун рефлекторно ворчит, его собственное тело напрягается, пот бежит по вискам.       — Ты сильный, — шепчет Сонхун. — Ты самый сильный волк, которого я когда-либо встречал. Тужься. Я рядом.       Ни-ки кивает, губы дрожат, зубы стиснуты. Джей крепко сжимает его руку.       — На следующем вдохе, Ни-ки. Всё готово, — мягко инструктирует целительница.       И на этот раз, когда Ни-ки рычит, Сонхун рычит вместе с ним. Их лбы плотно прижаты друг к другу.       Боль невыносима. Но любовь свята. Целитель дает сигнал, и Ни-ки кричит изо всех сил. Сонхун чувствует все. Всю боль, каждое растяжение, огненную бурю страдания и прилив жизни. На мгновение они становятся двумя душами в одном теле — испуганными, подавленными, горящими любовью.       И через несколько мучительных минут… Воздух разрывает первый крик новой жизни. Ни-ки падает на спину, задыхаясь, плача, слишком уставший. Крик, раздающийся по комнате, громкий. Яростный. Но живой.       — Вот она! — восклицает целительница, поднимая на руки небольшой скользкий сверток.       Звук плача новорожденного пронзает тяжелый воздух, тонкий, но сильный. Сонхун задерживает дыхание, и слезы наполняют его глаза, когда он смотрит на их дочь — крошечное, извивающееся чудо.       — Это… девочка, — восхищенно шепчет Джей, его голос охрип. Он был рядом с Ни-ки, крепко держа его ногу, его лицо бледное, но мягкое от удивления.       Ни-ки откидывается на подушки, пытаясь отдышаться. Слезы текут по его покрасневшим щекам, и, увидев это, Сонхун наклоняется вперед, чтобы поцеловать его в висок.       — Ты сделал это, малыш. Молодец. Вот и наша девочка, — нежно шепчет Сонхун.       Целительница быстро заворачивает ребенка в мягкое одеяло и осторожно кладет его на грудь Ни-ки. Руки омеги дрожат, когда он берет на руки крошечное тельце, а его сердце разрывается от звука плача ребенка. Сонхун рядом. Его большая рука покрывает руки Ни-ки и его дочь. Его запах наполняет пространство любовью и облегчением.       Но этот момент прерывается, когда Ни-ки внезапно издает душераздирающий крик и выгибается на кровати. Он вытягивает руку и сжимает руку Сонхуна так сильно, что его ногти впиваются в кожу.       — Ни-ки? — голос Сонхуна надрывается, а паника отражается на лице. Альфа сразу же убирает ребенка с груди омеги, понимая что что-то не так.       Целительница резко смотрит в его сторону. Выражение её лица быстро сменяется с умиления на тревожное.       — Подождите… ещё один, — резко говорит она, уже приседая между ног Ни-ки. — Второй ребёнок!       — Что? — глаза Джея расширяются от удивления, пока он крепко удерживает подрагивающую ногу Ни-ки.       Ни-ки рыдает, задыхаясь. Омега хватается за руку Сонхуна, словно за спасательный круг.       — Больно! Мне больно…       — Знаю, знаю, — шепчет Сонхун, его голос дрожит, когда он целует влажное от пота лицо Ни-ки. Он дрожит, его охватывает ужас, но он крепко держит дочь, шепча успокаивающие слова сквозь стиснутые зубы. — Ты в порядке, детка. Я тебя поддержу. Просто дыши. Ты справишься.       — Ни-ки, сконцентрируйся! — твёрдо приказывает целительница, её спокойный голос прорезается сквозь хаос. — Мы почти на месте. Тужься! Тужься!       Ни-ки издаёт надрывный крик, всё его тело напрягается, пока целительница быстро работает. Резкий запах Сонхуна удушает, а инстинкты кричат ​​ему: защитить свою пару, избавить её от боли.       — Вот! — говорит женщина. — Я чувствую головку. Продолжай тужиться!       — Почти всё, — шепчет Джей, крепко сжимая руку Ни-ки в своей. Его голос твердый и уверенный, несмотря на дрожь в руках.       Ни-ки снова тужится, крича так громко, что сотрясаются стропила. Его голос слишком хриплый от боли.       — Вот и он! — восклицает целительница, её голос полон эмоций, и она показывает второго, более маленького ребенка.       На секунду мир словно замирает. Два крика разносятся в воздухе — один громче, другой тише. Но оба прекрасны. Лицо Сонхуна меняется, по щекам текут слёзы. Он наклоняется, чтобы поцеловать Ни-ки в висок, снова и снова, шепча срывающиеся с губ слова благодарности.       — Ты сделал это. Ты подарил мне два прекрасных малыша. Любовь моя, ты невероятен.       Ни-ки безудержно рыдает, изнеможение и облегчение переполняют его, когда он сжимает руку Сонхуна. Целительница быстро закутывает второго ребёнка, аккуратно кладя маленький свёрток на грудь омеги. Джей судорожно выдыхает, его плечи опускаются, глаза наполнены слезами, когда он проводит рукой по влажным волосам Ни-ки.       — Они… такие громкие, — шепчет Ни-ки.       — Они прекрасны, — шепчет в ответ Сонхун.       Целительница улыбается и уже использует мягкие ткани, чтобы вытереть Ни-ки, пока Джей помогает убрать окровавленные полотенца.       — Сильное сердцебиение. Легкие здоровые, — объявляет целительница с радостью и уверенностью. — И очень хорошо функционирующие.       Сонхун выдыхает воздух, который задерживал с того момента, как Ни-ки разбудил его криками и воплями. Он осторожно кладет руки на спинки обоих детей. Мягкое прикосновение, кажется, успокаивает обоих малышей. Их плач и крики превращаются в тихое хрипение и бульканье.       — Они знают твой запах, — шепчет Ни-ки. — Они знают, что мы их родители.       Сонхун может только кивнуть, губы его дрожат, когда он наклоняется, чтобы поцеловать Ни-ки в висок, а затем еще раз — мягкие головки детей.       Двое детей. Девочка и мальчик. Два совершенных, плачущих маленьких чуда. Лицо Сонхуна озаряется трепетом и всепоглощающей любовью.              — Моя семья, — шепчет он хриплым голосом. — Теперь вы дома.

