Заметки белыми перьями

«...мечты сбываются не для мечтателя, а для того, кем он когда-нибудь станет»

Макс Фрай, «Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 3»

***

В сказку про героя Райлан ни на йоту не верит. Избранных не бывает, бывают только люди более или менее способные – а он в своих талантах самый обычный. Точно такой же, как миллиарды других. Выше головы не прыгнешь. А ангел наивный, ангел доверчивый, ангел верит в чудеса – впрочем, ему положено, наверное. И Райлану почему-то жаль его разубеждать. Ангел напоминает кого-то знакомого, но хорошо и крепко забытого.

***

Кажется, будто нечто в последние дни идет не так, но никак не удается понять, ухватить ускользающую догадку, логическую цепочку, которая бы все расставила по своим местам. Может быть, дело в стакане, с незапамятных времен занимающем свое почетное место около изголовья кровати, который Райлан вечно забывал наполнять на утро – а теперь свежая вода из фильтра, единственное, что может оживить иссохшее за ночь горло, чудесным образом оказывается в нем каждый раз, едва он продирает глаза. Может быть, напротив, подсознание озадачено появившейся привычкой машинально разливать вечерний чай в две чашки вместо одной; впрочем, пока Райлан спит, уже остывший чай успевает куда-то пропасть (предположительно, в канализацию), а кружка – вымыться и заботливо убраться на свою полку. А может быть, странное чувство продиктовано и менее сложными причинами – например, дыханием весны, ощущающимся все явственней несмотря на слабые протесты календаря. Райлан выглядывает в окно, щурясь от яркого света, и после придирчивого изучения прохожих внизу достаёт из шкафа потрёпанную джинсовую куртку с тёплым мехом внутри; серый зимний пуховик торжественно занимает ее прежнее место – приятное разнообразие, практически перестановка мебели. Лужи на дороге, ещё вчера покрытые ледяной корочкой, сегодня служат бесплатной поилкой птицам, дуреющим с такой радости и чирикающим без перебоя. Прохладный утренний воздух на контрасте с начинающим согревать землю солнцем неожиданно находит отклик в сердце, и Райлан – впервые за год – обнаруживает, что искренне наслаждается быстрой прогулкой до метро, причем настолько, что спускаться туда уже совсем не хочется. Не хочется, но, наверное, надо, думает он с сожалением, останавливаясь в паре метров от уходящих под землю ступеней. – Надо, – повторяет негромко, словно звук собственного голоса может сделать это слово убедительней. Конечно же, ангел решает, что это самый подходящий момент вставить свои пять копеек. Райлан уныло смотрит на катящийся в его сторону огрызок детского мелка, а настроение стремительно портится. Какую нотацию ему прочитают на этот раз? «З а ч е м», царапает мел по асфальту и останавливается. Зачем – что? Зачем надо, с удивлением понимает Райлан, и медленно, задним числом до него доходит, что́ всё-таки поменялось. – Мне нужно учиться, – пытается он возразить, скорее следуя их традиции спорить друг с другом, чем всерьез. Да, но зачем. – Так правильно. Слово неподвижно белеет на асфальте. Зачем делать то, что я не хочу? Как глупо. С самого начала он спорил с собственным отражением.

***

Райлану семь, и он любит собак, рисовать и весь мир, потому что все вокруг – прекрасное и неизведанное, волшебное и захватывающее, – только и ждет, чтобы он его обнаружил. Райлану семь, и человек-паук и черепашки ниндзя кажутся даже немного реальнее, чем учительница в школе, с которой его познакомила мама первого сентября. Райлану семь, и сестренка восхищенно смотрит на него снизу вверх, а он светится от гордости, чувствуя себя самым крутым старшим братом на свете, придумывая для нее новые и новые игры в пиратов, космонавтов, магов и рыцарей. На вопрос о том, кем он хочет стать, когда вырастет, Райлан отвечает уверенно: «Я стану великим героем». Что же с ним случилось потом?..

***

Райлан взбегает по лестнице вверх, перескакивая через одну ступень, задыхаясь, распахивает входную дверь и швыряет сумку на пол к стене, не разуваясь, бросается в комнату к старому комоду, открывая один ящик за другим и пробегаясь глазами по собиравшемуся в них годами барахлу. Жестянка со швейными принадлежностями, ржавые гвозди, коробка, набитая засохшими маркерами и ручками, ворох разномастных проводов неизвестного назначения, пачка медицинских масок, стопка документов, уже давно никому ни для чего не нужных. Набор детской гуаши. Сойдет. Вновь вырваться на улицу из душного темного дома в такой день ощущается глотком чистой жизни, ударяющей в голову хуже любого алкоголя, словно проходящий мимо некто всемогущий случайно пролил ее, искрящуюся, из своего пиршественного бокала, а она не стекла на землю, не впиталась, так и повисла в воздухе поющей, кричащей, смеющейся истиной. Зов города, его переулков и домов, перекрестков и дорог никогда не был так четок и ясен. Райлан не то идет, не то летит, не выбирая пути и сворачивая практически вслепую, ведомый чем-то живым и дышащим, чем-то бо́льшим, нежели он сам. Первая стена оказывается бледно-желтой, широкой, шершавой и прохладной наощупь, вторая – грубой кирпичной кладкой с цементными прожилками, третья – покрытой гладкой зеркальной плиткой, в которой почему-то отражается то проезжающий мимо дребезжащий трамвай, то небо с яркими созвездиями и слетающими вниз метеорами, то стайки рыб, снующие между кораллов в накрывшем с ног до головы планету море. Райлан открывает баночки с густой краской и обмакивает в нее пальцы, становясь и кистью, и художником, и палитрой, оставляет на стенах быстрые росчерки и плавные линии, рисует пушистого ретривера с небесно-голубой шерстью, в нетерпении встающего на задние лапы, цветущую и одновременно плодоносящую в середине марта яблоню с налившимися золотом молодильными яблоками, ласточек в строгом черно-белом оперении, оборачивающихся легкомысленными радужными драконами с длинными-длинными хвостами, сворачивающимися в завитки, и задыхается, задыхается, хотя вдыхает ласковый весенний ветер так глубоко, словно легкие вмещают в себя пару небольших вселенных. Никто и ничто не мешает, не может помешать, словно перестает существовать все, кроме стен, красок и чьего-то счастливого смеха, звенящего в голове. Сам Райлан перестает существовать и не существует очень долго, вечностей шесть или пять, пока не натыкается вдруг на себя в чужом дворе среди высоких стен, таких невероятно прекрасных и маняще пустых, и первые секунды искренне, чуть разочарованно недоумевает, что именно вдруг вытащило его сюда из небытия. А потом нетерпеливый пушистый ретривер, вбежавший вслед за Райланом в арку между домов, опускается с задних лап и делает несколько оборотов вокруг себя, как волчок, в погоней за небесно-голубым хвостом. Живот скручивает холодным страхом.