Когда грешник вхож на землю праведную

      – Что вы ему рассказали?       Одри стояла «на ковре» перед начальником, но тот на неё не обращал внимания. Микаэль с заведёнными за спину руками смотрел в окно на клятый сад, на который сам себе обещал больше не смотреть. Какая только в этом была разница – он себе вообще много чего обещал, но с таким же рвением ничего не выполнил. Возможно, даже хуже: сделал всё наоборот.       Последние пару дней, – а сутки после его увлекательного похода в церковь он совсем не показывался из кабинета, – Микаэль занимался всем тем, что могло принести делу наибольшую пользу. Он сосредотачивал поиски на новом безопасном месте для копья, параллельно искал какую-то информацию для начальства и тщательно игнорировал то, что натворил. Микаэлю казалось, что если он нырнёт в работу и разберётся со всем тем, что нависло над ними странными воскресшими мертвецами и невидимым, но ощущаемым присутствием того, кто был за это ответственен, то обязательно сможет загладить свой проступок. Да что уж прибедняться – то, чему он позволил случиться, было грехом.       Микаэль не склонен к очарованиям и жалости – это он раньше так думал. Теперь же, когда в нём пробудилась человеческая слабость, мужчина начал сомневаться в том, кем на самом деле является, и самым логичным решением из этой круговерти неприятных мыслей стало то, что он всегда делал лучше всего. Выполнять и раздавать приказы. Служить и работать. Это те вещи, которые всегда были его частью – были предназначением и смыслом существования.       Когда он вернулся к работе, почувствовал только то, как ранее идеально подходившие друг под друга шестерёнки теперь стачивались и находили на соседние из-за того, что некоторые из них стали совсем другой формы и размера. Тогда-то Микаэль и понял, что его грех не просто непростителен – он губителен. Случившееся рушило в нём основы и взамен им, насильно раздвигая с хрустом рёбра, всовывало нечто инородное, чего там быть никак не могло и не может. Микаэль был наполовину пуст и наполовину заполнен чем-то ужасно грязным и неуместным, словно тот самый стакан, о котором размышляют уже не первый десяток веков. И директору хорошо известно, чем всё это заканчивалось – одним большим ничем, потому что смысл этой заурядной околофилософской загадки заключался в том, что все думают по-разному. Это означало, что никаких явных ответов, как на приёме у врача, он не получит. Никто ему не скажет, сколько ему осталось или о том, что всё, может быть, обойдётся.              Работа шла со скрипом, и её ход только усугубляли воспоминания. Ощущения. Микаэль, несмотря на своё вечное существование, никогда не окружал себя близкими связями и всегда держался на контролируемом расстоянии. В его жизни были только люди и существа, которым он служил и которые служили ему. Так гораздо проще для упорядочивания: нет эмоциональной связи – нет проблем с продуктивностью. Он любил лишь однажды и продолжает теплить эту любовь до сих пор, но… Но это было давно.       Подпустить к себе кого-то из другого мира Микаэль решился только с Одри – эта девушка показалась ему достойной его доверия и правды. Она была сильной и преданной, готовой к любым задачам и трудностям во благо общего дела. Так какого чёрта, думает Микаэль, Одри допустила нечто подобное?       – Я не рассказала ему того, что он не знал, – спокойно отвечает девушка, но в её голосе слышатся стальные нотки. – Вы сделали это первым.       Услышав ответ, директор против воли хмурится и бросает из-за плеча:       – О чём вы?       Микаэль чувствует, как за его спиной напряжённо замерли.       – Малек сказал мне, что ему всё известно. Что вы ему всё рассказали. Я просто поделилась своими чувствами после…после произошедшего в деревне.       Мужчина резко разворачивается, чем заставляет застывшую посреди кабинета Одри вздрогнуть. Он пригвоздил её холодным взглядом к полу ещё сильнее, когда потребовал:       – Рассказывайте. Всё.       Одри выдерживает его взгляд, но, в конце концов, всё равно стыдливо отводит глаза к книжным стеллажам, на которых не скопилось ни одной пылинки. В этот момент она прекрасно поняла что сделала, – но вот какую цепочку событий, последовавшую за её словами, запустила, – это, к счастью, осталось для неё недоступным.       Она подробно пересказала разговор с Малеком, завязавшийся между ними после лекции. С каждым её словом Микаэль мрачнел ещё больше, и так же сильно в нём крепла злость на самого себя. Этот мужчина всегда был проблемой, стал ею с самого первого взгляда, уроненного на него вскользь. Малек вообще не должен был на него смотреть – его глаза были прикованы к Одри и к тому, как плавно, но не совсем виртуозно, девушка кружилась в танце. Просто какая-то нелепость, дурацкий вызов непонятно чьей гордости – и Микаэль уже на краю пропасти. Ему-то, в целом, она никак не угрожает, ведь те, кто имеют за спиной крылья, с лёгкостью могут спастись. Но вопрос был в другом: хотел ли Микаэль своего спасения?       Пересказ Одри унизил его, заставил почувствовать себя глупцом и почему-то жестоко обманутым. На что он только надеялся? Зачем вообще допустил до себя надежду? Ему было достаточно одного предательства, чтобы понять, каких людей ему стоит избегать – бесстрашных перед любой авантюрой и сверх нормы уверенных в себе. Но Микаэля всегда тянуло именно к таким – к тем, кто обязательно приведут его к гибели. Так было с Наумом. Так случилось с Малеком.       С другой стороны, с самой трезвой и реальной, Микаэль мог всего этого избежать – даже здесь психиатр оказался прав. Ему требовалось потратить всего лишь чуть больше времени на подсчёт всех переменных и учесть, что подозрительный Малек Синнер, проникнувший в «Астрею» как лис в курятник, спокойно может принести им проблемы. Но ведь Микаэль был слишком горд, чтобы допустить до себя такую безумную мысль, что какой-то смертный сумеет его обойти. Что какой-то смертный будет возвышаться над ним, а Микаэль – смотреть на него так, словно ничего удивительнее в жизни не видел. Не закралось ни единой мысли, что архангела станет брать мелкая дрожь от поцелуя с этим земным дьяволом, и тем более он совершенно не подозревал, что будет чувствовать тот на своих губах ещё спустя несколько дней.       