Lovely

Мирак за четыре тысячи лет почти привык к головной боли, как ему самому казалось. Апокриф избавил его от человеческих потребностей и слабостей, стёр все воспоминания о дискомфорте с помощью времени, и лишь ноющий стук в висках оставался с ним вопреки, приходя и уходя когда ему вздумается. И Мирак каждый раз забывал о нём, как о неудобной проблеме. Так что неудивительно, что головная боль решила вернуться тогда, когда Первый Драконорождённый ждал её... Не ждал её вовсе. Короткий речитатив простенького заклинания лечения, выученный наизусть для обыденного пользования, боль только ослабил, оставив давящее чувство за глазами, но по крайней мере избавил от надоедливого шума в ушах. Лёгкий дискомфорт Мираку никак не мешал, а сама головная боль обещала пройти к следующему утру, вполне понятно вызванная обычным недосыпом — сложно высыпаться, когда к тебе прибегает парнишка лет десяти в слезах и чуть ли не на коленях умоляет помочь их деревне, на которую ночью решили напасть разбойники. Молва зашла слишком далеко, чтобы поместье в лесу осталось никому неизвестным. Начинало даже казаться, будто со всей провинции люди стали стекаться к Фолкриту, в надежде получить помощь довакина или довакинов, если им удавалось наткнуться на приход заскучавшего Рея — занятой Рей отказывался выходить из подвала или спускаться со второго этажа и выманивался только едой или самим Мираком. И бывший драконий жрец отказывался отрывать вампира от его дел в угоду помощи. Не потому что он такой злодей, просто то, что обычно делал Рей, требовало крайней внимательности и времени, а разбираться со случайным порталом в Обливион или ожившим комплектом даэдрической брони Мираку не хотелось. В ту ночь Рей исчез на охоте, и Мираку пришлось разбираться с проблемой в одиночку. Ничего страшного или сложного: бандиты разбежались в ужасе ещё на подлёте Саротара, а после потери нескольких бойцов и вовсе скрылись в лесу, зализывая раны. А когда вампир вернулся с подозрительным мешком, бурым у днища, чтобы затем скрыться в подвале, на Мирака напала мигрень. Опять же, ничего страшного или сложного: просто головная боль, ничем не хуже фалмерского меча в живот или драконьих зубов в руку. По крайней мере, так ему казалось, пока утром он не проснулся с единственной чёткой мыслью в голове, настоятельно требующей от него умереть. В мутном мареве, представляющем содержимое его раскалывающегося на части от боли разума, она была самой понятной и самой простой, пока остальные мысли и часть его памяти трещали по швам. Умереть хотелось лишь ради того, чтобы прекратить муку и избавиться от слабости. Всё тело дрожало, одновременно от холода и жара, ломило в костях — Мирак бы наверняка услышал трещащий хруст суставов, если бы не оглушающий сбитый пульс в ушах, — а одежда для сна отвратительно прилипла к коже и чешуе, вызывая противный зуд. В горле свербило, будто драконья суть впервые за тысячи лет воспротивилась и решила выдрать его внутренности через шею, разодрав всё в мясо и выбравшись на волю, усиливая напор с каждым судорожным глотком воздуха. Дышать как обычно не получалось — в груди шумело, давило, и каждый вдох и выдох ощущался хрипом, отдающис болью за грудиной. Попытка перевернуться на бок и свернуться под одеялом, спрятавшись от режущего глаза дневного света, была провалена с болезненным стоном и чувством чужого присутствия. Рей. Никто другой не позволил бы себе войти в спальню без предварительного стука. — Хм, — прохладная ладонь касается щеки, охлаждая чешую, и Мирак чуть поворачивает голову, прижимаясь ближе. — Как же ты умудрился заболеть? — Не знаю, — говорить получается с трудом, только едва слышно шелестеть. Рей сдвигает ладонь выше, скользит кончиками пальцев