Море пророчит бурю, карты — любовь

Я думаю о тебе так много, что мне даже странно, откуда берётся время на всё остальное. Это потому, что всё остальное — это тоже каким-то образом ты.

Вениамин Каверин

Тэхён больше не волнуется. Доплывает оставшиеся недели в каком-то даже убийственном спокойствии, только разве что периодически скалится, когда Чонгук в очередной раз отмахивается, занятый делом. Подвязывает паруса, таскается с Йоной, пару раз пытается заплести ей косички и иногда глядит на нее до того грустно, что Чонгуку становится страшно. По вечерам Тэхён в любом случае приходит под дверь капитанской каюты и дожидается, когда его затянут за запястье внутрь, а там уже расслабляется под поцелуями, откидывается на подушки и утопает в простынях. Последнюю неделю спит он только на кровати Чонгука. То ли совсем обнаглел, то ли Чонгук совсем расслабился. И то, и то — ерунда. За пару дней до прибытия к землям Ислалимпии он все чаще предпочитает тратить время на просто загадочно повтыкать в горизонт, даже не всегда замечает, если Йона подбирается к нему со спины и дергает его за штанину. Только тогда и обращает внимание. Чонгук чувствует от этого смутную тревогу. Еще большую тревогу чувствует, когда думает о том, что он целый месяц плыл без всяких вестей и в столице его может ждать что угодно, что ему надо будет отчитываться перед императором. И что Тэхёна все-таки могут забрать: отдать на съедение Обезглавленному, опустить лезвие на шею, а Тэхён ведь даже сопротивляться не будет — по глазам видно. Эти глаза стали чаще являться во снах, даже когда их обладатель вполне себе спокойно зарывался лицом в подушку и забывался сном. В своей каюте ему снились кошмары. Он же жизнь капитану спас. Столько раз спас, что и не сосчитать даже, всегда заботился о своей «совести» — дурацкое прозвище сейчас вызывает только горькую усмешку. И очередной взрыв эмоций от мысли, что это именно Тэхён и есть Фаэтон, доводит до слез все той же ночью. Тэхён аж просыпается и начинает колотить ладонями по спине с обвинениями в том, что его сейчас придушат. Наверное, поэтому Чонгук наконец-то находит решение. Хотя бы для себя. Позволить казнить Тэхёна? Нет. Ни за что. Глупо думать о том, что Чонгуку хватило бы духу позволить. Это слишком даже для Тэхёна, ужасного злодея, обманщика и прочее-прочее-прочее. Когда он по ночам заглядывает в глаза и, кажется, изо всех сил пытается рассмотреть своими обычными радужками отношение Чонгука к себе, выглядит трогательно. Совсем не как преступник. Капитан чувствует себя злодеем, когда думает, что позволит кому-то его казнить. Хотя бы попытаться его спасти. Солгать, пойти с восстанием — да что угодно, лишь бы не отпускать его под лезвие. Он же… умрет. Есть ли смысл пытаться идти против себя, чтобы поступить в соответствии с моралью? Наверное, есть. Мораль же, ее весь мир пытается придерживаться. Насрать. Вот правда, насрать. Чонгуку не впервой с ней не считаться. Это Тэхён забыл или, может, даже и не понял, что тогда произошло у сердца моря, а Чонгук помнит и каждый раз мысленно содрогается, понимая, что он действительно в тот момент готов был вручить Тэхёну обратно еремеевит в руки, лишь бы с ним все было хорошо. Это то ли глупо, то ли отчаянно, а Тэхён, наверное, сказал бы, что красиво. Он все чувства Чонгука, какие бы он ни испытывал, назвал красивыми, когда делился тем, как рассматривал меняющееся отношение команды к нему. И капитана в первую очередь. Хочется Тэхёну верить — чувство не новое. Опять хочется закрыть глаза на его обман, даже больше — сами закрываются. Совсем нет сил ему противиться. Чонгук думает об этом иронично, пока устало всматривается в глаза напротив, а Тэхён просто шепотом рассказывает настоящие версии всех легенд, что успел поведать за все проведенное время на «Фаэтоне». Мир никто уничтожить не пытается, это только Тэхёна прерогатива, но Шери, например, и правда ужасно злится, и каждый раз, когда ее злость достигает своего апогея, на поверхность моря выплывает Морской палач, а Изарра так и продолжает страдать от того, что не может воссоединиться со своей возлюбленной. По миру где-то скитается лишившийся своих сил Тэхау и ждет, когда найдется достаточно свободный человек, чтобы эту свободу ему подарить. Себя Тэхён свободным не считает. Чонгук его в этом понимает. Понимает он и каменеющего Акума, но только уничтожение ладони Гигны совсем ему не поможет, оттого он просто ждет, когда окаменеет окончательно, а потом родится новый бог, что будет гораздо справедливее прежнего властителя равновесия на небесах. Глаза бедствия заметно тускнеют, когда он вполголоса говорит о том, что раньше каждый год приезжал отмыть статую в Пернатом, и тогда, когда встретился с Чонгуком впервые, именно для этого и заплыл в город. В такие моменты за него снова становится больно. Да и Тэхёну больно, по нему видно, как бы он ни пытался показать обратное. С капитаном не сработает, потому что, наверное, не просто доверяет, но еще и чувствует. Тяжело от этого «чувствует». Обидно, что нельзя заставить свое сердце перестать. Сложно все. Сложно, ужасно сложно, и Тэхён тоже это чувствует, хоть и волшебных радужек у него больше нет. Наверное, оттого и так лезет со своими горькими поцелуями. Пытается забрать у Чонгука все, что сможет унести до того, как они прибудут в Диору. Боится, наверное. — Я не позволю тебе умереть, — сдавшись, шепчет во влажный висок Чонгук, пока Тэхён сладко отсыпается с его отпечатками поцелуев на коже. Хочется оставить его с собой. Так сильно хочется, что по ночам трудно дышать от страха, что заберут. Что Тэхён уйдет вновь — всегда так делает, всегда убегает, стоит Чонгуку подумать, что он остался насовсем. Глупо, наверное. Оставлять на своем корабле бывшего пирата? Доверять ему свое сердце? Да Тэхён же его уничтожит. Или погибнет. Чонгук даже не знает, что хуже: что его снова предадут или… и правда оставят. Тэхён и это, наверное, понимает — по взгляду видно, особенно когда он серьезно и отчасти угрюмо всматривается этими самыми вечерами, даже ночами, когда лицом к лицу, когда зрачок в зрачок. Тэхён еще иногда полушепотом рассказывает о своей жизни, о том, кем успел побывать, с кем успел повстречаться. Рассказывает о старике Чжоу, о том, что встретил его, еще когда тот был ребенком, и остался рядом лишь потому, что Чжоу из тех людей, кто совсем не задает вопросов. На самого старика Чжоу Тэхёну было наплевать, совести же нет, и старик Чжоу знал это, как никто другой. У Тэхёна совсем тихий голос, когда он говорит, что старик Чжоу погиб по его вине. Чонгук и это понимал. Благословение? Так он звал Тэхёна в их самую первую встречу, а он ведь скорее проклятие. Бедствие. Ужасно, дайте два. Рассказывает, что фаэтон — это тоже птица, на чайку похожая. Белая, с длинным-длинным хвостом, острым, как шпага. Чонгук таких никогда не видел, а Тэхён только смеется и шепотом поясняет, что они водятся в основном над водами Винии, но встречаются редко-редко, как знамение удачи. Чонгук считает это еще более ироничным: такую удачу и врагу не пожелаешь же. Фа-э-тон. И правда корабль в честь него назвал, с ума сойти. Он, наверное, поэтому так летит по волнам, неумолимо приближаясь к столице. За сутки до прибытия Тэхён привычно наблюдает за водой, но выглядит отчего-то особенно задумчивым. Не грустным, но уже почти. Чонгук учится понимать его настроение по полутонам. Все чаще приходят мысли, что Тэхён так и не исполнил свое желание. Все-таки правду сказал: хотел увидеть мать, а он ведь никогда не сможет. Не смог бы, даже если бы разрушил целый мир, но Чонгук с досадой думает, что Тэхён, наверное, все равно надеялся. Это же так… по-человечески: мечтать увидеться с теми, кто подарил жизнь, тосковать по ним после потери и отчаянно искать любой способ встретиться вновь. А Тэхён даже лица ее не помнит, только и может, что смотреть на ее статую в Пернатом, над которой из года в год издеваются бессовестные дети. Наверное, то, что всякий раз, когда проклятие защищало его от смерти, в голове звучал голос того, кого никогда не сможешь увидеть, больше всего сводило Тэхёна с ума. Чонгук бы тоже захотел уничтожить мир, будь он на его месте. У Тэхёна ведь совсем ничего от нее не осталось, только торопливое пророчество: «Если мир станет тебе ненавистен, возьми мою слезу», — да