Это была какая-то необъяснимая вещь, почти мистическая, но только ещё хуже. Мистику можно было принять как за то, что существует за гранью привычного понимания – в этом её смысл и прелесть. Но то, что испытывал Микаэль, когда его рот сминали в ужасно яростном и жадном поцелуе, больше похожем на то, чтобы съесть его целиком, – было тем, о чём больно подумать даже на секунду. Не говоря уже о том, чтобы всерьёз задумываться и искать в этом какую-то логику. Здесь не было места ни тому, ни другому. Микаэль проиграл, и Малек обрёл над ним власть.       У него был шанс оставить этого мужчину – их проблему и его слабость – умирать. На какое-то время Микаэль даже завис и тупо пялился на то, как мужчина истекает кровью, которую сам же пустил. Он просто не мог поверить, что этот псих способен пойти на такое. Синнер был готов убить себя ради разоблачения Микаэля.       Нет, он точно не в себе – отрава с каждым днём выжирала в нём разум, клетку за клеткой, потому что директор почти может допустить до себя то, что выходка Малека была завораживающей. Микаэль понимал, что сделанное было для него и только для него. Когда Синнер резал себя, в его совершенно спокойных глазах читалось смирение с собственной смертью. Малек не боялся её и был готов принять, если Микаэль ту возжелает. Это было слишком умно, чтобы не восхититься: Синнер отдавал в руки архангела самое ценное, что у него было, и взамен брал то же самое у мужчины. Малек забрал его суть – вот что с ним было. Микаэль себе уже не принадлежал, по крайней мере, не полностью. Какая-то часть архангела осталась там, оброненная на полу церкви сатанистов, когда он ловил на своей коже горячие поцелуи.       Ни с кем из небожителей не приключалось ситуации хуже. Если об этом узнают – его могут лишить чина и привилегий. Микаэль даже не хочет думать о том, в какое гиблое место его сошлют, лишь бы не наблюдать в своём незапятнанном царстве такого порочного существа. И он бы принял это. Он бы сделал с собой то же самое.       Но всё-таки Микаэль не человек. И именно потому, что в нём больше от божественного, под конец рассказа Одри архангел начал возвращаться к своей выдержке и холодному рассудку. Когда же девушка закончила, Микаэль был почти собой.       – Он вас обманул, – бесстрастно произносит директор, – а вы слепо ему доверились.       «Как и я»       Одри выглядела измученной и какой-то печальной, её лицо за последние недели осунулось, а взгляд стал блеклым, словно что-то в ней надломилось. Микаэлю почему-то показалось, что, глядя на неё, он смотрит в зеркало собственных ощущений.       – Я поняла это слишком поздно, – тихо говорит она. – Простите меня, Микаэль. Я предала ваше доверие.       Возможно, так оно и было – возможно, Одри действительно стала отправной точкой к тому, что с ним произошло. Но Микаэль всё равно зол только на себя.       – Я готова к любым последствиям. К тому, что вы можете меня уволить и…       Чужой поток самоуничижения архангел прерывает спокойным, но твёрдым голосом:       – Хватит, Одри. Я не стану применять к вам никакие формы наказаний.       Девушка несмело поднимает на него взгляд и смотрит с непониманием и слабой надеждой.       – Правда? Но я же…всё рассказала Малеку. Он знает, кто вы и кто остальные.       – Скажите, Одри, – проигнорировав очевидное, сказал Микаэль и сел за свой стол, – вы рассказали Малеку, потому что доверяете ему?       От неожиданного вопроса девушка стушевалась. Она нервно теребила кружевной край своей кофточки и явно боролась с правдой. Микаэлю ни к чему слова – он видит всё сам, поэтому решает облегчить ей задачу:       – Вы доверяете. Его ложь не стала для вас толчком к откровениям, лишь дополнительной уверенностью. Вы поделились с ним своими чувствами и страхами только потому, что считали Малека другом. За это вас винить нельзя.       – Но он обманул меня… – со вздохом говорит Одри так, будто только сейчас начала осознавать чужое предательство. Потом её лицо вдруг серьёзнеет и девушка хмурится. – Ещё и так жестоко. Позвать на лекцию, тема которой меня обязательно заденет. И Малек знал об этом, всё продумал.       – А когда вы стали уязвимы, – продолжил за неё Микаэль, – он нанёс удар. Этот человек работает с людской психикой, ему прекрасно известны все рычаги давления. Ваш он знал лучше всего.       – Но Малек врач! – возмутилась Одри. – Как он может позволить себе действовать таким гнусным образом? Если ему ничего не стоит провернуть подобное со своим другом, коллегой, то его ничего не остановит и перед беззащитными пациентами.       Более того, думает Микаэль, Малеку это приносит удовольствие. Он болен, и я, кажется, болен тоже, раз отдался его воле.       Ничего из этого мужчина вслух не произносит – Микаэль не успевает сказать даже то, что планировал, как дверь нагло распахивается и на её пороге появляется растрёпанный Давид.       – Микаэль! – запыхавшись, восклицает он. Его взгляд натыкается на Одри, и демон делает над собой усилие и криво улыбается: – Привет, ведьмочка. – Давид снова смотрит на начальника. – Сомнус и Фурий в бешенстве. В основном, конечно, Фурий, но…       – Что произошло? – прерывает его Микаэль и встаёт из-за стола.       – Рафаил… У него снова мигрени, – Давид болезненно морщится. – Сомнус залез ему в голову, пока тот спал, и…       Дослушивать архангел не стал. Он молниеносно обогнул стол, застывшую в непонимании Одри, отпихнул от дверного косяка демона и почти выбежал в коридор. Кажется, это действительно был его конец, но Микаэль всё равно двигался к нему навстречу.