***

      Всё начинается с небольшого звука. Скулеж. Беспокойное шевеление. Самый тихий шорох одеяла. И вдруг… топот, стук, топот. Тяжелые шаги Сонхуна эхом раздаются по коридору. Он без рубашки, босой, с растрепанными волосами и широко открытыми глазами.       — Что случилось? — спрашивает он, оглядывая комнату, как солдат, готовый отразить вторжение врага.       Ни-ки, свернувшись калачиком на подушках, с их сонными дочерью и сыном, едва шевелящимися в колыбели, даже не поднимает головы.       — Она икнула.       — Икнула? — Сонхун растерянно моргает.       — Да, — бормочет Ни-ки, голос его тяжелый от усталости. — Она в порядке.       Сонхун всё равно подходит ближе к колыбели, приседая, чтобы осмотреть её с нелепой сосредоточенностью.       — У неё была очень сильная икота, — шепчет он.       — Возвращайся в постель, дикарь.       Сонхун медленно выпрямляется.       — …Но они дышат нормально?       — Да!       Но не только ночные крики заставляют инстинкты Сонхуна быть начеку.       Тело Ни-ки тоже изменилось, и это, почему-то, заставляет его ещё больше нервничать. Молоко поступает быстрее, чем ожидалось. Больше, чем ожидалось. Причиняя нестерпимую боль для омеги.       Когда Ни-ки впервые заметил, как полна его грудь, он запаниковал — пока Сонхун не оказался рядом с ним, успокаивающе поглаживая его по спине.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, приседая перед Ни-ки. — У тебя болит грудь?       Ни-ки морщится, но качает головой. Он не хочет еще больше беспокоить Сонхуна.       — Ни-ки… — Сонхун с озабоченностью хмурит брови. — Забилось? У тебя жар? Болит?       Сонхун быстро задает вопросы, уже расстегивая завязки халата Ни-ки.       — Я не умираю, успокойся, — ворчит Ни-ки.       Джей, который зашел с подарками после церемонии, на прошлой неделе с застенчивой улыбкой вручил ему завернутый пакет.       — Нашел их в тайнике. Заклеил трещины. Бутылки. Они старые, но подойдут. Тебе они понадобятся, — сказал он.       Ни-ки хмурится, когда Сонхун возвращается из кухни с четырьмя бутылками в руках.       — Мне не нужно…       — Не ври, — предупредил Сонхун, снова опустившись на колени перед своим омегой и открывая бутылки.       — Хорошо. Мне это нужно, — наконец признает Ни-ки, стиснув зубы. Боль в груди из-за давления избыточного количества молока уже становится невыносимой.       Сонхуну, конечно же, не нужно повторять дважды. Он берет все на себя. Он садится за Ни-ки, твердыми руками поддерживая две слегка несовпадающие стеклянные бутылки. Он прижимает теплую ткань к груди Ни-ки, чтобы ослабить напряжение.       — Это странно, — бормочет Ни-ки. — Ты держишь бутылки у моих грудей, как какой-то благословенный молочный дворецкий.       — Я благословен. Прикосновение к твоим грудям — это награда» — тихо смеется Сонхун за его спиной.       — Не вздумай, — рычит Ни-ки, стонет, когда начинается очередной прилив молока. — Фу, это отвратительно.       — Ты так хорошо справляешься, — шепчет он у его виска, не отрывая глаз от молока, собирающегося в бутылке. — Они будут такие сытые и сонные. Ты кормишь их своим телом. Это… потрясающе, Ни-ки»       Ни-ки откидывает голову на плечо Сонхуна, губы его дрожат.       — Ммм, ты такой забавный, — стонет Ни-ки, когда одна из рук Сонхуна касается его соска, нежно сжимая его, и из него вытекает еще больше молока.       Ни-ки не мешает ему трогать и сжимать грудь. Он также не мешает ему целовать ухо. Или аккуратно складывать наполненные бутылочки в холодильник, который подарил им Джей. Или помогать ему умыться, натирая мягким бальзамом его болезненную грудь руками, дрожащими от волнения.       А когда их дочь просыпается через час, голодная и пищащая, Сонхун уже на ногах. В руках у него одна из бутылочек. Он сначала укачивает Сори на руках, а потом кормит её свежим молоком Ни-ки. Альфа не может удержаться и оглядывается на омегу с широкой улыбкой… такой глупой и гордой, что Ни-ки клянется, он никогда не видел ничего более смешного.       — Она пьет, — шепчет Сонхун, пораженный. — Из бутылочки. Я кормлю нашего щенка.       — Ты ведешь себя, как будто это чудо.       — Это и есть чудо, омега. Это чудо.       Ни-ки только качает головой, сонно улыбается и позволяет своему альфе сиять от радости.