и то уже никогда не услышит. Весь Пернатый ежегодно потешается над распахнутым во всхлипе ртом каменной богини, а у Чонгука идет дрожь по коже от мысли, что она, возможно, просто… не договорила. Не успела. Она много чего не успела, и в этом нет ни ее вины, ни Тэхёна. А страдает именно Тэхён. Даже если не показывает, Чонгук просто знает, что ему тяжело, и все. И от этого тоже тяжело на сердце. Еще тяжелее становится тогда, когда тишину волн нарушают хлопки крыльев. Слишком громкие для чаек, слишком громкие вообще для местных птиц, и Чонгук отвлекается на него: опускает ниже карту, вскидывает взгляд в небо. А там действительно птица. Красивая птица: брюхо такое огненное-огненное, а остальные перья синие, как море, длинный клюв, острый, как шпага, и Чонгук улыбается, вспоминая описание фаэтона — Тэхён даже как будто гордился этим фактом: тем, что хвост у него на шпагу похож. Но то ведь просто хвост — не клюв. Острый клюв вовсе не у фаэтона. У Агами. Они никогда не летают над землями Лионии, даже случайно не залетают, оттого ее появление кажется чудом, самым настоящим волшебством. Тэхён, тоже отвлекшийся от своего разглядывания моря, так широко распахивает глаза, что можно начать бояться, что сейчас примчится Тито и попытается их украсть. А потом она садится ему на плечо. Как к настоящему пирату. Большая такая, это даже забавно выглядит, и Тэхён аж пошатывается от неожиданности. Чонгук кусает губу, немного хмуро наблюдая за этой сценой, пока Вэй уже готовится поднимать вой из-за того, что Тэхёну на плечо уселась агами. — Молчи, — шикает на Вэя Чонгук, — даже не думай вмешиваться. Просто молчи. Хотя он все равно не поймет. Никто не поймет, даже Тэхён недоуменно хлопает глазами, чуть повернув голову к птице. И как она его только не перевешивает? Большая же. И ласковая. Выдох Тэхёна не слышно за шумом волн, но Чонгук почему-то чувствует его всем сердцем. Видит, как дрожат его пальцы, когда осторожно, будто в страхе спугнуть, тянутся к склоненной голове агами. Видит, как тот крепко жмурится, поджав губы. Это… больно. Это ужасно больно, особенно понимать, что это никогда не заменит ему его мать, только чуть-чуть облегчит боль, возможно, подарит одно единственное светлое воспоминание. Даже если это просто птица. Чонгуку хочется верить в то, что не просто. Сам же порой искренне и даже по-детски надеялся, что хоть одна из тех чаек, однажды приластившихся к протянутой руке, была душой давно покинувшего этот мир старика Чжоу. И, возможно, освобожденная душа Агами не стала покидать этот мир, не попрощавшись. Настоящие Матери же всегда больше всего на свете любят своих детей. Это истина, нерушимая, ее даже необязательно озвучивать. И Агами любила. Настолько, что отдала свой бесконечный век Тэхёну, лишь бы он жил. Наверное, плачет? Любой бы на его месте заплакал, даже Чонгук чувствует, как у него собирается влага на глазах, а это даже не его дело. Только Тэхёна. Его боль, его трагедия, которая случилась столько лет назад, что никто и не вспомнит, а у него душа изранена до сих пор. Наверное, не только Чонгук это чувствует. Настоящие Матери же всегда лучше всех знают своих детей. Это тоже истина. Тоже нерушимая. У нее длинный острый клюв, а она прислоняется головой к щеке Тэхёна, трется, будто слезы вытирает, трепещет крыльями, и в этом слышится даже легкое негодование, почти наставление. Все-таки прощание. Отпускать всегда тяжело. Тэхён, наверное, поэтому так отчаянно вытягивает руки, пытаясь поймать. Дергается вслед за вспорхнувшей с плеча птицей, но врезается в борт и хватается за него ладонями, чтобы не перевернуться. И смотрит. Тоже прощается. Теперь уже навсегда, и в хлопках крыльев взлетевшей птицы действительно будто звучит что-то совсем нежное, напутствие на будущее, просьба не грустить, а если и грустить, то не так сильно и часто. Ее огненное брюшко горит в небе, как звезда, и плавно отдаляется, пока совсем не теряется в облаках. Тэхён так и остается стоять, глядя в небо. Запрокидывает голову. Стоит ли вообще к нему подходить? Чонгук как никогда прежде чувствует эту необходимость сейчас: быть рядом, наверное? Особенно в те моменты, когда дорогому сердцу человеку больно. Так о Чонгуке сказал Тэхён в своей легенде о Фаэтоне и… оказался прав. И правда дорогой сердцу человек. Очень. У его ног лежит оставленное будто на память перо. Вместо слезы? У Тэхёна же их еще больше будет. Чонгук слабо улыбается, когда наклоняется и цепляет его пальцами. Синее. Действительно как море, как глаза Тэхёна, как его дар, как слеза Агами, что почти уничтожила мир, но в последний момент даровала освобождение. Тэхёну в первую очередь. — Это не пройдет. Бедствие оборачивается. Дрожит, изо всех сил сдерживая слезы, впивается до побелевших пальцев в борт. — Что? — хрипло переспрашивает. — Это не пройдет, — Чонгук качает головой, протягивая перо, — всегда будет болеть. Даже спустя много лет, даже перед самой смертью, всегда будет. Когда-то сильнее, когда-то слабее. В одни дни ты будешь улыбаться от этих воспоминаний, в иные лезть на стенку от тоски. Но это не пройдет. Просто… — низко опускает голову, — не позволяй этой тоске управлять собой. Вокруг тебя еще столько людей, которые ждут тебя. И хотят быть рядом. И волнуются, — самое сокровенное. Даже странно в этом признаваться. Особенно самому себе. Тэхён все-таки всхлипывает. Забирает перо, тут же прижимая к груди, к самому сердцу, там всегда сильнее всего болит, а сейчас особенно. До горьких-горьких слез. Так плачут, когда теряют что-то очень ценное, кого-то родного, близкого, с кем бы никогда не хотел расставаться. Чонгук понимает. Оттого присаживается рядом с осевшим на палубу Тэхёном и просто… просто рядом. Грустно хмурится на тихие всхлипы, ласково оглаживая подрагивающую спину ладонью, и ждет. Болеть все равно не перестанет. Но станет легче. Однажды. А пока он просто будет рядом.

***

В столице… будто ничего и не поменялось. Чонгук ожидал страшного: жутких восстаний, огня, крови, криков людей, войска, оружие, смерть-смерть-смерть, а тут… вполне себе мирно. На каждом столбе висит указ от императора сохранять спокойствие, какие-то еще совсем незначительные объяснения вроде «мир тонул из-за магии, надо было ее уничтожить, простите», но вряд ли же оно действительно сработало? Скорее всего, появятся сторонники первого императора, что начнут кричать о том, что это все потому, что на троне не наследник, а самозванец. Только вот их наследник чуть не потопил Лионию в крови своей тиранией. Жуткое время. От одного только воспоминания мурашки по коже. Команда прощается с Йоной до того трогательно, что Тэхён стоит за их спинами и деланно вытирает слезы. Потому что самому грустно — всегда так делает, когда больше всего хочет скрыть свои эмоции. Глупый. Чонгук вздыхает, опустив взгляд на белую макушку под ладонью. Йона даже и не понимает, куда ее ведут, почему Тито вручает ей конфеты, а Чимин обнимается и обещает ее навещать. Навещать он ее, если учитывать их род деятельности, будет раз в год. Ну, хотя бы что-то. — Никогда не поднимай чужие украшения, — тихо просит Кацу, опустив взгляд в палубу, а Йона моргает, явно не совсем понимая, почему нельзя, но не спорит. — Не буду. Не плачь. Обнимает за шею своими тонкими ручками, а Кацу давится воздухом, пряча взгляд за дрожащими веками. — Ну что, исцеление мое, скучать будешь? — а Хосок пытается храбриться больше остальных. Исцелением назвал, вот. Чонгук прячет улыбку под ладонью и глядит на Тэхёна. Оба знают, что, конечно же, будет скучать. А Йона ведь и правда исцеление — непонятно для кого точно, но самое надежное. Вэй позволял ей пересчитывать веснушки на своем лице, а Тито рассказывал ей сказки о страшных саблезубых тиграх, которые водятся в темных переулках, видела, какие руки у Гая исцарапанные? Так что ты там одна не ходи. Никогда не ходи. Возможно, для всех разом исцеление, но сама Йона вряд ли даже понимает это, но зато хорошо чувствует Чонгук. Как будто что-то болезненное, что держало крепкой острой хваткой весь «Фаэтон», отступило, а после и вовсе бросилось в страхе в волны. Сняла проклятие. — Я рад, что ты смог двигаться дальше, — Чимина слова. — Теперь все будет по-другому. Видимо, все-таки для капитана в первую очередь исцеление — другие уже давно вырвались вперед и двигаются