***

      Как этот людской мир всё же нестабилен. Вроде бы только твоё слово имело вес, другие внимали ему и пытались не упустить и слога, но через мгновение ты становишься тем, об чью голову набатом ударяются чужие громоподобные изречения. Роли меняются за секунду, словно это всё театральная постановка: сегодня ты играешь короля, а завтра – шута. Через неделю ты будешь слугой, а через месяц богом.       Всего полчаса назад Одри стояла в его кабинете, отчитываясь перед ним за свою ошибку, но сейчас на ковре оказался сам Микаэль. В центральном зале собрались трое: Фурий, стоявший рядом с развалившемся на диване Сомнусом, распространял ярость по всему помещению, а Рафаил сиротливо устроился рядом со своим роялем и старался не пересекаться с начальниками взглядом. Микаэль был четвёртым и главной причиной этой сходки: он не жался по углам, как ангел, не строил вид, что ему это всё осточертело, как Сомнус, и ни на кого не нападал, как Фурий. Директор просто стоял посередине зала в своей будничной позе и играл отведённую ему роль.       Выслушать, ответить, спросить, повторить действия.       Фурий рвал и метал, тратя на него все свои голосовые небожительские связки только для того, чтобы показать Микаэлю, как тот облажался. Но мужчина и так это знал – на сегодня пересказов ему хватило от Одри, которая наверняка, как и остальные жители «Астреи», тихонько подслушивала за двустворчатыми дверьми. Часть, где на него сыплются угрозы и обвинения в халатности, Микаэль проигнорировал тоже. Он включается в гневный монолог Фурия только тогда, когда тот снова попытался задеть Одри.       – Она здесь ни при чём, – отрезает Микаэль.                   После его слов повисла звенящая тишина: Рафаил мученически прикрыл глаза, желая отгородиться от происходящего, Сомнус соизволил привстать на локте и глянуть на архангела, словно впервые его заметил, а Фурий и вовсе замер – только его огромные ноздри, пышущие жаром и неприязнью, выдавали в нём движение.       – То есть ты хочешь сказать нам, Микаэль, – сквозь зубы проговаривает тот, – что эта смертная девка никак не связана с другим смертным, которому по счастливой случайности стало известно о нашей природе? Ты делаешь из меня идиота намеренно или совсем потерял рассудок?!       На чужой ор архангел не повёл и бровью.       – Малек Синнер сам догадался, кто мы такие, – ровно говорит Микаэль и почти верит в свои слова. – Если вам нужен виновный, то он перед вами.       Неожиданно Сомнус, окончательно приняв вертикальное положение, громко смеётся, отчего его вытянутое и почти мертвецкое лицо искажает некрасивый оскал. Микаэль чувствует себя в жалкой пьесе ещё явственнее.       – Ты и так виновен, Микаэль, – продолжая скалиться, говорит начальник, но вот его глаза остаются такими же неживыми. – Вся ответственность за утечку информации лежит только на тебе. Расскажи нам лучше вот что: кто этот гениальный смертный, который оказался способен рассмотреть в тебе небожителя?       Краем глаза директор видит, что на словах Сомнуса Рафаил горбится и совсем опускает голову к полу. Чувствует свою вину, прямо как Одри. Но это просто нелепо: по сравнению с девушкой, парень не сделал ничего дурного. Как можно быть ответственным за то, что в твою голову без спроса влезают?       Микаэль равнодушно бросает:       – Мой информатор.       Фурий уже открывает рот, чтобы снова проорать что-то нелицеприятное, но взмахом своих неестественно длинных пальцев Сомнус его останавливает.       – Информатор? – прищуривается он. – И о чём же он тебя информирует?       – Этот человек – коллекционер. Он вхож в различные элитарные общества и может узнать о любом антиквариате. На одном из таких сборищ мы и познакомились, и Малек согласился найти нам информацию, связанную со знаком зверя. Помимо этого, он, как и Одри, практикующий психиатр…       –…а ещё юрист, владелец отеля и просто хороший человек. Господа, добрый день.       Все присутствующие в зале повернули головы к выходу. Там, на его пороге, стоял Малек Синнер. Одна его рука извечно покоилась в кармане брюк, вторая почему-то держала небольшую поездную сумку, а на его губах красовалась лёгкая ухмылка. Он выглядел так, словно ему здесь было самое место – его нисколько не волновали потерянные взгляды небожителей. Микаэль, повернувшийся к нему позже всех, даже подумал, что Синнеру приятно чужое смятение. Ну, ещё бы: обычный человек сумел удивить бессмертных. Ему захотелось истерически засмеяться, но он просто продолжал смотреть на профессора.       – Кто вы такой? – пробасил Фурий, не сводя своих чёрных глаз с мужчины.       Малек в чужом вопросе никакой угрозы не услышал или же сделал вид: он преспокойно прошёл в зал.       – Ну, как же, – расплывается в добродушной улыбке он. – Я тот, по ком весь этот сыр-бор. Малек Синнер, прошу вас.       Неожиданно Малек протягивает какие-то бумаги Сомнусу. Тот, сначала скептически глянув на них, а потом на мужчину, всё же принимает их с некоторой брезгливостью. Синнер, заметив чужую осторожность, лишь слабо ухмыляется.       – Что это? – пролистывая худую стопку, спросил начальник.       – То, что сверху – список имён тех, кто интересовался зверем, – поясняет Малек. Он поставил сумку на пол и убрал руки в карманы. – А под ним моё резюме.       Микаэль, до этого выпавший из реальности, выгибает бровь и смотрит на хищный профиль профессора. Тот на него даже ни разу не взглянул, и вообще тщательно делал вид, что директора здесь нет. Микаэль не знал, как к этому относиться: к тому, что этот человек вообще задумал, как здесь оказался и почему он на него, чёрт возьми, совсем не смотрит, хотя должно быть наоборот?!       – Резюме? – удивлённо хмыкает Сомнус, передавая лист за листом растерявшему всякий пыл Фурию. – Для чего оно?       – А для чего ещё нужны резюме? Устраиваться на работу.       Все вновь обратили глаза на профессора: тот как стоял со всей невозмутимостью, так и стоит. Микаэль же хотел провалиться под землю, в саму преисподнюю, лишь бы не участвовать в том, что устраивал здесь Синнер.       – Объяснитесь, – потребовал Фурий.       – По-моему, я в объяснениях не нуждаюсь, – слабо улыбнулся Малек и пожал плечами. – Ваш коллега и так достаточно рассказал о моих преимуществах. Если нужны подтверждения моей исключительности, тоже можете спросить его. Нужны вещественные доказательства – просмотрите бумаги. Я могу добыть любую информацию и сэкономить вам время. Я уже это сделал.       Ну, уж нет, думает Микаэль, этого не будет.       Будто почувствовав чужое неодобрение, Малек повернул к нему голову, и архангела словно кипятком ошпарило. По всему его телу пробежала знакомая волна, схожая с той, когда он собственноручно возвращал Синнеру жизнь. Малек смотрел на него смеющимися глазами, но то лишь было прикрытие. На самом деле он смотрел с заверением и обещанием, что всё исправит. Микаэля это возмутило ещё больше: кем тот себя возомнил, раз допустил до себя мысль, что директору нужна какая-либо помощь? Да и от кого – от лгуна, манипулятора и психа?       Синнер прекрасно считал каждое слово, мысленно брошенное в него Микаэлем, и он совершенно бесстыдно ему подмигнул.       Неисправимый нахал.       – Как самоуверенно, – прошелестел в своей змеиной манере Сомнус. Он не прочитал ни одной строчки из того, что ему дал Малек. – Вы действительно считаете, что нужны нам? Обычный смертный?       Профессору чужие слова неожиданно понравились: он отворачивается от Микаэля и широко улыбается.       – Думаете, это я так решил?       Сомнус выжидающе поднял брови. Малек же снова смотрит на директора и говорит ему прямо в глаза:       – Я нужен Микаэлю.       У Микаэля замерло сердце, словно кто-то столкнул его с утёса, на краю которого он умудрялся крепко стоять. Теперь же мужчина оказался в свободном падении – смерть неминуема, если он не придумает, как спастись. Микаэль знает только один способ, но применять его не станет. Он выбирает отвечать за свои поступки.       До него слабо, словно ветер действительно притуплял слух, доносится ядовитый голос Сомнуса:       – Неужели? Микаэль, это правда так?       Нет, думает он, я никогда не упаду. Я буду лететь с этого обрыва бесконечно и никогда не найду покой. Возможно, только могу приблизить свою смерть.       Он делает именно это, когда не своим голосом отвечает:       – Правда.              Лицо Сомнуса трогает издевательская усмешка – ему было явно по вкусу наблюдать за тем, как директора загнали в угол. Фурий рядом с ним скрестил руки на груди и поочередно смотрел то на Микаэля, то на Малека, который архангела опять не замечал. Не посмотрел даже после его слов. Только один Рафаил, который всю эту сюрреалистическую сцену наблюдал из-за ширмы своих тёмных волос, понимал, что сейчас по-настоящему происходит. Необратимое и ужасное. Все они стали свидетелями падения архангела.       – Что ж, – после затянувшейся паузы говорит Сомнус. – Если вы так ценны и необходимы нашему дражайшему Микаэлю, что тот аж вслух это подтверждает, докажите на деле свою пригодность.       Малек без интереса спрашивает:       – Что мне нужно сделать?       Сомнус и Фурий как-то нехорошо переглянулись, после чего на широком лице здоровяка отобразилась многозначительная ухмылка. Микаэль сразу понял, что они обречены.       – Стало известно о некой секте, которая набирает значительную популярность, – говорит Фурий. – Завербовано уже больше полусотни людей. Разберитесь с этим.       – Что, в одиночку? – скептически хмыкает Малек.       – Ну, вы же так хороши, почему бы и не в одиночку? – оскалился Сомнус. – Ещё и психиатр, явно работали с бывшими завербованными. Одна Одри чего стоит.       Синнер слабо улыбается и кивает.       – Вы правы. Хорошо, я узнаю, в чём обстоит дело.       Сомнус хлопнул в ладоши.       – Ну и чудно!       С ним Микаэль был категорически не согласен, и, пока все действительно не разошлись по своим делам, он говорит:       – Если там не поклоняются зверю, то не вижу смысла туда отправляться.       Фурий недобро сверкнул глазами и твёрдо отрезал:       – Главное, что смысл вижу я.       Уголки губ Микаэля нервно дёрнулись в усмешке, и без внимания это не осталось – начальники вновь наточили свои взгляды и направили их прямо на архангела.              Всю ситуацию вновь разрядил Малек.       – Думаю, со мной нужно кого-нибудь отправить. Вдруг я опять узнаю, что-то…интригующее.       – Отличная идея, – наклонил свою белую голову Сомнус и заглянул в холодные глаза директора. – Микаэль отправится с тобой.       Архангел нисколько не удивлён.       – Как пожелаете, – апатично сказал он и, обратившись к Малеку, приказал: – Ко мне в кабинет.       Не оборачиваясь, Микаэль быстрым шагом направился к выходу.       Как только он раскрыл высокие двери зала, астрейцы, расположившиеся по двум сторонам от них, резко отскочили и замерли, словно на них направили ослепительные прожекторы. Только один Кассиэль лишь дёрнулся и быстро состроил вид, что ему ничуть не стыдно. Директор смерил их уничижительным взглядом, задержал тот на Одри, и, не сказав никому ни слова, двинулся дальше, к своему кабинету. За его спиной последовали знакомые шаги.       Малек не успел закрыть за собой дверь, как тут же оказался в неё впечатан неожиданно сильным толчком. Он поднял руки в сдающемся жесте и с ухмылкой глянул на Микаэля, чья ладонь давила на его грудь и не давала сдвинуться с места.       – Твоя благодарность весьма… своеобразна, – хмыкает Синнер.       – Благодарность? – шипит ему в лицо Микаэль. Его глаза настолько холодные, что у профессора скоро пойдут мурашки. – За что я должен быть благодарен?       Тяжёлая рука начинала Синнера напрягать: он красноречиво глянул сначала на неё, а потом на мужчину. Это подействовало как нужно, потому что почти сразу же Микаэль отдёрнул от него ладонь, словно ошпарившись.       Показательно поправив полы жилета, Синнер самостоятельно откидывается на дверь и запрокидывает голову:       – За то, что спас тебя от выговора, или что тебе там угрожало.       Микаэль, кажется, его даже не слушал, потому что почти сразу он потребовал другое:       – Как ты здесь оказался?       Малек хочет сказать очередную колкую глупость, но директор видит и пресекает это сразу же своим взглядом. Профессор тихо усмехается и, наклонив голову, риторически интересуется:       – А меня много кто ждёт в этом доме?       Ну, конечно.       Одри.       – Ваша милая оценщица позвонила мне, когда я уже был на полпути в аэропорт, – подтверждает мысли Микаэля Синнер. – Сейчас же я должен быть в международном терминале, в ожидании посадки на рейс до Франции. Это я так, к слову.       Такое бесполезное уточнение Микаэлю было ни к чему. Его это никак не впечатляет, ровным счётом как и не вызывает чувства бросаться мужчине в ноги. Или на что тот со своим этим самодовольным лицом рассчитывал?       – Раз был должен, что делаешь здесь?       Малек снисходительно улыбается.       – Мне всё объяснять нужно?       – Когда я спрашиваю – да.       – О, вот и он, – с фальшивым восхищением произносит Синнер, – известный большой и страшный начальник «Астреи»! Мечтал познакомиться с вами лично. Кажется, теперь вы и мой босс тоже.       Микаэль не может сдержать ядовитого хмыканья.       – Этого не будет.       – Как я успел заметить, – Малек отталкивается от двери и приближается к директору, – ты здесь мало что решаешь. Тем более, – он делает ещё один шаг и становится напротив чужого лица. Микаэль сдержался, чтобы не дёрнуться и не отступить, – ты сказал, что я тебе нужен.       – Это ты сказал, – вскинув подбородок, бесстрастно отсёк мужчина.       – Но ты подтвердил. Разве это не одно и то же?       Микаэль на это ничего не ответил – спорить с этим человеком было себе дороже.       Они ещё какое-то время испепеляли друг друга взглядами, но потом директор всё же отшагнул от Малека к двери и уже у неё кинул ему через плечо:       – У нас есть задание. Всё, как ты и мечтал: увидишь работу «Астреи» с первого ряда.