2 недели спустя… (как быть родителем 101)

      В ванной тепло и туманно, в воздухе слабо пахнет лавандой и ромашкой от мыла, которое Сонхун тщательно смешал для чувствительной кожи своих щенков. Широкая раковина наполнена пенящейся водой. Сонхун стоит на коленях на полотенце, закатав рукава, и нежно проверяет температуру воды своими большими руками.       Ни-ки сидит на маленьком табурете рядом с ним, Казуэ укутан в мягкое одеяло в его руках. Маленькое личико их сына скривилось от подозрения, как будто он уже знает, что его ждет.       — Можно подумать, что мы собираемся бросить его в ледяную воду, — шепчет Ни-ки, целуя влажные кудри Казуэ.       — Он просто не любит быть голым, — мягко говорит Сонхун, хотя уже готовится к худшему. — Или мокрым. Или вообще купаться.       Ни-ки смеется, осторожно разворачивая сына.       — Готов, маленький мужчина?       Казуэ отвечает немедленно — таким драматичным воплем, что оба родителя вздрагивают. Его крошечные кулачки машут в воздухе, когда Ни-ки опускает его в теплую воду, а его крики эхом раздаются по стенам.       — О, дорогой, — шепчет Ни-ки мягким, успокаивающим голосом, поддерживая голову и спину сына. — Всё хорошо, здесь тепло. Просто купание.       Но малыш не согласен. Он брыкается и капризничает, его плач переходит в икоту. Его лицо краснеет, когда он отклоняется от воды. Сонхун наклоняется, протягивая свои большие руки, чтобы помочь.       — Давай, я тебе помогу, — мягко говорит Сонхун, просовывая руки под сына.       — Шшш… Папа тебя держит. Всё хорошо, Казуэ. Просто быстро помылись. А потом будем обниматься, обещаю, — он поднимает его к своей груди, шепча низким, успокаивающим голосом.       Плач Казуэ немного стихает, успокаиваемый глубоким гулом голоса альфы и силой его запаха. Но как только Сонхун опускает его обратно в воду, ребенок издает ещё один возмущенный крик. Ни-ки сдерживает смех и протягивает руку, чтобы откинуть мокрые локоны сына назад.       — Он такой же драматичный, как и ты, — мягко дразнит Ни-ки.       Сонхун игриво поглядывает на него, но он слишком сосредоточен на том, чтобы тщательно вымыть Казуэ, используя мягкую ткань и нежные прикосновения, чтобы как можно быстрее привести его в порядок.       Тем временем Сори сидит, завернутая в одеяло, на столе в мягкой корзине и смотрит на родителей широко раскрытыми любопытными глазами. В тот момент, когда Сонхун смотрит в её сторону и тихо воркует, её маленькое личико расплывается в улыбке, и она издает счастливое гуление.       — Она спокойная, — тихо говорит Ни-ки, с восхищением глядя на дочь. — Она всегда спокойна, когда ты в комнате.       Сонхун наклоняется, чтобы его запах сильнее заполнил воздух. Сори слегка моргает и уютно устраивается в одеяле, полностью умиротворенная.       — Она знает своего папу, — шепчет Сонхун, и в его голосе слышится гордость. Он протягивает мокрую руку, чтобы погладить её маленькую щеку. — Не волнуйся, принцесса. Ты следующая, и мы будем нежными.       Сори тихонько воркует, размахивая ручками, как будто пытаясь дотянуться до него. Ники тает, смотря на них, его сердце наполняется теплом.       — Вы оба такие милые, — тихо говорит Ни-ки, улыбаясь обоим малышам. — Они не выносят, когда ты на секунду от них отходишь.       Сонхун смотрит на него, его взгляд мягкий.       — Я рад, — шепчет он. — Они — мой мир. Ты — мой мир.       Ни-ки краснеет и опускает голову.       Наконец они заканчивают купать Казуэ. Они укутывают его в толстое мягкое полотенце. Ребенок всё ещё икает от раннего плача, но как только Сонхун прижимает его к груди, он расслабляется. Он погружается в тепло и запах отца с мягким вздохом.       Ни-ки берет на руки Сори и осторожно опускает её в воду. Сначала она пугается, и её губы дрожат. Но как только Сонхун наклоняется к ней, и его запах становится густым и успокаивающим, она сразу успокаивается. Её маленькие кулачки разжимаются, когда она смотрит на него, и губы сгибаются в мягкой улыбке.       — Видишь? — шепчет Сонхун с гордой улыбкой. — Папина дочка.       Ни-ки смеется, осторожно моя волосы Сори.       — Они оба твои дети. Не будь слишком самодовольным.       Сонхун только мягко улыбается, явно довольный, наклоняясь, чтобы поцеловать Ни-ки в макушку.       Когда оба малыша чистые и укутанные в теплые полотенца, они устраиваются на большом мягком коврике у камина. Казуэ уютно устроился на коленях Сонхуна, а Сори свернулась калачиком на груди Ни-ки. Малыши теперь сонны, убаюканные теплом, мягкими ароматами и голосами родителей.       Сонхун тихо напевает, опираясь на одну руку, а другой нежно поглаживая спину Казуэ. Сори зевает и прижимается к Ни-ки, её маленькая ручка вцепилась в его рубашку.       — Прилипчивые щенки, — шепчет Ни-ки с улыбкой, его глаза мягкие.       — Пусть прилипают вечно, — бормочет Сонхун, целуя влажные локоны Казуэ. — Я буду носить вас всех троих, куда угодно, если понадобится.       Ни-ки чувствует тепло в груди, слезы наворачиваются на глазах, когда он смотрит на свою семью, купающуюся в мягком свете камина.       — Я люблю тебя, — шепчет Ни-ки.       Сонхун наклоняется, чтобы поцеловать его. Его рука касается щеки Ни-ки, а оба малыша довольно вздыхают в их объятиях.