по виску и поднимается на лоб, накрывая глаза. Само его присутствие дарит прохладный комфорт полутени. — Я буду перечислять симптомы, а ты остановишь меня, если такого не чувствуешь, хорошо? — Первый Драконорождённый кивает, сдерживая режущий кашель. — Головная боль? Ломота в теле? Боль при глотании? Усталость? — вампир чуть сдвигает ладонь вверх, освобождая глаза и пристально вглядывается, не моргая. Мирак невольно всматривается в чужие зрачки, рассматривая жалкое подобие себя, лежащее на кровати, взмокшее и дрожащее. — Твой пульс зашкаливает, как и температура. Я целитель, а не лекарь, но могу предположить, что это грипп, — он улыбается, — от такого ты не умрёшь. — Сомневаюсь. — Не умрёшь, я прослежу, — Рей цокает языком. — Хотел бы я тебя вылечить магией или зельями, но увы, — заклинание он всё же читает — Мирак не понимает, какое именно, но боль в теле становится приемлемой, а жар медленно отступает — вырисовывая свободной рукой на груди бывшего драконьего жреца неизвестную руну. Зелья исцеления помогают лишь при первых часах и начальных симптомах, — изредка оказываясь бесполезными при появлении последних, — и по срокам уже поздно пить даже самое сильное из подобного рода зелий. Оно не сделает ничего, если не ухудшит ситуацию. А заклинания восстанавливают лишь ткани, кости и органы, и как бы они хороши ни были против ран, против болезней они ничтожны — ему станет лучше, но затем организм снова начнёт борьбу с внутренним врагом. Поэтому в Нирне существуют эпидемии, вопрос которых по сути лишь вопросы нескольких часов опоздания. Рей бесшумно отходит к окну, с шорохом закрывая шторы, а затем уходит к шкафу — Мирак определяет это по слабым звукам, устало прикрыв глаза — и возвращается к кровати, накидывая поверх одеяла ещё одно. Первый Драконорождённый недовольно стонет, слабо пытаясь спихнуть удушающую теплом помеху куда-нибудь на пол, и только его слабость мешают ему осуществить подобное. И его бесполезные попытки, по всей слышимости, веселят вампира. — Пару дней полежишь и встанешь на ноги, — шорох досок пола и ощутимый прогиб матраца подсказывают, что Рей опустился на колени рядом с кроватью. — Больше сна, больше питья и тепло. — Мне душно, — Мирак поворачивает голову, морщась. — Отвратительно. — Болеть всегда мерзко, — соглашается Рей, чуть пододвигаясь ближе. — Но ты у меня сильный, быстро поправишься, — он вновь укладывает ладонь на грудь поверх одеяла и про себя читает заклинание, — особенно с моей помощью. — Благодарю, — искреннее произносит Первый Драконорождённый. Рей в ответ издаёт непонятный звук, показывающий довольство, и аккуратно целует его в лоб чуть теплыми губами. — Ты нагрелся. — Прошу меня простить, просто ты очень горячий, — он усмехается. — В обоих смыслах. — Очень рад знать, что тебе нравятся превращённые в тряпку каким-то гриппом мужчины, — вместо смеха Мирак давится кашлем, пряча нижнюю половину лица в одеяле. — М-м, мне нравишься ты, даже если ты — тряпочка на два-три дня. — Очень мило. — Мхм. Мирак не очень аккуратно отодвигается от края, слабо похлопывая на освободившемся месте и приподняв одеяла. Рея не надо слишком долго упрашивать — слишком долго без одеял становится холоднее и озноб начинает снова сотрясать тело, — он ловко заползает на кровать, не имея ничего против несколько лихорадочных объятий. Размеренное тепло заклинания, сместившееся на спину вместе с руками вампира, приятно греет, а прохлада Рея успокаивает, особенно когда он прижимается ближе. — Спи. Я разбужу тебя позже. Не то чтобы у Мирака оказывается какой-либо выбор: в удобном тепле и с ослабленной болью сон сам утягивает его к себе, на всякий случай не выпуская из вампирских когтей. Не то чтобы Мирак этому сопротивлялся.