***

      Они доехали до нужного адреса в абсолютной тишине. Это становилось уже чем-то стабильным, что Малека радовало и напрягало одновременно.       Он был весьма удивлён, когда ему позвонила Одри и стала нести бессвязную чушь о том, что Микаэлю грозит какая-то страшная участь. На вопрос о том, что случилось и какая такая участь ему грозит и от кого, девушка кинула лишь простое «приезжай» и сбросила трубку. Слово-то может было и простое, но вот по своему смыслу за ним стояли непростые жизненные решения. Но на удивление Малека Синнера у него никаких драматичных мук не было: он развернул свою машину на ближайшем светофоре и поехал обратно в город. Какая к черту Франция, когда планы на Микаэля могли провалиться. В его жизни будет ещё тысяча конференций, а архангел – всего один.       Выбор был очевиден. Выбора не было вовсе.       Местом их задания оказалась огромная территория, огражденная таким же по масштабу забором, с охранной будкой и чуть ли не с пропускной системой. Но та была довольно специфична: внутрь пускали только тех, кто хотел попасть в «рай», но за свои деньги, естественно. Стоявшие вплотную к высокой ограде люди совсем не хотели ни платить, ни познавать райские кущи, совсем наоборот – эти люди хотели узнать, что случилось с их родными. То, что семьи и близкие сектантов вообще узнали о том, куда те пошли, для Малека было удивительным. Обычно отчаявшиеся люди годами ищут следы своих пропавших родственников, а этим будто сразу дали карту и указания, как проехать. Секте была от силы неделя, а уже столько шумихи. На месте Мессии, кем бы она не оказалась, Синнер действовал бы поаккуратнее.       Микаэль оставил его и целенаправленно двинулся к охране, видимо, сообщить о том, как сильно ему припёрло вступить секту. Малек проследил за его удаляющейся прямой спиной и безынициативно стал скользить по несчастным взглядом. Он ни на ком конкретном не останавливался, но она сама нашла его. Сухая и поседевшая, словно только за одни последние сутки, женщина подошла к нему с фотографией в руках.       – Вы собираетесь туда? – она опасливо покосилась на забор.       Синнер пожал плечами. На разговоры сегодня он был не настроен, а с отчаявшимися – тем более.       – Собираюсь.       – Не поможете мне найти моего сына? Вот, это он.       Женщина протянула своими костлявыми пальцами порядком измятую от частого перебора в руках фотографию. Малек же постарался найти взглядом знакомые белые локоны. Микаэль всё ещё возился с бумагами, поэтому, вздохнув, Синнер решает сделать всё по-быстрому.       – Ваш сын, скорее всего, сделал этот выбор сам. Какой смысл искать человека, который не хочет быть найденным?       Опухшие от слёз, мутные глаза женщины пораженно распахиваются, а её тонкие брови падают сами собой. Она явно не была готова к горькой правде, думает Малек, но ему нет никакого дела до чужой ранимости. Сегодня – нет.       – Значит, – сдавленно говорит она, – вы не поможете?       Синнер видит, что Микаэль закончил и уже ищет его взглядом. Самое время, ведь на него самого уже потихоньку перелезала липкая печаль и разбитость от этой женщины.       – Вам никто кроме себя самой не поможет. Смиритесь и примите выбор сына, вы у себя одна.       И не дожидаясь чужой реакции, профессор направляется к Микаэлю, для которого уже открыли ворота с той стороны. Когда Малек приблизился, тот как-то странно на него посмотрел, а потом – ему за спину.       Подняв одну бровь, Синнер флегматично поинтересовался:       – Что-то не так?       Микаэль снова смотрит на него и внезапно слабо ухмыляется. Удивившись такому явлению, Малек не сразу отрывает взгляд от чужих красивых губ, а когда вышло, то директор больше не улыбался. Это уже не первый раз, думается ему, когда Микаэль отбирает у него свою улыбку. Никак не даёт насладиться ею, а ведь та у него красивая. Ладно хоть разрешает на себя вообще смотреть, потому что Микаэль красивый весь, даже когда смотрит на него с желанием уничтожить. Тогда он прекраснее всего.       Архангел так и не удостаивает его ответом, и они проходят на территорию. В первые минуты Малек не мог понять, а что, собственно, здесь не так: обычная община, жилые бараки, главный корпус в виде одноэтажного деревянного здания, – возможно, в нём жил сам Мессия. Если не обращать внимания на будто извалявшихся в грязи людей с глуповатыми улыбками и на охрану, расставленную по периметру территории – вообще детский лагерь.       – Это не похоже на религиозную общину, – осматривая контингент, говорит Микаэль.       – На дом для умалишённых это похоже, вот что это, – хмыкает Малек, наблюдая за тем, как один из блаженных запнулся о камень и упал на газон лицом вниз. Так и остался лежать, даже попыток встать не предпринимал. И всем вокруг плевать. Профессор улыбается: – А что, здесь даже неплохо. Свежий воздух.       Микаэль глянул на него с явным скептицизмом и снова вернул свой взгляд на сектантов.       – Люди здесь находятся в изменённом сознании, но только чем конкретно их разум был затуманен, нужно выяснить. Есть идеи?       – Наелись местных грибов? – предполагает Синнер и ловит на себе очередной недовольный взгляд. – Местность располагает.       