1 октября, 2150

      К сожалению… счастье длилось недолго.       Ни-ки ходит по детской комнате, покачивая Сори на руках, руки болят от того, что он держит её уже, кажется, несколько часов. Её плач резкий, с рыданиями, пронзающими тишину дома, маленькое тело дрожит от страдания. Он тихо успокаивает дочь, целуя её влажную щеку, но она только плачет ещё сильнее. Её маленькие кулачки крепко сжимают его рубашку.       — Я знаю, малышка, — шепчет Ни-ки хриплым голосом. — Ты скучаешь по нему. Я тоже скучаю.       На другом конце комнаты Казуэ лежит в своей кроватке, болтая ножками и капризничая. Он не плачет — пока, но его маленькое личико скривилось от раздражения. И каждый раз, когда Ни-ки предлагает ему бутылочку, он упрямо отворачивает голову. Он даже отказывается от груди, извиваясь и ворча тихими жалобными звуками.       Ни-ки чувствует, как слезы жгут его глаза, а грудь сжимает от разочарования и усталости. Он пробовал всё — тихо пел, ходил по коридорам, даже завернул детей в халат Сонхуна, чтобы успокоить их запахом отца. Но прошло уже несколько часов, и его запах не так силен.       Часы пробили восемь вечера.       Сонхун обещал вернуться домой к пяти. Потом к шести. Потом к семи. А теперь уже так поздно, что на улице темно. Так темно, что факелы, зажженные вдоль крепостной стены, мерцают в окне.       Ни-ки стискивает зубы, покачиваясь на уставших ногах, пока Сори плачет ему на ухо.       — Всё хорошо, — тихо шепчет он. — Папа скоро вернется домой.       Но в его голосе слышна горечь, которую он не может скрыть. Потому что Сонхун не рядом. Он где-то там, в казарме, в доспехах, занимается слухами о восстании, передвижениями войск и заседаниями совета, а Ни-ки остался здесь один, тонущий в резких криках своих детей и невыносимой тоске по нему.       Казуэ перестает ворчать и начинает тихо плакать, его лицо покраснело, он недовольно извивается. Ни-ки пытается успокоить обоих детей, но его руки дрожат, а спина болит. Он опускается на пол детской, прижимая лоб к волосам Сори, которая рыдает.       — Я не могу сегодня справиться, — шепчет он себе под нос, слезы стекают по его щекам. — Ты мне нужен, Хун.       И в этот момент его молитва как будто услышана. Дверь в конце коридора с грохотом открывается, и запах Сонхуна наконец наполняет дом. Запах острый, хвойный и теплый. Сори на секунду перестает плакать, её голова резко поворачивается в сторону звука, как будто она точно знает, кто пришел домой.       Ни-ки задыхается, облегчение смешивается с гневом. Он дрожащими ногами поднимается, прижимая обоих щенков к груди, пока Сонхун бежит по коридору. Он запыхался, всё ещё в доспехах, а его волосы влажные от пота.       — Ни-ки, — тихо говорит Сонхун, и его голос срывается, когда он видит своего омегу, стоящего со слезами на лице, и обоих плачущих детей. — Мне так жаль…       — Ты опоздал, — резко отвечает Ни-ки, голос его острый от усталости. — Ты теперь всегда опаздываешь. Я… — его голос срывается, когда Сори снова начинает плакать. — Я весь день был с ними один, Сонхун. Весь день. Она не перестает плакать, потому что не чувствует твоего запаха, а он не ест, и я…       Сонхун уже рядом, с привычной легкостью поднимая Сори на руки. Она мгновенно прижимается к нему, её рыдания сменяются икотой, когда она утыкается носом в его шею. Милая малышка вдыхает запах отца, как спасательный круг.       — Я знаю, — шепчет Сонхун, и в его голосе слышится вина, когда он нежно качает её, а его запах теперь сильнее наполняет комнату. — Прости, малышка. Папа здесь.       Ни-ки падает в кресло-качалку, прижимая Казуэ, чьи рыдания утихают, как только Сонхун становится на колени рядом с ним. Казуэ моргает, глядя на отца. Его лицо красное от слез, но он издает тихое, жалостное хныканье.       Ни-ки смотрит на Сонхуна, и слезы текут по его щекам.       — Ты обещал мне, — рыдает он. — Ты сказал, что будешь дома. А каждую ночь ты приходишь всё позже и позже, а я здесь… не справляюсь, Хун. Они тоже.       Сонхун чувствует, как сжимается его грудь. Он наклоняется вперед, прижимая свой лоб ко лбу Ники.       — Я знаю. Я знаю, моя любовь, — тихо говорит он дрожащим голосом. — Мне тоже это не нравится. Я ненавижу оставлять тебя так. Я просто… Я должен убедиться, что восстание не дойдет до нас. Я обязан защитить тебя. Защитить их.       — Ты не защищаешь нас, если тебя никогда нет рядом, — с трудом выдавливает Ни-ки.       Сонхун зажмуривается, чувствуя удушающее чувство вины, пока Сори отчаянно цепляется за него, постепенно успокаиваясь под сильным воздействием его запаха. Казуэ тихо вздыхает, прижавшись к груди Ни-ки, его маленькая ручка сжимает рубашку отца.       — Я буду стараться лучше, — клянется он, голос его дрожит от эмоций. — Я буду раньше приходить домой. Я всё исправлю.       Ни-ки выдыхает, его тело обмякает от усталости. Сонхун осторожно перекладывает Сори в кроватку, затем опускается на колени и берет Казуэ из рук Ни-ки, укладывая сына в свои сильные руки. Младенец тихонько хнычет, но быстро успокаивается, прижимая свою крошечную головку к сердцу Сонхуна.       — Видишь? — шепчет он сыну. — Папа здесь. Всегда здесь, — Ни-ки трет глаза, плечи его дрожат. — Я просто… Я не могу делать это в одиночку, Хун.       Сонхун приседает, возвращая Казуэ в объятия Ни-ки и обнимая их обоих.       — Тебе никогда не придется, — шепчет он решительно, целуя Ни-ки в висок. — Никогда больше. Клянусь.       Они остаются, свернувшись калачиком в детской. Щенки наконец начинают успокаиваться, когда запах их отца наполняет каждый уголок комнаты, обволакивая их безопасностью и любовью.       Именно того, чего им всем так не хватало.

