Море пророчит бурю, карты — любовь

…и руки твои — мой дом.

Говорят, сколько людей — столько и мнений. О, это всегда одинаково применяется абсолютно ко всем явлениям в жизни. Мнений столько, что можно только дивиться. Взять, например, красивый, прибрежный город, вытянутый почти как нос старой ведьмы, пирсом упирающийся в самую пучину фырчащего моря. Закаты в этом городке отличаются особой яркостью, и алая полоса горизонта по вечерам ослепляет глаз; солнце, булькающееся в соленые волны, спешит остудиться, но смущается такого пристального внимания моряков, оттого и розовеет, бегло прикрываясь нежной вуалью розовых облаков; крошечные узкие улочки хранят в себе тайны, похороненные под слоем сваленной в мусорные коробки чешуи рыбы; домики возвышаются, стягиваясь вокруг портового носа полукругом, как острые зубы распахнувшей пасть акулы. Вот-вот — и разорвет на части. Именно такие забитые в уголочек карты городки всегда хранят в толстых летописных книгах истории невероятные, сказочные, совершенные в своей жестокости. О них, может, и не вспомнят на собрании советников во дворце императора: далекий же, совсем маленький, просто небольшой порт, даже не стратегически важный, но почему-то именно он всегда становится центром целой империи, когда вскрываются жуткие тайны и заговоры. Эти места становятся судьбоносными: там встречают свою любовь, обращаются в камни боги, преданные самыми близкими, там спасаются жизни, они же теряются, блестят бриллианты, просто стекляшки на деле, на пальцах хитрых гадалок. Рано утром уходят в путь суда, кто в первый, кто в последний, а кто просто в очередной, но кто знает, может, на палубе прячется тот, для кого этот очередной заплыв в море — последний путь к его мечте? Великое преступление, кража, почти конец света. Может, в кармане очередного пирата припрятаны драгоценности, а карта его ведет по уже давно намеченному маршруту, но он совсем не знает, что нужно ему вовсе не это, и только горит жаждой мести за прошлое, давно забытое, ведь много чего в городе случается, всего и не припомнить, да? Этих историй потом много будет: и о подвигах, и о преступлениях, о предательстве, о великой любви, будет много-много счастья и слез. Они бывают от усталости, от тяжелого бремени на плечах, что потом вспорхнет птицей в небо, только перо и останется, а пока тянет к земле и скребет сердце тоской. Бывают и от ужаса, когда ночь затягивает плотными занавесками небо, когда обнажаются души и страхи, когда нет сил выносить уже это тяжелое и пернатое и хочется просто забыться. Да хоть в этих пернатых улочках забыться. Они, улочки, уводят в самые темные уголки, где не трудятся влюбленные в океан моряки, где не кружатся юбки флиртующих девиц, где не слышен говор торгующих рыбой бабок, вальяжно усевшихся на бочки, расставленные вдоль склонившихся над ними стражников зубьев-домов. В темных уголках зубастого городка, которого все то ли по привычке, то ли по старой легенде о каменной богине, что застыла вечной статуей на площади, все еще зовут «Пернатым», царит покой и страх. И имя этой богини не вспомнить, вот же досада, только на кончике языка вертится что-то птичье, гордое, расправляющее крылья, совсем из памяти стерлось, даже на страничках истории не сыскать, и осталось только легкое воспоминание, как перышко, синее-синее, почти морское, с переливами в черный во тьме. Покой в этом городе обманчивый, тихий, как поступь охотящейся кошки. Одно резкое движение — и ты покойник. Страх же в этих улочках гуляет вместе с сердцем в груди, мчится вдоль переулков под свист нагоняющих разбойников, кому-то остается только крепче прижать к себе несчастный сверток с рисом и крепко зажмуриться. Его, наверное, собираются потом, если не сварить или продать, то хотя бы сухим пережевать, и, может, поэтому так пытаются сохранить. Пытаются выбраться из этих улочек и не сбить ноги в кровь. Думают, что потом, возможно, будет лучше, будет свист радующихся возвращению своего капитана моряков, будет заливистый смех и плеск волн в прекрасном заливе, что с давних пор кличут «Звездным», но ведь звезд в нем совсем нет. Редко, но бывают в городе добрыми путники, когда натыкаются в этих переулках на свертки с рисом, на худые, обнявшие эти свертки руки, на блеск наивно распахнутых глаз, таких черных-черных, как бусины, аж украсть хочется. У таких