дальше, один он все тормозил. Бывают дни, когда всегда старые шрамы болят особенно сильно, и в такие дни Кацу всегда долго гладит свой, что на боку, Чимин — струны на своей бренчалке, Вэй вглядывается в свои звезды на лице. У Тито в его личном сундуке есть стопка портретов, но рассматривает он их только раз в год, а у Рю — могилка в родном городе, куда он ходит с цветами всякий раз, когда они заплывают в Ханецуки. Каждый помнит и хранит, как может, и каждому нужно свое исцеление, и Чонгук слабо улыбается этой мысли и не говорит о том, что исцелением его стала вовсе не Йона. Бедствие. А оно даже не догадывается о том, что своими бедами помогает исцелять самые страшные болезни: вообще в ус не дует, прогуливается себе спокойно, привычно любопытствует. На улочках шумно и многолюдно, Йона забавно вертит головой по сторонам, Тэхён, впрочем, тоже, и Чонгук чувствует от этого какое-то странное удовлетворение. Лин, когда он толкает дверь в ее крошечную забегаловку, как раз ставит кружку на стойку и отбрасывает тряпку. Взгляд ее тут же прикипает к испуганно замеревшей Йоне прям перед ногами Чонгука. Приходится подталкивать ее в лопатки ладонью. — Не бойся, — шепчет, склонившись к светлой макушке. — Чонгук?.. Какими судьбами?.. Он недолго, будто сомневаясь, всматривается в черты лица Лин. Добрые глаза всегда особенно сильно напоминали лица тех девушек, что всегда уходили с пристани в Пернатом в одиночестве и с грустью клали монетки в протянутые ладони. Неглубокие морщинки у губ, но им не больше двух лет от роду, а сама Лин еще красивая и в самом расцвете сил. Только одинокая. Очень. Одна из самых частых болезней в мире, а, казалось бы, лекарство от него такое простое, но люди все равно продолжают загибаться от одиночества вне зависимости от своего возраста, пола и положения в обществе. Совсем неприхотливая болезнь, плевать кого жрать, лишь бы кого-нибудь. Не то чтобы Лин была прям очень близким человеком — скорее тем, кто чаще других видела Чонгука в те дни, когда он в своей угрюмой задумчивости просиживал стулья в углу ее таверны. Чаще всего думал об улочках Пернатого, еще чаще — о старике Чжоу. Вопросов, впрочем, она никогда не задавала, но иногда, когда время совсем позднее становилось, могла подсесть и поделиться парой историй из жизни. Она у всех людей непростая: у кого-то чуть больше, у кого-то чуть меньше. Детей своих нет — единственный сын захлебнулся в море, смерть случайная и жутко несправедливая, муж пропал там же незадолго до этого. Всегда было жутко от того, как в одном предложении можно уместить столько горя сухими словами. Возможно, от этого сама Лин море совсем не любит, но всегда нежно относится к морякам и их историям. В ее глазах тоже соленое море, голубое, а темные пряди волос спрятаны под платок, и она поправляет его кончиками пальцев, недоуменно нахмурившись в ожидании пояснений. — Ты говорила, что тебе помощников не хватает… — Чонгуку становится волнительно от того, что ему могут банально отказать. Ребенка-то оставить он себе не может, бросить на улице тоже. В ответе же за тех, кого приручили, по-другому и не получится. Тэхён как будто чувствует волнение Чонгука, и его пальцы на локте даже в некоторой степени успокаивают. Им еще и к императору надо. Успокаивать перестают. Лин удивленно глядит пару секунд на Йону. Медленно кивает — больше самой себе. Выходит из-за стойки, тут же замерев. Сомневается, наверное. Чонгук ее понимает. Тоже терпеливо ждет. — Поверить не могу, — смех у нее немного истеричный, а взгляд, который она бросает на испуганно сжавшуюся Йону, смягчается. Когда она присаживается перед ней на корточки, Чонгук почему-то ловит дежавю. Переглядывается с Тэхёном. Тот отчего-то хмур и задумчив. Тоже, возможно, ловит дежавю. — Как тебя зовут? Йона оглядывается на Чонгука так, будто страшится даже просто имя назвать, и ему действительно жаль. Жаль, потому что он знает, что она может сейчас чувствовать. И знает, что по-другому поступить не может. Даже если и хочет оставить… Так нельзя. Он о себе порой не может позаботиться, а тут целый ребенок. Да и Тэхён у него… За двумя сразу следить — это с ума сойти можно. Волосы у нее еще совсем мягкие, прям как пух, жиденькие и белые-белые. Чонгук тоже присаживается рядом на корточки, а потом не может подобрать слова. И как Тэхён это сделал? Тот поглядывает на них всех все в той же хмурой задумчивости, а потом и вовсе отворачивается. Что-то бормочет под нос. Совсем его не слышно. — Прости, я не могу оставить тебя на корабле, — Чонгук заблаговременно кладет на ее плечо ладонь, мягко огладив. Это не помогает: голубые глаза тут же наполняются слезами. Вот же… — Тебе тут будет хорошо. А я буду тебя навещать, ладно? — Как и Чимин, и Рю, и Кацу… и все по списку. Даже Юнги на мгновение как будто оттаял, когда потрепал ее светлую макушку и попросил не болеть. — Теперь все будет хорошо. Не плачь. — А если будет плохо, не бойся поделиться этим с другими. Тэхён говорит это как будто задумчиво, словно вообще даже не Йоне, и Чонгук сразу же оборачивается в попытке поймать взгляд, но тот все как-то не ловится, уводится в сторону. Руки сложены на груди, плечи напряжены. Нервничает? Как будто щетинится. Сам ведь не следует своим же советам. — Да, — снова поворачивается к внимательно слушающей его Йоне, — ничего не бойся и знай, что, если тебе некуда будет пойти, на «Фаэтоне» для тебя всегда найдется местечко. — Но лучше все-таки не на «Фаэтоне», — ворчит за спиной Йоны Лин. — Еще научите ребенка плохому. Спасибо, что реально не додумался оставлять ее у себя. Оставайся со мной, ладно? У меня точно будет лучше. Чонгук вообще только море любит, нечего тебе с ним делать. Только море? Чонгук хмыкает. Взглядом снова ловится Тэхён и его черные-черные глаза, как ночь, только темнее, линия поджатых, с утра целованных губ, и как-то слабо верится в то, что Чонгук любит только море. Тэхён как будто этого и правда не понимает. Глупый потому что. — Спасибо, — это к Лин обращение, но та только отмахивается, так ярко улыбаясь, что становится совсем тепло. Встретились два одиночества. Значит, он все сделал правильно. Горько только от того, как трогательно Йона обвивает руки вокруг шеи, и Чонгук весь деревенеет, не зная, как ему реагировать. Снова дежавю. — Спасибо. Спасибо-спасибо-спасибо — много раз это шепчет, как будто все-таки все прекрасно понимает, а ведь совсем маленькая. Наверное, просто вся жестокая правда в том, что дети взрослеют слишком быстро, когда у них насильно отнимают детство. Даже Тэхён об этом думает, а потом глядит на Йону со слабой улыбкой, когда она цепляется за его штанину в столь привычном жесте, что у Чонгука сердце рвется. — Хорошо, что у Чонгука больше совести, чем у меня, — бормочет Тэхён, поглаживая ее ладонью по голове, — и он не отдал тебя на растерзание какой-нибудь вредной старухе, да? Ну не плачь, пожалуйста, я не умею утешать людей, а дважды один и тот же трюк не сработает, растворяться в воздухе я не умею. Ну Йона… — заламывает брови. — Так, все. Закрой глаза. Закрой-закрой, давай, и не открывай, пока тебе не скажут. Слышишь? Да-да, умница, просто молодец, вот бы Чонгук тоже был таким же послушным, да, капитан-ним? Косит на Чонгука взгляд, а тот просто прячет улыбку под ладонью, отстраненно думая о том, что методы у Тэхёна все-таки не меняются. И, возможно, он тогда так же паниковал. Это даже очаровательно в некоторой мере. Еще более очаровательно то, с какой резвостью он хватает Чонгука за запястье, бормоча о том, что надо скрываться с места преступления, но все равно замирает прям у порога, кидая взгляд на крепко зажмурившуюся Йону. Почему-то сомнений в том, что у нее все будет хорошо, совсем не возникает. По улыбке Лин видно. Становится хорошо. Чонгук зачем-то сам жмурится, когда Тэхён вытягивает его за запястье на улицу. И их поглощает людской шум. Благословения снова растворяются в городе — они постоянно меняются, меняются и лица этих благословений, но главное, что неизменным остается только то, что всегда находится кто-то, кто протягивает руку помощи тому, кто очень в этом нуждается. Кто знает, может, в будущем Йоне еще мир предстоит спасти? Вряд ли, конечно, Чонгука придется останавливать, но, если с Намджуном договориться все же не получится, возможен и такой… вариант развития событий.