      На следующий день…

      Ни-ки растянулся на полу детской комнаты, скрестив ноги, и качал Казуэ на руках. Щенок наконец-то пил из бутылочки, сжимая пальцами большой палец Ни-ки. Сори лежала рядом на игровом коврике и с удовольствием грызла кольцо для прорезывания зубов. Но время от времени Сори поглядывала на дверь, как будто ждала, что её отец войдет через неё в любой момент.       Стук в дверь заставляет Ни-ки напрячься, но прежде чем он успевает подняться, дверь распахивается и входит Джей с тканевой сумкой с едой.       — Доставка! — кричит он из прихожей, его голос теплый, а взгляд скользит по щенкам. Он улыбается. — И подкрепление.       — О, слава богу. Ты ангел, — Ни-ки тяжело выдыхает, его тело немного расслабляется.       Джей смеется и снимает ботинки, приседая рядом с Сори.       — Привет, принцесса, — ласково говорит он, протягивая ей палец. Она сразу же хватает его, и её маленькое личико озаряется улыбкой. Улыбка Джея становится мягче. — Ты помнишь дядю Джея, да? Конечно, помнишь.       Ни-ки смотрит на них усталыми глазами.       — Сейчас ты им нравишься больше, чем я, — бормочет он, поглаживая Казуэ по спине, пока щенок лениво пьет.       — Сомневаюсь. Ты для них весь их мир, — Джей устраивается на полу, с привычной легкостью подтягивая Сори к себе на колени.       Ни-ки со стоном откидывается на стену, из него волнами уходит усталость.       — Ну, весь их мир вот-вот отправится в этот проклятый зал заседаний и разнесет Субина в пух и прах.       Джей бросает на него взгляд, приподняв бровь.       — Ни-ки…       — Я серьезно, Джей, — голос Ни-ки резкий, полный сдерживаемого гнева. — Сонхун всю неделю не возвращался домой до заката, а вчера вечером он так задержался, что я подумал, с ним что-то случилось. Я не могу… — его голос дрожит, он опускает голову и прижимается губами к мягким волосам Казуэ. — Я не могу без него.       Джей пододвигается ближе, его выражение лица смягчается.       — Я знаю, — тихо говорит он. — Мне тоже это не нравится. Джейк почти не спит. Он изнуряет себя, чтобы обеспечить нашу безопасность. Они оба.       — Это не облегчает ситуацию, — бормочет Ни-ки. — Я тону, Джей. А всё, что я получаю, — это извинения и обещания, что он постарается возвращаться домой пораньше. Мне не нужны обещания, мне нужен он.       Сори тихо лепечет в объятиях Джея, грызя воротник его рубашки, и Джей инстинктивно целует её в лоб.       — Это не только Субин их удерживает, — мягко объясняет Джей. — Разговоры о восстании? Это не просто слухи. Это реальность. За пределами крепости происходит движение, и если они не опередят его, люди пострадают. Пострадают семьи.       Ни-ки поджимает губы.       — Так вместо того, чтобы быть здесь и защищать нас, он там занимается политикой?       Джей спокойно встречает его взгляд.       — Он там, чтобы убедиться, что восстание никогда не дойдет до тебя. Или до детей. Или до меня, — его голос смягчается. — Хун очень любит тебя, Ни-ки. Без тебя он просто разваливается. Джейк сказал мне, что он послал меня сюда, потому что не мог сосредоточиться, зная, что ты так расстроен. Он очень переживает за тебя.       Ни-ки моргает, и часть его гнева улетучивается.       — Он… очень переживает?       Джей кивает.       — Ты бы видел его лицо, когда он понял, что застрянет в совете до вечера. Он практически приказал Джейку вытащить меня из дома и привезти сюда в течение пяти минут. Он хотел, чтобы я убедился, что с тобой всё в порядке.       Ни-ки выдает дрожащий смешок, прикусывая губу.       — Я его ненавижу, — тихо говорит Ни-ки, голос его срывается от слез. — Я ненавижу его за то, что он заставляет меня так сильно скучать по себе.       Глаза Джея смягчаются, и он сдвигает Сори, чтобы положить руку на колено Ни-ки.       — Ты не ненавидишь его, — мягко говорит Джей. — Ты любишь его. И он любит тебя. И сейчас он сражается за всех нас, а не только за племя. Он сражается за эту семью.       Ни-ки откидывает голову назад, прислоняясь к стене, и слезы текут по его щекам.       — Я просто… Я чувствую, что снова остался один. Я знаю, что он старается, но…       Джей тихо напевает, покачивая Сори на коленях.       — Ты не один. Не с нами здесь. Не с Джейком и Хуном, которые надрывают себе спины там. Не с этими двумя щенками, которые боготворят землю, по которой ты ходишь, — он наклоняет голову и улыбается Казуэ. — Кстати, этот малыш, похоже, вот-вот уснет прямо с бутылочкой.       Ни-ки смотрит на сонное лицо Казуэ и улыбается, чувствуя боль в груди.       — Он весь день со мной боролся. Похоже, ты прав. Он просто хотел дождаться тебя.       — Что я могу сказать? Я веселый дядя, — Джей улыбается.       — Спасибо, что пришел, — Ни-ки издает влажный смех, и часть тяжести спадает с его плеч благодаря присутствию Джея.       Джей серьезно смотрит ему в глаза.       — Не за что. Ты же семья.       Щенки успокаиваются под утешительным запахом Джея, Сори довольно лепечет у него на плече, а Казуэ наконец засыпает. Впервые за весь день Ни-ки чувствует, что может дышать.