путников часто не бывает совести, своя жизнь же дороже, а потом внутри что-то просыпается, что-то, возможно, очень доброе, одинокое и понимающее, отчего они все же останавливаются, давят ладонью на плечо, блестят во тьме клинком, вкладывают в руки мешочек с монетками — настоящий талисман, но такие монетки всегда уходят быстрее всего и обычно не в те руки, оттого и цены им мало. Цена в другом. Цена в проявленной доброте, в проблеске совести, в подаренном шансе, в раскрытых парусах знаменитого судна и морщинистой улыбке старого моряка. Он не треплет по голове, но почему-то нет сомнений, что пропасть не даст. У него-то совести больше, чем у всяких путников, верно? Рассветы в Пернатом городке холодные, но яркие-яркие, как дорожка до самого горизонта. Кому-то по ней не пройти, как бы ни старался, а кто-то полетит по волнам вперед, осталось только расправить паруса. Тэхён бросает последний взгляд на этот рассвет, на блистающий в лучах солнца корабль. Корма будто гордо выпятила грудь и наседает, угрожает, почти прогоняет — не место таким бессовестным на таком величественном судне. Приходится с хмыком спрятать лицо в капюшон. Мало ли кто из старожилов узнает? Не хотелось бы объяснять причины, почему старость все никак не хочет трогать его лицо. А мальчишка забавный: глаза такие круглые, доверчивые, плохо это, конечно. Будет потом верить всяким обманщикам, жалеть пиратов, мир, Марэ упаси, спасать. Жалко все-таки. И цеплялся еще так, как будто маму свою потерянную нашел. А Тэхён разве похож на маму? О, это было бы великим разочарованием. Город скалит зубы на рассветное солнце, будто раскрывает свою пасть, ноги несут по набережной обратно в переулки, осталось совсем немного дойти, взглянуть в глаза статуи — она в Пернатом стоит и из года в год только более печальной становится. — Зря ты, конечно, — от этого голоса что десять лет назад, что сейчас хочется скривиться, — мальчишку спас. Сам себе яму выкопал. Ноги впиваются в землю. Развернуться бы… и вонзить клинок между ребер, да вот нельзя. Не на набережной. Это только в улочках можно, там и так скалят свои зубья крыши домов, обнимают со спины тени, укрывая любые преступления от глаз любопытных. Шаг отстукивает обратный отсчет, колышутся полы плаща. Можно не снимать капюшон, и так все друг друга знают: и зубастые дома, и бессовестный путник, и хитрая гадалка. Молодая еще, красивая, жаль, подлая. Глаза зеленые такие, как изумруды, волосы цвета вороного крыла, оттого, возможно, и питается падалью. На плече важно сидит один такой, тоже питающийся падалью, и гордо складывает крылья, смиряя Тэхёна презрительным черным взглядом своих бусинок-глаз. Толстые обручи золотых колец на пальцах гадалки ослепляют роскошью под косыми лучами солнца, но ведь потри их немного — и станут обычной железкой. А ухмыляется так, будто императрица. — Чего тебе? — приглушенно. Лучше не привлекать внимание лишний раз. Хотя с этой вертихвосткой каждая птица в Пернатом цапается, однажды ее точно найдут с клинком между ребер. Остается только пожалеть, что клинок этот будет не Тэхёна. — Говорю, зря мальчишку спас, — она улыбается всегда так, будто знает тайну каждой улочки, и Тэхёна тайну обязательно знает и разболтает, если не кинуть монетку. — Сам себе яму выкопал. Ох и много же ты дров наломаешь, — качает головой, — даже жалко мне тебя. Поднимается ветер, колышет плотный капюшон, яростно пытаясь сорвать уже с головы, обнажить лицо, прекрасный цвет глаз, почти украшение, возможно, даже прекраснее украшения. Точно найдется хотя бы один капитан, который посчитает, что они ценнее любых драгоценностей. Шаг, еще один, клинок прижимается к шее, угрожающе давит, взгляд яростный, потому что все-таки у путников совести нет. Тэхён же свою только что на корабль посадил и в жизнь лучшую отправил. Авось у нее все сложится хорошо, да? — Убьешь меня? — алые губы похожи на расцветший ядовитый цветок, и много, наверное, мужчин пало, пытаясь сорвать с них поцелуй. — Много чести, — презрительно хмыкает Тэхён. — Ненавидишь, — такое понимающее, что становится почти больно. — Слышал, что обо мне говорят? Любое мое слово становится истиной, Фаэтон. До дрожи по коже. — Замолчи. — Так вот тебе истина: я за ошибки предков расплачиваюсь и буду расплачиваться до конца жизни. И мать моя расплачивалась, и бабуля, весь род