***

Тэхён плетется за Чонгуком ко дворцу явно нехотя, причитая о том, что лучше бы они просто погуляли, чем сразу шли к императору. И вообще у него стресс, он уже скучает по Йоне, хочет оттянуть свою казнь на подольше, Чонгук-и-ним, ты все-таки и правда бесчувственный, я хочу посмотреть на местные достопримечательности. Как будто вот он ни разу Диору не видел. — Я и не видел, — ошарашивает Тэхён, — столицу ж перенесли. Я тут вообще никогда не бывал. Диора почти всегда была просто крошечным городишкой и только при нынешнем императоре стала расцветать. Да и… я ошивался только там, где был еремеевит. Значит, надо будет потом все-таки прогуляться. Нравится же ему смотреть на все новое, верно? Чонгук чуть хмурится собственным мыслям, потом мотает головой и цепляет Тэхёна за локоть. Вдруг сбежит? Попросит зажмуриться и растворится в толпе. Хотя Тэхён же все, успокоился. Бедствие истратило весь запас своей силы и присмирело под гнетом капитана. Чимин говорит, что Чонгук его застращал, хотя Чонгук вот вообще не стращал, ясно? Ему в целом нет дела, где и как там Тэхён пытается убиться, пока он не пытается убиться реально. И даже ведь льдом его теперь к палубе не прикуешь. Магии-то нет. И без нее… неудобно. Хотя Тэхён по этому поводу вообще угрызений совести не испытывает и парирует это тем, что: — Раньше же как-то жили без нее. И сейчас приходится заново учиться. Это видно невооруженным глазом: прилавки больше не наводняют всякие скляночки, бутылочки, колбочки с ветром, дождем, огнем, даже почву вот Тэхён нашел, или чем он там Чонгуку ноги ко дну приковал? Видно по тому, как много стало стражи во дворце — магов-то больше нет. Или просто риск нападения выше. Об этом лучше не думать. — Зачем мне вообще идти с тобой? — Тэхён негодует из-за того, что его заставляют идти во дворец. — Какая разница, лично ли я услышу приговор или от тебя? Так и так на Обезглавленный отправят. Мурашки по коже от того, как спокойно он об этом говорит. Никакой головы с плеч. Ни за что. Нет. Чонгук, может, иногда и пытается закрывать глаза на собственные чувства, но не в этом случае. Ощущение собственной беспомощности и ужаса перед одной только мыслью, что Тэхён умирает, — удивительно, но самое яркое воспоминание со дна моря. Никогда так страшно не было, даже в пернатых переулках. — Приказ его величества, — скосив взгляд на недовольно пинающего мелкие камешки Тэхёна, поясняет Чонгук. Дворец возвышается перед ними мраморными колоннами, гордый флаг Лионии развевается на вершине башни, стража склоняет перед Чонгуком головы, как перед героем. Так было всегда, но именно сейчас ощущается неправильно. Какой из Чонгука герой? Герои — это его команда, что ждала до последнего, пыталась достать со дна, выплыла из шторма и забрала их с обломка корабля, а не Чонгук с Тэхёном. Точно не они. Топот сопровождающей стражи гулким эхом ударяется о высокие потолки, гремят латы, страшно хочется заткнуть уши. Чонгук не помнит, когда в последний раз с таким нежеланием шел во дворец. Как будто на убой их ведут. Даже Тэхён смирнеет, хоть и продолжает крутить головой по сторонам, с интересом разглядывая местное убранство. — Тэхён. — М-м? — тот отрывается от разглядывания карты Лионии на всю стену и вздергивает уголки губ. Хитро вздергивает, лишь бы не ляпнул ничего лишнего. — Хочешь прощальный поцелуй? А то сейчас ты сдашь меня императору, и все, — разводит руки в стороны, — с отрубленной головой целоваться будет не очень. На них косится сопровождающая стража, но едва ли Тэхён обращает на нее внимание: — Но ты можешь попытаться, — снисходительно кивает, будто разрешение дает. Чонгук страдальчески заламывает брови, просто затыкая этому несносному рот ладонью. Склоняется ближе к лицу, стукаясь своим лбом о его. Тэхён от этого аж глаза жмурит в удовольствии. Щас еще кусаться начнет, и ему точно голову отсекут. — Все, что от тебя сейчас требуется, это стоять рядом и не злить его величество, — Тэхён бубнит ему в ладонь что-то отдаленное напоминающее «А поцелуй?». — Нет, лучше вообще рот не раскрывай. Я серьезно: хоть одно слово, и я лично тебя на корм рыбам пущу, понял? Тэхён лижет ему ладонь. Чонгук с досадой одергивает руку под тихий смех и закатывает глаза. Он говорил, что бедствие угомонилось? Совсем же не угомонилось, только больше проказничать начало! — Я ядовитый, — шепчет Тэхён, угрожающе округлив глаза, — пожалей рыбок. — Все, молчи. Благо, он хотя бы затыкается. Даже пытается поклониться страже, и те пялятся на него до того устало и безразлично, что у Чонгука закрадываются подозрения, что таких, как Тэхён, им все-таки видеть не впервой. Серьезно, просто само его существование в какой-то мере уже пытка, а если еще его видеть и слышать, то вообще с ума сойти можно. Чонгук, вероятно, просто все-таки сошел. Оттого и собирается провернуть грандиозный план, о котором ни сном, ни духом никто. Даже Тэхён. Но этот-то понятно, у него же радужки все — больше не волшебные. Самое сложное — заполнить все отчеты. Чонгук занимался этим по ночам, придумывая сказки похлеще, чем Тэхён. Еще сложнее — заполнять бортовой журнал. Оставалось только порадоваться, что он никогда особо не стремился вносить туда описания всех проказ Тэхёна. Так почитаешь — и вообще паинька. Сумка оттягивает к земле. — Ваше величество, — Чонгук склоняется в низком, почтительном поклоне. К его удивлению, Тэхён тоже склоняется, хоть и приветствие бормочет совсем неслышно, едва раскрывая губы. То ли сам нервничает, то ли ерничает. Главное, что не проявляет неуважение в открытую, а это уже успех. — Наконец-то, — Намджун говорит гораздо более облегченно, чем Чонгук изначально представлял. Его пальцы размеренно постукивают по резным подлокотникам трона, выдавая нетерпение или нервозность. — Можешь поднять голову. Чонгук выпрямляется, тут же благодарно улыбнувшись, и покорно отдает советнику скрученные в свитки и запечатанные воском отчеты. Сейчас будет читать, или у них есть время, пока Намджун изучит весь тот бред и вызовет Чонгука на ковер, чтобы сносить голову с плеч? — Расскажи в общих чертах, что произошло. Он выглядит замученным: под глазами залегли тени не первой свежести, ворот камзола туго упирается в кадык, отчего Намджун кажется еще более стиснутым своим титулом, особенно сейчас. Странно осознавать, что раньше они стояли плечом к плечу и никакие камзолы их не разделяли, а теперь Намджун на троне. Ему, наверное, от этого так не нравится, что Чонгук продолжает называть его «его величество». Неправильный император. Даже советники недовольны таким его отношением к тем, кто не имеет никаких родственных связей с императорской семьей. Только ведь и сам Намджун не имеет. Про таких говорят либо «самозванец», либо «новая династия», зависит от заслуг. В родословной Намджуна есть дальние имперские родственники, бастардная ветвь, позор империи, а сейчас ему кланяются в ноги. Впрочем, поклоны Намджун все еще не очень жалует, как и вес короны на голове, оттого и ходит с ней только тогда, когда это необходимо в рамках этикета и обычаев. Даже сейчас ее золотое величие покоится на обитой бархатом подушке у трона. Наверное, в последние месяцы она кажется особенно тяжелой, и Чонгук прекрасно понимает почему, но, что, наверное, ужаснее всего, сейчас его заботит вовсе не это. — В сердце моря действительно было спрятано пламя, дарованное богиней любви Агами, — спокойно начинает Чонгук, выпрямившись и расправив плечи. — Это и был источник магии, который она хотела преподнести людям в качестве дара, но Лион, первый император, украл его и с помощью него запечатал в нем Агами и спрятал в сердце моря. — Намджун удивленно вскидывает брови. Чонгук его понимает: действительно странно слышать о том, что человек, которого возносят в каждом уголке империи, оказался тем еще мерзавцем. — Так как со временем печать начала слабеть, пламя стало разрастаться из-за силы запечатанной в нем Агами и разрушать сердце моря. Если бы мы не освободили ее, все рано или поздно упали бы с ладони Гигны. И это даже… почти не ложь. Чонгук глядит в глаза озадаченного Намджуна, стараясь сохранять холодность и спокойствие. Нельзя, чтобы его уличили во лжи. Даже если ложь эта незначительная, даже если… — Чтобы снять печать, нужно было использовать еремеевит, слезу Агами, — кивает на Тэхёна Чонгук, — и он для этого ее и украл. Тэхён молча поджимает губы, не отрицая, не соглашаясь. Как будто недоволен. И чем он недоволен? Тем, что Чонгук пытается спасти ему жизнь? — Хотел сам снять печать, потому что, когда пытался донести правду до мира, его не слушали. Все возносили Лиона, — что правда… — Печать мы сняли, но от этого потухло пламя, — Чонгук на короткое мгновение прикрывает глаза. Воспоминания вспышками проносятся в голове: как дрожали руки, как колотилось сердце, как темнело в глазах от ужаса. Вовсе не потому, что потухло пламя, темнело. Но Намджуну об этом знать… не обязательно. — Мне жаль. Это все, что мы смогли сделать. Я готов понести любое наказание. Только не трогайте Тэхёна. Тишина. Тэхён хмурится, сжимая руки в кулаки, и выглядит так, будто хочет возразить. Не стоит ему в это вмешиваться. Тяжело даже думать о том, какое непримечательное и мрачное будущее ждет их