***

      Всё утро с детьми невозможно справиться. Казуэ отказывается спать, капризничает и плачет, пока Ни-ки не сдается и снова не кормит его. Сори чувствует, что он на грани срыва, и начинает плакать, если он кладет её на секунду. К полудню Ни-ки дрожит от усталости и гнева, его рубашка пропитана слюной, а терпение на исходе.       Когда оба щенка наконец успокаиваются после обеда, Ни-ки сажает Казуэ в коляску, берет Сори на руки и вылетает из дома. Его шаги резкие, запах пропитан разочарованием, когда он пересекает городскую площадь.       Сори лежит у него на руках, её маленькая ручка сжимает его рубашку, а она сосет палец, а Казуэ пристегнут в коляске. Он продолжает капризничать, издавая низкий, сердитый крик, который заставляет всех оборачиваться, когда Ни-ки проходит мимо. Его запах резкий, оберегающий и неуступчивый — да, он омега, но каждый его шаг кричит о доминировании и непокорности.       Головы людей поворачиваются в его сторону. Старейшины шепчутся. Воины нервно переглядываются. Нечасто омега мчится к зданию совета с огнем в глазах и детьми на руках.       Люди шепчутся, когда он поднимается по мраморным ступеням здания совета, с жесткой осанкой и грозным выражением лица. Тяжелые двери с грохотом ударяются о стену, когда он их распахивает, и эхо пугает нескольких охранников. Он не останавливается, не просит разрешения — он проходит прямо через зал, его гнев заполняет каждый сантиметр комнаты.       Субин стоит в дальнем конце зала, окруженный старейшинами в церемониальных одеждах, и обсуждает размещение войск. Его взгляд резко поднимается, когда с грохотом открываются двери, и гул разговоров затихает. Тяжелый взгляд Ни-ки пронзает комнату.       — Субин, — раздается голос Ни-ки, достаточно резкий, чтобы прорезать тяжелую тишину в комнате, и полный яда. — Нам нужно поговорить. Сейчас же.       Альфа-лидер растерянно моргает, и его выражение лица мгновенно становится холодным. Он не любит, когда его прерывают, тем более на публике. Его челюсть напрягается, когда по комнате проходит шепот остальных людей.       — Ни-ки, — ровно говорит альфа, и в его голосе слышится предупреждение. Его тон определенно опасен. — Сейчас не место и не время. Понизь голос и заходи внутрь. Сейчас же.       Ни-ки раздувает ноздри от злости, но подчиняется, хотя бы потому, что тихий плач Сори усиливает напряжение в воздухе. Он толкает коляску с Казуэ вперед. Скрип колес оглушает тишину зала, когда он входит во внутреннюю частную комнату. Субин отпускает старейшин жестом руки, его лицо каменное.       Когда дверь за ними закрылась, альфа повернулся к Ни-ки.       — Мне не нравится, что ты ворвался в мой совет и проявил неуважение ко мне перед старейшинами.       Ни-ки выпрямил плечи и снова покачал коляску с Казуэ, который пинался и капризничал.       — А мне не нравится, что ты держишь моего мужа подальше от его семьи, Субин, — его голос дрожит — не от страха, а от ярости. — Мне не нравится, что я каждый день остаюсь один с двумя детьми, которые плачут по отцу, пока не задыхаются от слез. Так что прости меня, если уважение не стоит у меня на первом месте. Я устал быть вежливым.       Субин прищуривается, его спокойствие становится острым, как бритва.       — Сонхун нужен мне здесь. За этими стенами нас поджидают опасности, Ни-ки. Если племя падет, то падет и твоя семья. Наверняка даже ты это понимаешь.       — Я знаю, — шипит Ни-ки, поднимая Сори выше на бедро, когда её тихий плач переходит в всхлипывания. — Я знаю, что существуют угрозы, я знаю, что Сонхун важен, что у тебя миллион дел, которыми нужно заниматься. Но я не позволю своим детям расти без отца, потому что он прикован к этому зданию днем и ночью.       Субин открывает рот, но Ни-ки перебивает его, его тон становится резким.       — Вот что будет. Сонхун будет работать с десяти до пяти каждый день. У него будут выходные. Он будет дома на каждом празднике и не пропустит ни одного дня рождения своих детей. Ни одного.       — Ты не в том положении, чтобы предъявлять мне требования, омега, — он резко выдыхает, на его лице мелькает недоверие. — Ты не можешь диктовать расписание генералу племени.       — Я диктую расписание моему мужу, — резко отвечает Ни-ки. — И отцу моих детей. Ты забываешь — когда ты тащишь его сюда днем и ночью, когда ты высасываешь из него все силы бесконечными советами — ты не просто отрываешь воина от его долга. Ты отрываешь отца от его детей. И я не буду этого терпеть. Это не защита, Субин. Это чертова жестокость.       — Ни-ки, ты не можешь просто требовать…       — Я не выдвигаю требований, Субин. Я предлагаю тебе сделку: либо ты позволяешь ему вернуться домой, либо я беру малышей и возвращаюсь в Мунстрак, пока ты не разберешься со своим бунтом.       — Ты думаешь, что можешь мне угрожать? — ноздри Субина раздуваются, и на мгновение его запах становится резким от раздражения.       — Это не угроза, — говорит Ни-ки, успокаивая Сори на своей груди. — Это обещание, — его глаза блестят решимостью. — Я не буду воспитывать детей в одиночку, пока ты заваливаешь моего мужа встречами. Я выносил их. Я чуть не умер, рожая их. Я заслуживаю, чтобы он был дома. Они заслуживают, чтобы он был дома.       Субин сжимает челюсть, но Ни-ки не останавливается. Его запах наполняет комнату, острый и защитный, его инстинкты омеги бушуют.       — И прежде чем ты скажешь мне быть терпеливым или понимающим, позволь напомнить тебе, что я скоро вернусь на работу. Я снова буду шить одежду, обучать учеников, управлять магазином. Так что, если ты не планируешь приковать меня к этому месту, тебе придется составить график, который будет устраивать нас обоих и моих щенков.       Наступает густая, удушающая тишина. Субин поджимает губы, его руки напрягаются. Он выглядит так, будто хочет наброситься на Ни-ки, чтобы напомнить ему о его месте в иерархии. Но омега непоколебим. Он смотрит на вождя племени, его глаза остры, запах источает вызов — не как солдат, не как подчиненный, а как партнер, защищающий то, что принадлежит ему.       — Ты безрассуден, — наконец говорит Субин. — Ты знаешь, что значит говорить со мной так перед старейшинами? Бросать мне вызов?       — Сейчас мне плевать на иерархию. Мне важна моя семья. Если это делает меня безрассудным, так тому и быть, — Ни-ки смотрит на него с высоко поднятым подбородком.       Субин долго изучает его, на его лице не читается никаких эмоций.       — Я… рассмотрю твои условия. Пока что Сонхун вернется домой раньше. Мы вернемся к этому вопросу после того, как угроза восстания будет устранена, или, возможно, через несколько дней, если я увижу, что это не работает.       Ни-ки фыркает, толкая коляску с Казуэ к двери.       — Я не прошу тебя подумать, Субин. Я говорю тебе. Это не подлежит обсуждению.       Ни-ки резко поворачивается и покидает зал заседаний со своими щенками, его запах по-прежнему острый и вызывающий. Охранники и слуги шепчутся, когда он идет по коридору, широко раскрыв глаза и следя за ним. Ни-ки не обращает на это внимания. Он дрожит, его сердце колотится, но в его походке чувствуется гордость.       Впервые он не просто боролся за своих щенков. Он чувствует, что победил.