расплачивается за предательство Агами. Не один ты страдаешь, — снисходительно улыбается гадалка. — Лион о каждом своем стороннике позаботился, тебе ли не знать? Я вкусила горя сполна, и на мне эта бесконечная череда страданий и расплаты за ошибки оборвется. Но ты винишь меня, потому что больше некого. Все, кому ты бы мог отомстить, уже умерли, а тебе необходимо найти кого-нибудь, кого можно ненавидеть. Не будь на нашем роду проклятия Лиона, ты и меня убил, верно? — Догадливая, — не отрицает Тэхён, — но, знаешь, мне нравится смотреть, как все из твоего рода из раза в раз погибают в бедности от проклятия этого ублюдка. Обидно, наверное, что тот, кому доверились, предал и забрал лавры себе? — убирает клинок в ножны, чуть нависая над слабо улыбающейся гадалкой. — Ты права. Я тебя не убью. Но приду посмотреть на твою смерть. — Или уничтожишь мир, — загадочным шепотом, — верно? — Ты будешь наблюдать за этим и ничего не сможешь сделать, чтобы меня остановить, — Тэхён прикладывает ладонь к груди, обещая. — Думаешь? — от ее взгляда становится даже некомфортно. Тэхён отстраняется, проводя ладонями по краю капюшона. Глубже прячет в него свое лицо. — Лучше бы ты любил так сильно, как ненавидишь. Хочешь предсказание? — Что ты несешь? — усталое. — Что, монетку жалко? Тому мальчишке аж целый мешок дал, а со старой знакомой и гиной не поделишься? Кто знает, — страшно округляет глаза, — вдруг именно она продлит мне жизнь настолько, чтобы я смогла застать твой конец света? Тэхён досадно цокает языком. В кармане под пальцы попадается залежавшаяся монетка. Как будто назло. И бросается небрежно. Тут же утекает в жадные руки, мелькает между колец, прячется в рукаве. На землю летит ворох карт, но то — одни пики: шестерка, семерка, восьмерка, девятка, десятка — червонный туз среди них пестрит и горит красным, слишком бросается в глаза. И ведь ни одной дамы нет, даже как-то обидно. — Сам красив, мерзавец, и судьба у тебя красивая, — сладко льется в уши, — авантюрная. Я бы поменялась с тобой, да, боюсь, Совесть твоя не позволит. В чужую судьбу вмешиваться нельзя, — с досадным вздохом. — И это предсказание? — Тэхён саркастично выгибает бровь, чуть приподняв капюшон. — Я разочарован. — И бежишь впереди всего конвоя, как обычно. Много же с тобой проблем будет, — гадалка качает головой, — но ты найдешь свой путь. Тяжело будет смириться, пережить и горе утраты, и тоску, и боль, и даже жгучую ненависть. Главное, когда придет время, сделай правильный выбор, и тогда получишь самое желанное на свете сокровище. Глядит вперед, поверх затянутых в темный плащ плеч, на розовую линию яркого рассвета, нового, долгожданного. До него еще жить и жить. До него столько ночей, что кости сотрутся в порошок обивать лавки темниц. Облака закручиваются в причудливые формы, будто вышитые картины великих легенд на безумно дорогом полотне: благородный капитан и море сомнений, ложь, обман, желание довериться, страхи, полчища гридов, падения с реи, пробравшаяся на корабль вертихвостка, обернутая в меха, и киты, и сияющие в лучах очертания рыб, и волны, без них на море невозможно, высокие-высокие, почти достают до самого неба и ласково лижут солнце; лица родных и близких в белом тумане облаков; и даже ветер тянет к этой картине свои вихри, как какое-то чудовище свои щупальца к корме корабля с самого дна; конец света, начало нового, семья, счастливая жизнь, любовь… Хотя… просто обычные облака. Тэхён отворачивается, презрительно хмыкнув. Нашел на что заглядываться. Облака, пф! — Какое сокровище? — недоверчиво. А гадалка переводит на Тэхёна взгляд, и тот будто вспыхивает на мгновение под лучами солнца, насылает морок, и мерещится что-то роковое, высеченное на сердце, истерзанное, но спасенное, что потом обязательно выстрадается из легких, что-то драгоценное, черное, со взмахом ресниц почти в самую душу с невысказанной нежностью, пальцы на щеках, жар румянца, дыхания, мерещатся поцелуи, объятия, тихие слезы, шепот откровений. Действительно конец света, начало нового. Приходится проморгаться, чтобы скинуть пелену с глаз. Что это было?.. Опять ее эти фокусы? — Любовь, Тэхён, — наконец отвечает, подарив совсем нежную, почти материнскую улыбку. Сердце от нее почему-то сжимается. — Любовь. Такую, какую еще свет не видывал. И сила которой способна как спасти мир, так и сокрушить его.