империю просто потому, что без магии не будет возможности связываться дистанционно, а мировое соглашение с тремя другими империями… У Чонгука у самого голова идет кругом от мысли о том, какая крупная война может разразиться. Намджун устало трет переносицу пальцами, явно разделяя мысли Чонгука: — Какой еремеевит? — его голос тихий, но стальной. Недоверчивый. — Ты его в море на моих глазах выкинул, — взгляд, острее гильотины, перемещается на Тэхёна. — Я снял его с цепочки и проглотил. Выкинул подделку, — спокойно отвечает Тэхён, чуть напрягшись. Чонгук едва сдерживает облегченный вздох. — Почему не пришел ко мне? — Намджун наклоняется вперед на троне, будто пытаясь ближе рассмотреть Тэхёна, и тени на его лице сгущаются, мрачнеют. Он весь мрачнеет, угрожающе нависая молчаливым обещанием расправы за ложь. Сабля в ножнах оттягивает к полу. Чонгук проводит по резьбе на рукояти кончиками пальцев и пытается успокоить свое сердце. Пока рано паниковать. Это Намджун… Он со всеми, кто не вызывает у него доверия, такой. Все нормально. — Я пытался, — Тэхён пожимает плечами. — Меня гнали отовсюду. У нас же в империи на каждом углу этого ублюдка воспевают, мне никто не поверил бы, что он предал Агами и именно из-за него наш мир на пороге разрушения. А к вам, ваше величество, попасть на аудиенцию — все равно что уговорить Луну не убегать от Сола. А как хорошо-то поет птичка… Намджун хмурится еще больше. — Подбирай выражения, — холодно щурится. Бедствие хмыкает, разводя руки в стороны, нисколько не испугавшись: — Чего и требовалось доказать. Его точно казнят… — Что мешало тебе рассказать все Чонгуку? Или мне, когда ты попытался украсть еремеевит. Тэхён широко улыбается: — А вы хоть слово дали мне вставить в тот день? — вопрос, судя по всему, риторический. — А Чонгуку из вредности не хотел, он меня бесил. Мы же все равно вместе плыли к сердцу моря, так или иначе спасли бы уже мир. Чистой воды ложь и провокация. Чонгук сжимает пальцы на локте Тэхёна, закатив глаза. Бесил? Да кто кого бесил вообще? — Хорошо, — Намджун медленно откидывается обратно на спинку трона, спокойно уложив ладони на подлокотники. Солнце бликует в металлических пуговицах его камзола. — Сколько правды в вашем рассказе? Тудум По спине пробегает дрожь. Тэхён высвобождает локоть из хватки — мягко, осторожно, почти бережно. Плохо. Очень плохо. — Ваше величество… — Нет, — Намджун прерывает Чонгука до того, как он вымолвил бы еще хоть слово, вскинув ладонь. — Ты знаешь, что за ложь императору платят головой. Молчи, — его напряженный взгляд впивается в Тэхёна. — Я тебя спрашиваю. Именно ты отказывался уходить из темницы и рассказывать правду. Теперь у тебя есть шанс реабилитироваться. Чонгук напрягается, сдержав себя от порыва схватиться за саблю — то был план на самый крайний и нежелательный случай, потому что в последнюю очередь Чонгуку хочется скрещивать клинки с Намджуном или его стражей. Они не преступники, просто… Тэхён косит взгляд на сжавшиеся в кулаки ладони Чонгука, а потом улыбается. Не Чонгуку — Намджуну. Так улыбается, что хочется схватиться за голову. Ничего хорошего из его рта сейчас не вылетит: — Чонгук не виноват. Вот и все. Пропали. Намджун медленно выдыхает, опустив плечи. Как будто на них резко навалился очень тяжелый груз. Щупальца морского Палача, и все обвивают, обвивают… — Я и не сомневался, — голос его звучит на грани с разочарованием и недовольством. — Значит, солгали? — Нет. Чонгук рассказал правду, — Тэхён медленно качает головой из стороны в сторону. — Просто несколько… приукрасил мои мотивы и мое личное желание участвовать в этой авантюре. По большей мере меня не особо заботило спасение мира. Зачем мне о нем переживать, если меня так или иначе ждала гильотина? — Тэхён юлит, переступая с ноги на ногу. — Так что я мешал ему. Какое-то время. «Какое-то время»?! — В таком случае меня интересует причина, почему он пытается выгородить тебя. — Мы поладили, — Тэхён расслабленно пожимает плечами. — И ему стало меня жалко. История грустная, вы же сами все знаете: в шестнадцать начал пиратствовать, сирота, так еще и молод, красив, ужасный характер. Сами посудите, — хмыкает, — как будто не знаете, какое у Чонгука сердце доброе. Он бы весь мир пожалел. Не злитесь, ваше величество. Так сильно, как Чонгук, возможно, никто больше и не хотел спасти мир. Он просто до сих пор пытается спасти сразу всех. Чонгук сглатывает, опустив взгляд в ноги. Ложь же это. Он иногда и вовсе забывал о том, куда и для чего плывет, а Тэхён… Сам стоит и вешает лапшу на уши императору. Намджун, наверное, оттого и так напряжен, что чувствует, и… возможно, оттого и недоволен. От его взгляда хочется поежиться. Кажется, Чонгук только что потерял доверие императора. А еще, видимо, свою голову. Если Намджун сейчас… если сейчас прикажет все-таки казнить Тэхёна, они смогут отбиться. Сабля есть, опыт… тоже, стражи пока немного, а с навыками Тэхёна вообще не страшно… Точно смогут, а потом надо будет найти корабль, уплыть… — Ладно, — Намджун кивает. Переводит взгляд на Чонгука. — Можешь поделиться своими причинами, почему ты решил солгать мне ради того, чтобы выгородить… — пауза, — его? Честное слово, Чонгук уверен в том, что Намджун хотел сказать «это». Впрочем, иногда Тэхёна никак иначе и не назовешь. Реально «это». Другое дело, что вот «это», какая досада, оказывается настолько дорого сердцу, что ради него даже императору соврать не страшно. Нет, страшно ужасно, это все ложь, но тут уже все упирается в то, что Тэхёна все-таки потерять страшнее, чем лгать императору. Чонгуку не так много времени потребовалось, чтобы это понять. — Да, есть, — Чонгук покорно склоняет голову. — Он спас нас всех. Правда спас, — ну… если опустить все подробности. — Меня, «Фаэтон»… неоднократно спасал всю команду. Если бы не он, мы бы даже до сердца моря не добрались, что уж говорить о спасении мира? Я не могу позволить ему умереть. Намджун склоняет голову к плечу, будто изучая Чонгука: — Так ты просишь за его жизнь? — Умоляю, — срывается с губ раньше, чем Чонгук успевает подумать. И кланяется. Низко, почти до самой земли, потому что… пожалуйста, просто отдайте ему Тэхёна, он сам с ним разберется, честное слово. А бедствие молчит. Страшно, что оно молчит, потому что это может вылиться в не самые приятные последствия, и его в итоге казнят, а еще казнят Чонгука, и у их истории вообще не будет никакого конца, потому что преступников даже не казнят вместе. Не то чтобы Чонгук вообще хотел, чтобы их казнили. — Хорошо. Облегченный вздох слишком отчетливо слышно в повисшей тишине. Чонгук выпрямляется. Тэхён пялится на него во все глаза, так и застыв на месте. Только кончики ушей горят, торча из-под волос, они у него немного лопоухие, и это просто нечестно, что Чонгук обращает внимание на это только сейчас. Прелесть. — Да и не то чтобы сейчас есть возможность отвезти его на Обезглавленный, — Намджун протяжно вздыхает. — Остров откинуло на самый край ладони из-за вашей Агами. Пришлось всех в срочном порядке казнить, а остальных эвакуировать. Теперь туда без риска попасть в течение и свалиться в царство мертвых не сунешься. Так что… — складывает руки в замок, подпирая ими подбородок, — под твою ответственность. До первой кражи. Поэтому постарайся больше, — к Тэхёну обращается, недобро покосившись на него, — не выкидывать имперские драгоценности в море и уж тем более не глотать их. Про убийства вообще молчу. — А просто красть, получается, можно? Твою мать… — Тэхён! — Я пошутил, — он тут же округляет глаза, вскинув руки в сдающемся жесте, — просто шутка. Я теперь вообще самый законопослушный житель, вот честно. Мне же только мир надо было унич… спасти, и все. Чонгук притягивает его к себе за шею и сдавливает. — Кланяйся и проси прощения, — цедит сквозь зубы. — Ты что несешь вообще? — А Лион и правда ублюдок! — Просто… — приходится крепко зажмуриться и просто помолиться, чтобы Намджун все-таки не отсек ему голову, — пропускай мимо ушей. Желательно все, что он говорит. Но он вроде и не злится: улыбается сидит, на Тэхёна поглядывает. Возможно, он у Намджуна вызывает ассоциации с дрессированными зверушками, коих часто можно увидеть на всяких ярмарках в Иль-Крошэ, но тех обычно заставляют кривляться, а этот сам по себе такой. Сил на него никаких нет. — Идите, — Намджун качает головой то ли осуждающе, то ли просто устало. — И не забудь «Фаэтон» от общей пристани отогнать. Через два месяца приплывет делегация из Монтосы… — голос его становится в десятки раз угрюмее. — Твое присутствие там необходимо. — Хорошо, — Чонгук кивает, — я отгоню «Фаэтон» и приеду обратно в Диору… через месяц примерно. Или мне зайти к тебе раньше? — Нет, мы пока еще разбираемся с последствиями, — Намджун явно остается довольным ответом. — Но бортовой журнал сдай. Все-таки и правда хорошо, что Чонгук не записывал туда все ужасы, которые вытворял Тэхён… — Понял, ваше величество, — бедствие еще что-то брыкается, когда Чонгук его силой тащит к дверям, просто заткнув рот ладонями. — И спасибо, — улыбается через плечо, — что доверился. Потому что сам знает, как это тяжело. Особенно тяжело, когда обманул близкий человек, а доверять все равно хочется. Слишком знакомое