***

      Сонхун врывается в их дом сразу после заката, входная дверь с грохотом захлопывается. Его сосновый запах резкий и острый, челюсть сжата так, что может треснуть. Ни-ки сидит в гостиной, скрестив ноги на ковре, Сори дремлет на его груди, а Казуэ лениво пинает ножками в своей колыбели.       Как только взгляд Сонхуна встречается с его, воздух в комнате сгущается.       — Субин мне рассказал, — говорит он тихим, почти угрожающим голосом.       — Рассказал тебе что? — Ни-ки поднимает глаза, морщась в недоумении.       — Что ты ворвался в здание совета — с нашими новорожденными — чтобы противостоять ему перед старейшинами, — слова Сонхуна были резкими, каждое из них резало как лезвие. — Что ты бросил вызов вождю племени. Что ты проявил к нему неуважение.       Ни-ки кривится. Он осторожно поправляет Сори, но не отрывает взгляда.       — Я не проявлял неуважение. Я был честен.       Ноздри Сонхуна раздуваются.       — Честен? — он делает шаг вперед, его тяжелые ботинки стучат по деревянному полу. — Ты вошел в зал совета, полный альф, с нашими детьми, Ни-ки. Ты понимаешь, что могло бы случиться, если бы кто-то из них неправильно тебя понял? Ты хоть представляешь, что могло бы случиться с тобой, омегой? Ни-ки, ты вошел в комнату, полную вооруженных охранников, полную альф, готовых к восстанию, без меня, чтобы защитить тебя! С нашими новорожденными детьми!       Ни-ки презрительно фыркнул, чувствуя, как жар поднимается в его груди.       — Субин не собирался причинять мне вреда. И он точно не собирался причинять им вреда. Он жесток, но он всё ещё один из твоих лучших друзей! — он указывает на Казуэ, чьи крошечные ножки болтаются в колыбели. — Я должен был что-то сделать, Сонхун. Ты каждый день уходишь с рассвета до заката, а я остаюсь один с двумя новорожденными. Я устаю, пытаясь держаться. Что я должен был делать, Сонхун? Сидеть здесь и ждать, пока ты тонешь в совещаниях, а я теряю рассудок, воспитывая их в одиночку? Сори и Казуэ плачут, когда тебя нет. Первые несколько часов всё нормально, но потом они сходят с ума, когда твой запах исчезает из дома. Они нуждаются в тебе, и я нуждаюсь в тебе, и никто не слушал!       Запах Сонхуна резко обострился, его альфа-инстинкты зарычали.       — Ты должен был подождать меня. Нельзя просто так заходить в зал совета без приглашения, Ни-ки! Так не делается! Ты мой партнер. Ты должен доверять мне, что я всё улажу.       — Я доверяю тебе! Но я не верю, что Субин поступит так, как лучше для моей семьи! — кричит Ни-ки в ответ, его голос дрожит от гнева. — Я устал ждать. Устал быть терпеливым, пока мой партнер прикован к Субину, как собака. Мне нужен мой муж дома. Нашим детям нужен их отец.       — Всё, что я делаю, я делаю для тебя! — рычит Сонхун, сжимая руки в кулаки по бокам. — Для них. Ни-ки, назревает восстание. Если эта крепость падет, если я не справлюсь…       — Тогда какой смысл во всем этом, если тебя никогда нет рядом? — резко отвечает Ни-ки, вставая, осторожно держа Сори на руках, но не отступая. Его запах острый и насыщенный, его инстинкты омеги пылают так же ярко, как и у Сонхуна. — Мне плевать, что Субин злится. Мне плевать на твой ранг и правила совета. Мне важна моя семья, и я буду бороться за неё, даже если мне придется штурмовать это проклятое здание каждый день, пока они не позволят тебе вернуться домой. Я сделал то, что должен был сделать.       Глаза Сонхуна блестят, его дыхание тяжелое, в его запахе смешались гнев и страх.       — Ты не понимаешь, на какой риск ты пошел. Если бы кто-нибудь решил, что ты пересек черту, если бы кто-нибудь дотронулся до тебя…       — Никто до меня не дотронулся, — резко перебивает его Ни-ки. — Потому что я не слабый. И ты тоже. Но ты не понимаешь, каково это — каждый день быть с ними наедине, гадать, вернешься ли ты домой до наступления темноты, будешь ли ты жив на следующее утро. Я не могу так жить, Хун. Я не буду. Я отказываюсь.       Их голоса резкие, запахи горькие и противоречивые, напряжение настолько сильное, что кажется, что можно задохнуться. И тогда…       Сори издает пронзительный крик, её маленькое личико кривится от страха перед бурей, разразившейся в комнате. Казуэ следует за ней, его крики сопровождаются дрожащим высоким голосом, маленькие щенки резко пахнут беспокойством.       Ни-ки замирает, его сердце болезненно сжимается, когда Сори дрожит в его руках. Сонхун ахает, и вина сразу же берет верх над гневом, когда он подходит к колыбели Казуэ, берет сына на руки и прижимает его к груди.       — Тише, малыш, — шепчет он, его голос дрожит, а воздух наполняется успокаивающими феромонами. — Прости папу. Всё в порядке. Ты в безопасности.       Ни-ки качает Сори, целуя её в голову, а слезы жгут его глаза.       — Прости, моя любовь, — шепчет Ни-ки ей на ухо, его собственный запах смягчается, становится слаще. — Папа здесь. Всё хорошо.       Сначала стихают рыдания Казуэ, его тело сотрясают небольшие икоты, а Сонхун тихо напевает. Сори цепляется за рубашку Ни-ки, её рыдания сменяются тихим всхлипыванием, она прячет лицо в его шее, вдыхая его успокаивающий запах.       Напряжение постепенно улетучивается из комнаты, сменяясь теплом их смешанных феромонов, когда оба щенка успокаиваются. Сонхун смотрит на Ни-ки, его лицо теперь полно вины и беспокойства вместо гнева.       — Прости, — хрипло шепчет Сонхун, мягко покачивая Казуэ. — Я не должен был кричать. Я не должен был так злиться… Я просто испугался.       Ни-ки с трудом сглатывает комок в горле, покачивая Сори.       — Мне тоже жаль, — шепчет он. — Я не хотел их напугать. Просто… я не могу справиться с этим в одиночку, Хун.       Сонхун подходит ближе, прижимаясь лбом ко лбу Ни-ки, а Казуэ надежно зажат между ними.       — Ты никогда не будешь один, — тихо клянется он. — Я всё исправлю. Клянусь, что исправлю.       Ни-ки выдыхает, прижимаясь к нему, их щенки уютно устроились между ними. Единственные звуки, которые слышны, — это тихое дыхание щенков и биение их сердец, синхронизированное, гнев тает, превращаясь в чистую любовь и решимость.              — Мы разберемся, — шепчет Сонхун. — Вместе. Всегда вместе.