Микаэль был настроен профессору ответить, но его намерения прерывает бодрый голос, появившийся будто из ниоткуда:       – Добро пожаловать в рай, господа! – к ним пружинистым шагом, огибая бесцельно бродящих по тропе людей и сверкая белозубой улыбкой, подошёл мужчина. – Меня зовут Шон, и я владелец этого удивительного клочка земли!       «Клочка», – хмыкает Синнер. Да на этом бескрайнем поле можно построить целый отельный комплекс и ещё на кинотеатр хватит.       Шон, всё ещё улыбаясь как один из многих своих «прихожан», слегка потерянно бегал взглядом от одного презентабельного мужчины к другому в попытках понять, кто из них верховодит оплатой. Ну, с этим у них дела всегда были просты, считает Синнер: он берёт, а Микаэль платит.       Видимо, подумав о чём-то похожем, директор протягивает руку Шону. Тот с удовольствием её крепко пожимает.       – Здесь вы будете счастливы, друзья! И не важно, что происходило с вами в прошлом!       – Вот как, – не сдержался Малек и хитро скосил взгляд на Микаэля, – это-то нам и нужно.       Синнеру могло показаться, но от его слов мужчина слегка дёрнулся, будто его намеренно ткнули иглой меж лопаток.       – Прекрасный настрой! – не сбавляя энтузиазма, говорит Шон. – Прошу, пройдёмте за мной. Я вам тут всё покажу.       И они последовали за владельцем. Шли почти плечом к плечу, несмотря на то, что территория была огромная и довольно скромно оформленная: обеденные столы, стулья. Ничего лишнего, наверное, потому, что этим полудуркам ничего и не требовалось, кроме того, чем их тут кормили или опаивали. Синнера происходящее вокруг мало интересовало – его увлекало наблюдение за сосредоточенным профилем Микаэля, который подцеплял своим взглядом каждую деталь и, наверное, даже слушал, что этот Шон им рассказывал. Малеку же было плевать – зачем отвлекаться на что-то, кроме совершенно чёрных и длинных ресниц архангела. Ну, серьёзно – блондин и с чёрными бровями и ресницами? Потрясающее зрелище.       В какой-то момент Микаэль устаёт терпеть на себе пристальное внимание, и он одаривает Синнера ответным взглядом. Молча, но достаточно красноречиво тот даёт понять, чтобы профессор завязывал пялиться. Малек на это совершенно честно и бессовестно широко улыбается. Нет, это вряд ли – он не перестанет. Когда они ещё выйдут вдвоём на прогулку среди полсотни обдолбанных людей? Если это не идеальное свидание Малека Синнера, то очень близко к нему.       Экскурсия подошла к концу и прошла мимо профессора: тот отрывает взгляд от локонов Микаэля только тогда, когда вся их компания оказалась у огромного на вид кристалла. Тот был совершенно чёрный, но с какими-то странными вкраплениями, словно запечатанными внутри каменной породы, и посреди зелёного поля выглядел жутко. Шон принялся рассказывать, что нашёл это чудо природы, когда купил землю, всю поросшую травой, былью и с целой колонией змей. Он говорил ещё про какие-то бумажки, что их необходимо подписать – возможно, то был обычный отказ от претензий, но почему-то Малек не мог отвести взгляда от этой каменюки. В нём даже не сыграла никакая юридическая подозрительность, когда он слепо чиркнул в месте для подписи и продолжил завороженно смотреть на то, как обсидиановая порода едва заметно переливалась космической туманностью.       – Это похоже на осколок Лестницы искупления, – говорит Микаэль.       Чужие слова словно развеяли перед Малеком морок, и он поворачивается на мужчину. Шона рядом с ними уже не было. И когда тот успел уйти?       – На что? – переспрашивает Синнер. Он не был уверен в том, что вообще услышал Микаэля.       – Лестница искупления – подарок нашего бога аду. Если грешники сумеют пройти по каждой её ступени, то раскаются и обретут спасение.       Малек не сдержался и прыснул. Директор же никак не изменился в лице – всё та же идеальная маска. Вот тут-то Синнер понимает, что тот это всё серьёзно.       – Ты так спокойно говоришь о таких вещах, – хмыкает он. – Со мной.       – О каких «таких»? – серьёзно спрашивает Микаэль, проигнорировав вторую часть фразы.       Почему-то профессору тоже захотелось стать серьёзным, но чем была вызвана эта потребность: разнообразием или логичным поведением – мужчина не понял.       – Не делай вид, что не понимаешь.       – Малек, эти вещи для меня абсолютно естественны и были таковыми всегда, – холодно осёк его Микаэль. – Я не стану пояснять каждое слово, потому что для тебя это вдруг стало странным. Ты сам возжелал узнать наши тайны – либо принимай их, либо молчи.       Синнер растерянно застыл. Он, признаться, не ожидал, что Микаэль будет с ним вообще разговаривать, ну, после случившегося. Сейчас же мужчина говорил с ним так, будто он действительно его нерадивый подчинённый, которому много что в силу своей неопытности непонятно. А Малек и правда ничего не понимал, и был уверен только в одном: он ни при каких обстоятельствах не даст заднюю. Микаэля он хочет изучить со всех сторон.       – Раз мы теперь команда, – найдясь со словами, говорит Синнер, – то может всё-таки имеет смысл какие-то вещи мне пояснять? Например, что эта махина может?       Малек кивнул на огромный осколок, и Микаэль, проследив за его указанием, вздохнул. Наверное, в его голове крутилось множество вариантов, как профессору ответить, и большинство из них – нелицеприятные, но он по привычке подавлял все свои людские порывы и просто дышал. Этот ритуал Малеку уже был знаком – он ему не нравился. Слишком уж тот Микаэля ограничивал.       – Предполагаю, если дотронуться до осколка, то перед человеком возникнет его самое лучшее воспоминание, – поясняет директор. – Думаю, с этими людьми произошло именно это. Они в нём застряли.       Глаза Малека загорелись азартом.       – И что, я тоже могу дотронуться и очутиться в прошлом?       – Ну, ты же человек, – пожал плечами Микаэль и, погодя, добавил: – По крайней мере, по внешнему виду.       Синнер широко улыбается: то, что архангел продолжает бросаться саркастичными замечаниями, было хорошим знаком. Он, не задумываясь, делает шаг к кристаллу.       – Подожди, – неожиданно на его плечо ложится рука. – Без меня ты застрянешь там так же, как и все эти люди.       – Ты можешь пойти со мной? – Микаэль с задержкой кивает. – Ну так пошли.       Архангел хмурится.       – Я увижу твоё прошлое.       – И? – Малек равнодушно пожал плечами.       А Микаэль, судя по его лицу, видел в этом проблему. Он недоверчиво смотрит на профессора:       – Я думал, что ты не любитель распространяться о себе.       Ах, вот в чём было дело. Синнер ожидал чего угодно, но этого…       Чужая осторожность действует на него странно – ему бы расплыться в привычной ехидной ухмылочке, да посмеяться над тем, какой Микаэль перестраховщик, но он просто не может. Мужчина спрашивал у него это так серьёзно, будто ему действительно было дело до того, как Малек относится к тому, что тот станет свидетелем чего-то личного. И это так странно, потому что Синнер бы даже не задумался о таком – наверное, поступил бы в точности наоборот и с особой охотой впрыгнул в чужое прошлое, да покопался там как следует. Всё-таки это его работа.       Но Микаэль продолжал быть серьёзным: так же смотрел, так же стоял, положив свою руку на плечо Синнера, и ждал чужой реакции. А Малек... А что Малек? Он, кажется, впервые не знает, что ему ответить, потому что на сарказм и издёвки его язык не поворачивался.       Наверное, в той церкви, лёжа на коленях архангела, он действительно умер. Умер, а потом воскрес, но уже не таким, как прежде. Из него будто забрали ту часть, которая обычно не позволяла ему задумываться над ответами, когда собеседник так открыто подставлялся под колкость. Сейчас же Малеку показалось важным сделать всё по-другому.       Он поднимает свою руку и перехватывает чужую, лежащую на своём плече. Микаэль порывается выдернуть её, но Малек только настойчивее сжимает его ладонь.       – Ты прав, – говорит он напрягшемуся директору, – я и правда не люблю делиться. Ни своим прошлым, ни людьми. Но, думаю, что ты вполне заслуживаешь того, чтобы увидеть, в какой момент жизни я был абсолютно счастлив.       Микаэль продолжал смотреть на него холодным взглядом, но уже не так цепко, как прежде. Синнер считает, что это вполне неплохой результат, и, не захотев больше оттягивать желаемое, прикасается свободной рукой к камню.       Наощупь тот оказался совершенно обычным – гладким и прохладным. Пару секунд не происходило ничего конкретного, но потом его глаза резко заволокло какой-то приятной, густой и тёмной поволокой. Малек инстинктивно закрыл их насовсем и сразу ощутил, как всё его тело стало лёгким и с каждым разом становилось всё невесомее и невесомее. Вскоре у него вообще не оказалось тела, он стал просто сгустком энергии, проникающим сквозь материю и время.       Синнер плыл и плыл сквозь эту невидимую реку абсолютного спокойствия и умиротворения. Он никогда не был так свободен, как сейчас, и, наверное, больше не будет. Обычному человеку это недоступно – недоступно никому, кто обременён телом и разумом. Так себя ощущает ветер, несущийся вперёд или неспешно парящий и колышущий летний цветущий луг. Так чувствуют себя солнечные лучи, нагревающие отзимовавшую почву. Таковой является вода, журчащая ледяным ручьём. И в Малеке, он – всё ещё он, расцветает невероятная благодарность непонятно кому за то, что может прочувствовать это. Он всегда знал, что смерть – это благо; переход из одной формы в другую, естественный процесс всего живого, а теперь убеждается наверняка. Быть безгранично счастливым и спокойным – это не человеческий удел. Это присуще энергии, и теперь, став ею, он часть всего мироздания.       Не стало земного мира и всей его суеты: людских переживаний, мелочных проблем и постоянных размышлений о том, как жить дальше. Не было больше порока и соблазна влезть в чьё-то чужое нутро, чтобы почувствовать хоть что-то – теперь Малеку это не нужно. Он может чувствовать сам, без посредников. Больше не придётся присасываться к чужим обезображенным душам, чтобы подчерпнуть из них энергию и ощущение жизни, потому что он уже и не жив вовсе. Малек Синнер остался в прошлом, теперь он отбросил от себя всё лишнее – и плоть, и нужду, и потребность в чём-то на порядок выше. Теперь он тот, кем был изначально – идея, ещё не обрётшая физическое тело и не испачкавшаяся в материальной среде.       А потом всё стихло, и Синнер подумал, что его путь подошёл к концу. В чём-то он оказался прав, потому что в его нос ударили давно забытые им запахи овечьей шерсти, розового масла и нагретых беспощадным восточным солнцем глиняных стен. Малек понимает, что пришёл.       Он дома.