чувство. Этот близкий человек, стоит только дверям в тронный зал захлопнуться за спиной, получает пендаля под зад и в следующее мгновение врезается щекой в стену, не успевает даже пикнуть, когда его от этой стены отрывают за локти, чтобы развернуть и приложить потом все к этой же стене уже лопатками. — Я что тебе говорил? — Чонгук встряхивает Тэхёна за воротник. — Жить надоело? Какого хрена ты открыл свой рот?! — Прости, я был так растроган тем, что ты пытаешься прикрыть мою задницу, что не мог не вмешаться! — Ты чуть все не испортил! — Чонгук, — Тэхён вдруг стирает улыбку с лица, мягко обхватив сжимающие воротник ладони своими холодными пальцами. Переволновался, видать: всегда такие, когда нервничает. — Ты правда думаешь, что я, когда хотел разрушить сердце моря, думал, что выживу? — качает головой: — Мне плевать, казнят меня или нет, так что больше не надо так делать. Я поддержал твою ложь не ради себя. Тебе за такое могли снести голову с плеч. Да как он вообще смеет такое говорить?! Чонгук давится воздухом от возмущения, сильнее приперев Тэхёна к стенке: — Бойся. — Чего? — Тэхён недоуменно выгибает брови, прижавшись лопатками к портрету Лиона за спиной. — Умереть бойся, — возмущенно поясняет Чонгук. — Не смей так просто расставаться со своей жизнью, даже не попытавшись ее сохранить. У бедствия забавно округляются глаза, но сказать он ничего не успевает — Чонгук отталкивается от стены, сомкнув пальцы вокруг его запястья, и тянет за собой. Нечего оставаться в этих стенах, подслушает еще кто. Умереть он вздумал. Ну конечно. Прямое подтверждение всем самым страшным мыслям. Чонгук жмурится, сглатывая горькую слюну, и совсем больно стучит сердцем, выводя Тэхёна из запутанных дворцовых коридоров. Какой же он… просто невыносимый. Как скажет что-нибудь, так вся душа наизнанку выворачивается. Прям аж до мурашек по коже невыносимый, теперь снова каждый раз хочется вынести его куда-нибудь и скинуть в море акулам на съедение, а потом как-то совсем не вовремя вспоминается, что тогда станет уже настолько невыносимо, как не бывает, если рядом Тэхён. Чонгук не понимает, как вообще до этого жил, но теперь точно знает, что дальше жить будет очень сложно. Наверное, если Тэхёна у него все-таки заберут, станет настолько невыносимо, что даже на Обезглавленный будет не страшно отправиться. Шеей под лезвие. Оттого и уводит Тэхёна за собой из дворца. Перед отплытием надо обязательно сходить погулять по главной площади, авось у них найдется стеклянная клубника. Чонгук в тот раз отказался ее есть, но в этот раз... в принципе можно и попробовать. Тем более что, возможно, вместе они клубнику больше не попробуют. Мало ли куда Тэхёна занесет? Страшная мысль. — Я теперь свободный человек, — Тэхён еще напоминает, усугубляет эти мысли, сияет самодовольством. — Могу делать что захочу. — До первой кражи, ага, — Чонгук закатывает глаза. — Кто сказал, что я буду красть? — Тэхён невозмутимо срывает с имперской клумбы цветочек и заправляет себе за ухо. — Просто поеду путешествовать. В Лионии я только в больших городах был, а в других империях вообще ни разу не бывал. Ну, кроме Монтосы. В смысле «путешествовать»? Чонгук аж замирает на месте, хмуро покосившись на Тэхёна. Глупый цветок в волосах, сейчас же ему руки за порчу имперского сада отрубят. Пальцы тянутся, чтобы заправить стебель глубже, за ухо, выправить лепестки. Лазурный цвет неизвестного цветка напоминает о его некогда волшебных радужках и так глупо волнует сердце, что Чонгук отворачивается, торопливо зашагав вперед по дорожке. — Куда путешествовать?.. — небрежно интересуется. — Не знаю, — Тэхён беззаботно машет ладонью, догнав Чонгука в пару шагов. — Не приставай с такими сложными вопросами, я сам пока не решил. Куда сердце направит, туда и поплыву. Или вообще дом куплю и фермой обзаведусь, понял? То есть он даже не планирует остаться рядом?.. Чонгук прерывисто выдыхает, опустив взгляд в землю. Ну да. А как еще? Наверное, у них просто в принципе такие дороги: Чонгук же страж морей, а Тэхён — пират. Они вообще по разные стороны баррикад, никак не могут быть вместе, и все же… Бедствие жмурится лучам солнца до того довольно, что не улыбнуться не получается. Ну правильно, едва не уничтожил мир и все равно вышел сухим из воды, сменил облик, лупит теперь своими черными очами. Нос в карту теперь не засунешь, оттого он и пихает его в куст роз, понюхать хочет, потом долго всматривается в тренировочный плац для воинов, внезапно делится, что тоже на похожем тренировался, когда был в имперской страже, и просто… улыбается. — Сколько до стоянки плыть? — тянет куда-то за собой, прочь из дворца, вдоль улиц, головой по сторонам вертит. Будто ищет что-то. — Почти две недели… — с досадой бормочет Чонгук. — До сих пор не понимаю, почему у нас военно-морской флот с другой стороны острова. И не оставишь же корабль в общем порту — вдруг уведут? Да и «Фаэтон» подлатать надо, а ребятам… отдохнуть. Всем отдохнуть. Хотя они все равно сходят с корабля лишь для того, чтобы испачкать подошву землей, а потом снова спешат обратно. Наверное, и суток не пройдет, как команда разом начнет изнывать и проситься в море. Чонгук их в этом даже понимает. — Только сошел и снова в путь? — Тэхён интересуется как будто бы даже безразлично. Заводит почти за руку на главную площадь — они все-таки во всех городах одинаковые: яркие, пестрые, громкие. Столичная — особенно. — Слишком громко ты называешь задачу пригнать корабль к другой пристани «путем». — Ты понял, о чем я. Тэхён склоняется над первым попавшимся прилавком, и обрадовавшаяся дама тут же торопливо вскакивает на ноги, размахивает руками, особенно советует попробовать клубнику в стекле. Она у них тут прям самая вкусная, точно не пожалеете! Конечно Чонгук понял. Снова в путь? Ну да, а куда ему еще? У Чонгука в жизни всего одна дорога, и та — по воде. Может, не завтра, но… послезавтра? Или послепослезавтра? Скоро. На одном месте никогда не сидится. Море зовет. Оно и сейчас плещется где-то у далекой береговой линии, едва ли его шум долетает до слуха, но Чонгук его все равно чувствует. Всем сердцем чувствует. Любит потому что, как и наказали еще давно-давно, в старых улочках Пернатого. Тэхён и наказывал. Оттого и теперь все мысли только о нем — настоящее наказание. Клубника и правда сладкая, слаще, чем бывает на Хорде, но Тито обязательно бы с этим поспорил. Тэхён облизывает пальцы от сахара и улыбается глазами, пока капитан задумчиво перекатывает остатки ягодного сока на языке. И почему столь сладкая? Никогда же не любил такое. Столица шумит. Больше, чем море шумит, гудит, мелькают пестрые юбки, смешиваются в какофонию ноты всевозможных музыкальных инструментов. Тэхён останавливается поглазеть на играющего на флейте барда, чуть щурится, вслушиваясь в ее тоскливые переливы, а потом, видимо, не выдерживает этого уныния и тащит дальше. И на уже знакомой бренчалке останавливается взглядом, тоже вслушивается в игру странника, а потом с досадой бормочет, что у Чимина лучше получается. Чонгук не может с ним не согласиться. У его команды просто в целом все лучше всех получается. Возможно, капитан совсем немного предвзят. Красиво звучит совсем нежный голос собравшего у себя большую часть зевак барда, юного совсем, Чонгук бы даже сказал, подростка, но возраст не играет роли, когда в дело вступает талант, оттого и зевак настолько много. Волшебно переливаются под медленно оседающим к горизонту солнцем струны лиры, такие лазурные-лазурные, как глаза Тэхёна когда-то, как кончики качающихся на ветру косичек напевающего свою песню барда: что-то о свободе, о прощении, о доверии, разлуке. О грядущих изменениях и чем-то совсем таинственном, таком сильном-сильном, что сердце сжимается в груди. Чонгук щурится, вглядываясь в отдаленно знакомые черты, и тело охватывает странное, близкое к дурману ощущение. Будто что-то, что совсем на поверхности, но никак не получается достать, вспомнить, а Тэхён крепче стискивает свою ладонь на локте, и приходится отвлечься. Поежиться от прохладного ветра, вдруг подувшего чуть сильнее обычного, чтобы обязательно взметнуть окрашенные в лазурный косички и всколыхнуть полы зеленого плаща. Тэхён, когда Чонгук переводит взгляд, стоит расслабленный, с какой-то слабой улыбкой, немного тоскливой, будто понимающей, возможно, на песню так отзывается? А бард… совсем юный. Обычный. Таких на каждой площади в любом городе столько, что на пальцах не пересчитать. — Пойдем. И Тэхён куда-то тянет дальше. К морю, наверное, тянет, тоже такой же зависимый. Чонгук не удивится, если однажды услышит, как это бедствие снова ограбило чье-то судно и потопило в море имперскую реликвию. О, тогда его, вероятно, все-таки казнят. Теперь уже точно. От этих мыслей становится… страшно. Впрочем, как и всегда. — Ай! Тэхён влетает в кого-то, когда заворачивает за угол дома, отшатывается с шипением, выпадает из волос лазурный цветок, тут же сминаясь под оступившимися ногами, а у Чонгука перед глазами разлетается ворох карт яркими красными и черными красками, аж голова кружится. И все они рассыпаются по земле веером, капитан только недоуменно опускает взгляд на забившегося под подошву червового туза, пока Тэхён потирает