15 октября, 2150

      В тот вечер Сонхун вошел в дом точно в назначенное время. Первым его встретил запах дома — теплого молока, лаванды и сладкого аромата Ни-ки, наполнявшего весь дом. Омега сидел в кресле-качалке, а Сори расположилась у него на коленях и тихо лепетала. Казуэ спал в своей колыбели, укутанный мягким одеялом, которое Ни-ки сшил сам.       Ни-ки удивленно поднимает глаза, и его взгляд смягчается, когда он видит Сонхуна.       — Ты рано, — тихо говорит Ни-ки.       Сонхун опускается на колени рядом с ним, кладет руку на спину Сори и целует Ни-ки в висок.       — Я сказал Субину, что мне нужно быть дома, — шепчет он. — Мы договорились. Я здесь. С этого момента я буду здесь.       Ни-ки быстро моргает, слезы наворачиваются на глазах. Он наклоняется к нему, их лбы соприкасаются.       — Ты дома, — шепчет Ни-ки.       — Да, — обещает Сонхун, голос его сдавлен.       Скоро ритм жизни в доме начинает казаться мирным.       Ни-ки сидит за швейным столом у окна, с иголкой и ниткой в руках, работая над мягким детским ханбоком. Его движения точны и терпеливы. Сори сидит на мягкой подстилке рядом, играя с мягкой погремушкой, а Казуэ дремлет в слинге, привязанном к груди Ни-ки, теплая и маленькая, прижавшись к его сердцу.       Сонхун растянулся на полу с Сори, позволяя ей забраться на его руку. Глубокий смех Сонхуна наполняет дом, когда она визжит от радости. Его запах спокоен и сладок, присутствие устойчиво.       Джей приходит в середине дня, улыбаясь, когда входит в дом.       — Здесь пахнет домом, — тихо говорит Джей, собирая аккуратно сложенную стопку готовой одежды, над которой работал Ни-ки. — Они будут распроданы в ту же секунду, как только я положу их на полки магазина.       Ни-ки слабо улыбается, поправляя Казуэ в кенгуру.       — Спасибо, что помогаешь нам, хён.       Джей улыбается и машет рукой.       — Пожалуйста. Это моя любимая часть дня, — он приседает, чтобы нежно ткнуть Сори по носу, заставляя её визжать от смеха. — Я могу увидеть свою племянницу и племянника.       Сонхун улыбается, откидываясь на локти, пока Джей берет стопку одежды и уходит, обещая вернуться с конфетами для Сори и Казуэ.       Когда вечернее солнце заливает их гостиную золотом, Сонхун сидит с Казуэ, прижавшегося к его груди, а Ни-ки укачивает Сори. Малыши теплые и довольные, их тихое дыхание ласкает кожу родителей. В доме царит покой, звучат мягкие колыбельные и в воздухе витает уютный запах дома.       — Думаю, мы наконец-то нашли свой ритм, — шепчет Ни-ки, глядя на альфу усталыми, но сияющими глазами.       Сонхун улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать своего партнера в висок.       — Мы нашли его, — шепчет он. — Пока мы вместе, у нас всё получится.       Ни-ки тихо вздыхает, устраиваясь рядом с ним, их щенки прижимаются к ним. Восстание всё ещё назревает за стенами крепости, но в этот момент, окруженные теплом и рядом со своей семьей, мир кажется непоколебимым.       Не говоря ни слова, Сонхун прижимается лбом ко лбу Ни-ки, а затем медленно прижимается губами к губам своего партнера. Поцелуй мягкий, затяжной, полный всего, за что они боролись, всего, что они пережили.       Ни-ки тихо напевает во время поцелуя, крепче прижимая Сори, а другая рука Сонхуна обнимает Казуэ, слегка покачивая его, пока он прижимается к омеге. Щенки шевелятся от удовольствия, чувствуя любовь и безопасность, окружающие их.       Когда они наконец отстраняются, их лбы остаются соприкасающимися, глаза сияют, дыхание смешивается. Сори издает сонное воркование, а Казуэ тихонько мурлычет, как будто давая своё крошечное одобрение.       Ни-ки смеется, откидывая волосы альфы назад.       — Я люблю тебя, — шепчет Ни-ки.       — Я люблю тебя сильнее, — шепчет в ответ Сонхун, оставляя еще один поцелуй на губах Ни-ки.