лоб и бормочет под нос что-то не очень довольное. Девушка перед ними, совсем молодая, торопливо собирает карты, присев на корточки, будто немного напугано. Возможно, ее нервирует внешний вид Чонгука? Ему для встречи с Намджуном пришлось надеть свой официальный камзол. Вдруг думает, что вельможу какого-то сбила? А это так-то ее Тэхён сбил! А потом она вскидывает взгляд, и Чонгук невольно думает, что в будущем она, вероятно, немало людей сведет с ума: глаза такие… зеленые-зеленые, настоящие изумруды, широко распахиваются, удивленные, из-под косынки выбиваются смолисто-черные пряди волос, чернее ночи, а губы алые-алые, ярче червовых карт, игриво улыбающихся из собранной в ладонь колоды. — Простите меня, — приглушенно и все еще ужасно напугано, — я... — Все в порядке, — Чонгук перебивает, чуть мотнув головой. Не хочется, чтобы перед ним еще расшаркивались. Никто же не умер? Тэхёну иногда даже полезно по башке получить. — Вы не сильно ушиблись? — Нет-нет, — гадалка торопливо машет ладонями, — все в порядке, простите меня, я так спешила, что не видела, куда иду, а потом из-за угла… — Вы гадалка? — Тэхён перебивает всю эту торопливую оправдательную речь до того внезапно, что даже Чонгук хмурится. Так же хмуро глядит, как бедствие наклоняется к земле, чтобы вытащить из-под носка сапога забившегося туда в испуге червового туза. Рассматривает его. Внимательно рассматривает, вертит туда-сюда, будто даже не особо заинтересованно. — Я только учусь, — девушка смиренно кивает. — Что значит червовый туз? Теперь озадаченно хмурится. Недолго рассматривает самого Тэхёна. Прям всего, с головы до пят. — В прямом положении — высшую форму любви, глубокую привязанность, счастье, — протягивает руку, чтобы забрать карту, разглядывает ее, нежно проводя большим пальцем по большому алому сердцу ровно в центре, — в перевернутом — ложь, обиду, недоверие. Ссоры. Сердце неприятно екает. Тэхён тоже хмурится, зачем-то прицепляя свои пальцы к локтю Чонгука. — А сейчас? — машет ладонью капитану под ноги: — Он боком был. — Это выбор, — девушка пожимает плечами. — Значит, карта не может рассказать — лишь подсказать. Решать вам, полагаю. У Чонгука гулко бьется сердце в груди, пока юная гадалка торопливо прощается с ними и даже скромно улыбается, заправляя смолистую прядь волос за ухо в ответ на протянутую Тэхёном монетку. Гадалок всегда нужно баловать такими, чтобы не наслали никакой порчи. Капитан даже не пытается лезть по карманам, чтобы проверить пропавшие гины. И когда только успел стащить? Ловкость рук и сплошное мошенничество — это точно про Тэхёна. Тот, впрочем, тоже молчит, под ноги пялится вплоть до самого берега. Когда под ними начинает пересыпаться песок, кажется, проходит около полутора часов. И дошли ведь пешком, Чонгук даже не заметил, как пролетело время. Далеко у горизонта рдеет небо, загораясь яркими огненными оттенками, и прощальные лучи ласково согревают, почти поцелуй матери на ночь. Чонгук подставляет им лицо и вдыхает соленый воздух полной грудью. Жмурится. Когда жмурится, кажется, что все так хорошо-хорошо, что нет никаких последствий, что не нужно продумывать новые маршруты, думать, как быть с Тэхёном. Что сейчас его снова окликнет хриплый, но всегда родной, низкий и немного насмешливый голос: — Ну что, великий полководец, готов? Сейчас Чонгук не готов. Никуда, наверное, плыть не готов, снова отпускать Тэхёна куда-то, хоть тот и горит весь от желания посмотреть мир, а потом обязательно построить себе ферму. А он идет куда-то вперед, вдоль береговой линии, сапоги бросает подальше на песок, чтобы позволить волнам омыть стопы. Чонгук стягивает с себя стискивающий со всех сторон камзол и тоже бросает его на песок, оставаясь в одной рубахе. Глядит на короткую цепочку следов, тут же смываемых водой. Горло стискивает от какой-то неясной горечи. Снова отпускать? Тогда, в детстве, это было… не так сложно. Тогда это даже было необходимо. Им правда всегда предстоит встречаться и расставаться? Может, через десяток лет их снова столкнет волной на каком-нибудь из путей, чтобы они скрестили шпаги, подарили друг другу пару поцелуев, а потом позволили пене размыть друг друга на разные концы ладони Гигны? Страшно. — Облака красивые, — Тэхён оборачивается, довольно улыбаясь солнцу, и радужка его черных глаз под закатными лучами становится совсем приятного темно-шоколадного оттенка. Того самого, что Чонгуку довелось попробовать впервые только лет в восемнадцать. Возможно, сладкое ему и правда не очень нравится лишь потому, что у него всегда привкус горечи, напоминающий о том, что в детстве ему такое отведать не довелось. Ему многое не довелось попробовать из того, что пробовали дети обыкновенные. Счастливые. Хотя Чонгук считает себя не несчастным — запутавшимся. Снова. Как ему поступить? Что ему сделать? Снова закрыть глаза и позволить Тэхёну уйти? Его следы смоет морской волной, и потом ведь никогда не отыщешь. — Красивые, — тихо соглашается Чонгук, слабо кивнув закатному солнцу. Потому что и правда красивые: мерещится бедствие, рябью протянувшееся по небу, но ласковое, спокойное; колыханье расправленных парусов; новые маршруты, скрещенные шпаги, пески пустынь, лозы джунглей, нежность, совсем неприкрытая, до самого сердца; омывающие ноги волны; лица родных и близких со струнами бренчалки на соленых досках палубы; любовь мерещится, тяжелая, такая, какую свет не видывал, что способна как спасти мир, так и сокрушить его. Тэхён, наверное, ей так улыбается. Он особенно красивый, красивее, чем облака, чем закатные лучи и море, но совсем этого не понимает и по-доброму щурится небу, заправляя растрепанные пряди волос за уши. — Куда дальше направишься? — тяжело становится от того, как тихо и как будто печально спрашивает это Тэхён. — Не знаю, — Чонгук заставляет себя отвести взгляд. На горизонт смотрит. Так правильнее потому что. Точно ли правильнее? Можно я с тобой? — Какой капитан плавает без маршрута? Какой капитан стремится затащить на свой корабль бедствие? Чонгук усмехается этой мысли. Щурится на стремительно приближающийся корабль, паруса которого кажутся отдаленно знакомыми. Крики с этой палубы тоже кажутся… знакомыми. — Капитан! Или не кажутся. — Капита-ан! — Они угоняют твой корабль, — хмыкает Тэхён. Скорее просто на стоянку загоняют… Чонгук прикрывает глаза, тихо выдохнув. Не могли, что ли, буквально утра дождаться? Вот вечно им неймется. И куда их снова тянет? — Поплыли с нами! Мы сейчас шлюпку спустим! — Кажется, все решили за тебя, — бедствие смеется, — сказал же: только спустился на землю — и снова в путь. — А ты? — А ты хочешь со мной? Знакомый диалог. Только тогда Тэхён искренне рассмеялся, а сейчас спрашивает скорее грустно. Или с надеждой? Такой надеждой, что хочется закричать это дурацкое «да». Да-да-да, я даже ферму твою помогу построить, просто, пожалуйста, попроси меня не оставлять тебя, я не выдержу, если ты еще раз покинешь меня. — Тэхён, обувайся! Вон у него даже и не спрашивают, хочет ли он обратно на корабль. Просто перед фактом ставят. Можно Чонгук… сделает так же?.. Ему все-таки очень нужно. Кажется, уже навсегда. Что там говорила Йерин? Любовь, которую свет не видывал? И пусть не видит, Чонгук бы ее вообще никому не показал. Нечего ее кому-то видеть, когда она одна вся для этого бедствия, что лениво натягивает на стопы сапоги и оттряхивается от песка. — Куда ты пойдешь? — Сказал же, — беззаботно отмахивается Тэхён, — поплыву… куда-нибудь. Корабль надо найти. Может, на службу поступлю. Что мне еще делать? Не мир же уничтожать. Дурацкая шутка. Наверное, поэтому Тэхён так и кусает губу, опустив взгляд в ноги. Все помнит и чувствует. Возможно, это вина Чонгука, что он… не допоказал. Не дорассказал. Не сказал, что не просто «не ненавидит», а что… — Тэхён, — тот переводит взгляд, вероятно, с бросающего в море якорь «Фаэтона» на Чонгука. Вопросительно выгибает бровь. Четыре месяца назад Чонгук, наверное, даже не задумался бы перед тем, как отпустить на все четыре стороны. Разве что только о том, чтобы все-таки закинуть его обратно на Обезглавленный. Незачем преступнику разгуливать на свободе, так ведь? И правда же преступник: мир попытался уничтожить, наврал с три короба, только и делал, что лгал и убегал, разве можно ему после этого доверять? Разве можно после этого… любить? Йерин, видимо, считает, что можно. Хотя, нет, она скорее просто ставит перед фактом: будешь. И правда будет. Вот же облом. — Давай сразимся? — А? — Тэхён склоняет голову к плечу, чуть нахмурившись: — Зачем? — Если победишь, — голос Чонгука сливается с шумом набегающих на берег волн, — можешь идти куда захочешь. Как свободный человек. — А если проиграю? — Тэхён заинтересованно выгибает брови, чуть пододвинувшись. Чонгук задерживает дыхание, как перед прыжком: — Останешься со мной. Потому что, если тебе страшно попросить, это сделаю я. Ты говорил, что у тебя нет совести, но совести, на самом деле, нет у меня, потому что мне плевать. На все плевать: на мир, на людей, только, пожалуйста, живи и будь рядом. Что хочешь делай — только будь. И если тебе будет страшно, я защищу, если больно, утешу, если грустно, обниму, только не рань меня, пожалуйста. И не оставляй больше. Никогда. Умоляю. И ведь давно все было понятно, еще у сердца моря, когда с губ сорвалось самое искреннее на свете «хочу быть с тобой». Чонгук только сейчас задумывается, что тогда повел себя с собой честнее, чем весь их путь назад. С собой в первую очередь. Тэхён нападает, даже не дав согласия. Слух только улавливает лязг вытащенного из ножен клинка, и Чонгук отскакивает в сторону. Настоящая катастрофа, бедствие в человеческом обличии, катаклизм, конец света, веская причина, почему капитану вообще стоит переименовать свой корабль и просто забыть весь этот ужас. Проиграет же. Чонгук вообще его побеждать не умеет, куда ему до навыков Тэхёна? Этому же… сколько там? Шестьсот пять лет. Есть ли вообще человек, способный победить его в бою? Вряд ли. И все же Чонгук старается. Клинки сталкиваются, звенят, почти искрят под солнцем, Тэхён улыбается расслабленно, развязно, даже не запыхается. Разворачивается, уходит под рукой. Играючи машет саблей перед лицом, смеется. Тогда, в переулке, Чонгук думал, что его настигло благословение, а это было бедствие, до сих пор никак не избавится от него. — Глупо бросать вызов мне, — Тэхён скалится, отпрыгивая на пару шагов назад, — ты не победишь. — Я знаю, — Чонгук тяжело дышит. По виску неприятно стекает капля пота, солнце, хоть и закатывается за горизонт, все еще жарит, опаляет кожу лучами, и хочется просто нырнуть с головой в воду. Получается только в Тэхёна. — И в чем тогда смысл? Правда не понимает? — Это не вызов, — Чонгук тревожно вглядывается в глаза Тэхёна, невольно крепче сжав рукоять сабли, — это предложение. А выбирать тебе. И снова звенят столкнувшиеся клинки. Чонгук напирает, но этот прохвост же вечно отходит. Больше дразнит: дает замахнуться на себя, а потом со смехом уворачивается. Одни только волосы развеваются, скользя вдоль лезвия. И правда неубиваемый. И никакие радужки не нужны. Если он… если он сейчас не выбьет из рук Тэхёна оружие, то ладно. Как бы ни хотелось заорать в протест, возможно, так действительно надо. Значит, так хочет Тэхён, а он, если чего-то хочет, всегда поступит по-своему, Чонгук знает. Возможно, им просто суждено было встретиться, почти разрушить мир, потом все-таки его спасти и разойтись. Так расходятся корабли в море, и у Тэхёна его всегда был прекрасный, летящий по волнам, почти порхающий. Непотопляемый. Агами. Ее перо болтается у него на груди под рубахой, и по ночам он особенно любит разглядывать его иссиня-черные переливы под лунным светом. Или Чонгука рассматривать — тут по настроению, но в последние дни все-таки больше — Чонгука, когда совсем-совсем близко, чтобы одним воздухом, одним ритмом сердца, сплетенными руками и ногами, будто больше никаких барьеров нет. Все спали, и все-таки все равно сейчас сражаются. Наверное, у них это просто в крови. Тэхён же пират. А Чонгук — страж морей, оттого и делает из последних сил рывок вперед, вскидывает саблю. Клинок бесшумно втыкается в песок. Шумно выдыхает Тэхён. Так обычно звучит поражение, но Чонгук думает, что в их случае все-таки нет ни победы, ни поражения. Так звучит согласие. Тэхён выпускает свою саблю из ладони. Косит взгляд на замерший у своей шеи клинок, потом щурится, переведя его на тяжело дышащего Чонгука. — Что же делать? — наигранно хмурится. — Чонгук-и-ним, ты победил. И медленно растягивает на губах улыбку. Довольную такую, что не получается не улыбнуться в ответ. Чонгук блаженно прикрывает глаза, смакуя слова, и прерывисто втягивает воздух ртом. Привычно бегут мурашки по коже. Иначе и быть не может. Победил? Нет уж, скорее проиграл. Где это видано, чтобы нормальные люди радовались тому, что им поддалось бедствие и само упало в их руки? От этого обычно бегут. Просто Чонгук — навстречу. — Придется остаться со мной, — тихо заключает, шагнув вперед. Как хорошо, что Тэхён тоже — навстречу. Выбивает саблю, и как только это делает? Шагает ближе, буквально врезается, сносит собой, снова путаются руки, ноги, они буквально на виду у всей команды, беспредел, и плевать на этот беспредел. Чонгук только облегченно вдыхает солнце с вьющихся волос, крепко прижимаясь щекой к виску Тэхёна. Жмурится. Руки стискивают поперек ребер, сильнее, ближе, вот бы в сердце его засунуть, чтобы больше никогда ни убежать, ни убиться не пытался, и так хорошо-хорошо в мыслях. Какая разница, как правильнее или неправильнее? Тэхён — сам по себе ошибка, неправильный с головы до пят, с ним рядом вообще все теряет значение, особенно всякие морали и законы. На все наплевать, когда снова близко-близко, что можно рассмотреть ровную линию ресниц, блики в глазах, родинки. У Тэхёна снова тонет в зрачке радужка, на губах улыбка, хитрая, но смягчающаяся буквально с каждым гулким ударом сердца. За спиной, кажется, Рю, явно пораженный победой капитана, истошно вопит, что по этому поводу точно надо напиться. Шумно плещется море, набегая волнами на берег, ветер треплет волосы, а бедствие переводит взгляд на закат у далекой линии горизонта и щурится: — Вэй упал в воду, — бормочет. Чонгук тоже переводит туда взгляд. На Вэя переводит, его как раз Хосок за лодыжку вытаскивает из воды, бросив весла так резко, что Чимин подрывается их ловить до того, как они свалились бы в воду. Лодка резко покачивается из-за сместившегося центра тяжести и переворачивается. Что за несуразная у него команда?.. Всего несколько часов без капитана, и уже утопили шлюпку. И ведь Чонгук еще одного такого же несуразного теперь на борт затащить пытается. Чтоб жизнь медом не казалась, видимо. — М-да. Оба усмехаются. «Фаэтон» гордо расправляет паруса, озолоченный лучами закатного солнца, вальяжно качается на волнах, капитана ждет, чтобы снова в путь, снова по опасностям, сквозь шторма, бури и воронки. Возможно, на самое дно. Но даже если на самое дно, нестрашно. Не сейчас — сейчас хорошо. Спокойно. Свободно. Особенно когда в руках бедствие, которое никуда деваться не собирается. Только если по трюмам прятаться? О, с него станется. Чонгук, возможно, тоже хотел бы уметь читать и мысли, и намерения людей, но ему о таких дарах только мечтать, а он ведь все равно пытается что-то там разглядеть: прячет румянец на щеках в своих ладонях, мягко скользит подушечками больших пальцев по скулам, заглядывая Тэхёну в глаза. Марэ его знает, что у него там в голове творится. А сейчас он и вовсе прячет взгляд, жмурится, выдыхая через рот. Ну и не надо, Чонгук почему-то все равно не сомневается. Плевать на эти мысли и намерения, у бедствия слишком громкое сердце, чтобы думать о чем-то другом. — Долго вы там обжиматься будете?! О, кажется, перевернули обратно шлюпку. У Тэхёна дергается уголок губ в слабой улыбке, Чонгук ее зеркалит, а потом сам жмурится, чтобы поймать уже наконец дыхание, спутаться душами, взглядами. Ладони дрожат, когда оглаживают вспыхнувшие щеки, скулы, совсем нежно, когда вплетаются в волосы, чтобы еще ближе, еще-еще, губы шепчут что-то едва уловимое, ласковое, совсем тихие откровения, шепотом, но из самого сердца, что-то о «конечно», «останусь», «с тобой», «никогда», «не оставлю», «прости» — все в кучу, еще совсем много уже даже неважных, мягко скользят поцелуи по коже, пальцы впитывают жар, а у Тэхёна слезится взгляд и едва хватает дыхания, чтобы выдавить: — Чонгук, я... Все это глупое, неважное и второстепенное. Словам Тэхёна вообще верить нельзя, этот урок Чонгук давно усвоил. Сердце надо слушать, его, свое — оно никогда не лжет. И глаза тоже. Они у Тэхёна черные-черные, как ночь, только темнее, невероятно красивые. Почти волшебные. — Тс, — шепотом по губам. У самого дыхания не хватает. — Я тоже. Тебя. В тебе. Для тебя. С тобой. Неважно что. Важно, что сильнее, чем кто-либо на свете, и сила которой способна как спасти мир, так и сокрушить его. Ну и пусть рушится. Ну и плевать. Хотя Тэхён все равно спасет его. Низвергнет в бездну, потом достанет из нее, снова прильнет к губам, чтобы попытаться сокрушить уже капитана. Он же бедствие самое настоящее. У Чонгука оно свое, личное, оттого и другие катастрофы не имеют абсолютно никакого значения. А мир и подавно. Только Тэхён и его мягкий смеющийся шепот: — В путь? У него шальной взгляд, потерянный контур губ и самая довольная на свете улыбка. Чонгук стукается о его лоб своим и сам улыбается. Тэхёну улыбается, этому дурацкому чувству в груди, такому сильному-сильному, свет такого еще точно никогда не видывал, а боги, наверное, и подавно. Только одним им можно сокрушить мир, можно спасти, а можно просто надуть паруса и двинуть корабль вперед. Тот самый корабль, что навевает страх на каждого, кто не Ким Тэхён, пирата на ладони Гигны, тот самый, на котором нет счастливых, но есть ищущие счастье, тот самый, что золотисто сияет в лучах солнца, гордо расправив паруса, штурвал которого напряженно замер в опытных руках штурмана и только и ждет отмашки, чтобы вновь отправить судно рассекать моря и сторожить волны одной большой несуразной, непобедимой командой со страшным капитаном и его личным бедствием, необратимым, беспокойным. С таким если и на дно, то только вместе. Всегда вместе. Теперь уж точно, и неважно, что с этим бедствием море пророчит лишь бури, штормы, воронки, сражения и конец света. — В путь. Главное, что карты — любовь.