Когда грешник вхож на землю праведную

      Маленькая комнатушка, но с бесконечно высокими даже для него, взрослого мужчины, потолками выглядела точно так же, как он помнил. Возможно, Синнер забыл, какие были занавески на арочном и совсем крошечном, по сравнению со стенами, окне – тёмно-бордовые, но вот теперь он видит их так ясно, как тогда. Как в детстве.       И низкая односпальная кровать, ужасно неудобная и скрипучая, но всегда идеально заправленная, без единого залома, была на месте. Тут же стоял массивный комод, масштабов которого Малек не понимал – зачем в таком месте, как это, и для одной худенькой женщины здоровый комод? Что в нём хранить – две юбки и одно воскресное платье? Малеку-ребёнку он тоже никогда не нравился: тот казался ему страшным местом, где прячутся монстры из маминых сказок. Простенький письменный стол и обычный стул с расхлябанной спинкой так же исправно стояли на своих местах, ни на дюйм не сдвинутые. Всё было очень бедно, но до щемящего в сердце так по-родному.       Комната мамы. Он и правда сейчас в ней.       Малек стоял на пороге и не мог поверить, что всё это может быть на самом деле. То, что он видел, было в его жизни больше двадцати лет назад, но он стоял и смотрел на своё детство прямо сейчас, уже тридцатилетним мужчиной, для кого все эти вещи выглядят теперь обычного размера, а не гигантскими и неприветливыми предметами.       Брошенная пряжа, с уже начатым рукоделием, покоилась на столе, ровно как и до боли знакомая книга. Малек помнил, кажется, каждую пожелтевшую страницу из этой потрёпанной старушки. Он не может отказать себе в таком соблазне и подходит к столу. Мужчина почти пораженно выдыхает, когда понимает, что может чувствовать твёрдый переплёт книги наощупь. Он открывает её и против воли расплывается в улыбке – да это она, сборник его любимых рассказов. В детстве Малек знал каждый из них наизусть, и, когда те уже закончились и мама прочитала ему все, он упрямо просил её читать их по второму кругу. А потом ещё и ещё, пока мальчик не вырос и не стал читать книжку самостоятельно. Теперь же Малек смотрел на неё по-другому, не как в детстве, когда находил в ней нечто более священное, чем верующий видел в Библии. Он видел в ней своё становление, пласт, на котором выстроилось всё то, что сейчас было в нём. Любовь к историям и чужим судьбам.       Синнер продолжает улыбаться и бегло пробегать по знакомым строчкам, начинает вспоминать поблеклые в памяти сюжеты и чувствует спиной чужое присутствие. По всему его телу пробежал табун мурашек, когда он услышал такой родной, пропитанный материнской нежностью голос:       – Опять хочешь послушать легенду о принце Бехнаме, ибни? Тебе она не наскучила?       Малек резко разворачивается к матери и в неверии цепенеет. Она стояла перед ним, живая и очень красивая. Её огромные тёмные глаза смотрели на него ласково, но смешливо, как подобает смотреть матери на своё проказливое дитя.       Синнер не мог сделать нормального вздоха, в его горле будто встал огромный ком, мешающий нормально дышать или окончательно задохнуться. Он так и завис в неопределённости и просто смотрел на свою мать, выглядящую как двадцать лет назад. Она казалась ему теперь худой и очень маленькой, а её свободное платье лишь подчёркивало болезненность тела. Она в нём утопала, но при этом сияла так, словно маленькая девочка. Женщина всегда выглядела счастливой, когда на него смотрела, словно Малек – это какое-то чудо.       Он хочет шагнуть к ней навстречу и сильно-сильно обнять, вдохнуть её запах – тёплого хлеба, шерсти и роз, когда она работала в саду. Малек хочет держать её в объятиях всю оставшуюся вечность, всё то безвременье, что им стало доступно, но он не может пошевелиться. Он порывается сказать ей, как сильно скучал, но почему-то из его рта доносятся совсем другие слова:       – Мне никогда не наскучат твои истории.       Мама хитро улыбается, а Малек морщится – он совсем не это хотел сказать. Почему он говорит не то, о чём собирался? Ещё и так капризно, словно он ребёнок. Как, почему он говорит так со своей матерью? Ему так много нужно ей рассказать, очень. С ним столько всего произошло: Малек видел все те места, о которых ему рассказывала и читала мать, узнал бесчисленное количество людей и выслушал их истории. Он продолжает их слушать, почти каждый день, ведь он стал психиатром. Интересно, что бы мама сказала на это? Она всегда думала, что Малек станет писателем или журналистом – он всегда мечтал, чтобы чужие истории были узнаны всем миром.       Он думал, что станет проводником для тех, кто затерялся в толпе, чей голос больше не слышно. А кем он стал? Малек не хочет об этом думать, не сейчас, когда видит перед собой улыбающуюся маму.       – А мне они уже порядком надоели, – хихикает она и садится на кровать, похлопав по ней в приглашении. – Давай, иди сюда. Сегодня у меня для тебя есть особенная история.       И Малек насколько мог, настолько быстро сел на низкую кровать, почти не просевшую под его весом, и схватил маму за руку. Её ладошка была такой маленькой, почти как у ребёнка, и очень-очень тёплой. Мужчина не сдержался и прислонил её податливую ручку к своей щеке, зажмурившись. Когда он закрыл глаза, то почувствовал происходящее ещё явственнее – это прикосновение материнской руки он бы узнал из тысячи других и спустя десятки лет. Он не хотел отпускать её руку, пока ему это стало доступным – Малек так и сидел, потираясь об неё, словно большой кот, с закрытыми глазами. Потому что если бы он их открыл, то из них наверняка бы выскочила сиротливая слеза.       Мама сидела рядом и давала обнимать свою руку, словно кукла. Синнер понял, что она вела себя так, потому что он нарушил воспоминание, поставив диалог на паузу. Мама ему не ответит, не притянет в ответные объятия, потому что такого в тот день не было. Малек, напоследок сжав тонкую ручку, аккуратно отпускает её обратно на кровать.       – Что за история? – говорит он не своим, нетерпеливым тоном.       – О, тебе понравится, – женщина довольно улыбнулась, отчего в уголках её глаз появились морщинки.       Эту историю Малек помнил прекрасно. Она была не самой захватывающей по сравнению с теми, какими с ним делилась мама, но была одной из самых честных, потому что принадлежала реальным людям.       Легенды и сказки мальчика увлекали, но ненадолго, и если ему не нравились концовки, он мог спокойно вообразить новый исход. Случалось даже, что он переписывал рассказы, у которых был печальный конец, и приносил те в дни встреч маме. Она всегда читала их с таким интересом, перечитывая подолгу корявый детский почерк, а Малек, затаив дыхание, наблюдал. Ему было важно, что скажет мама, потому что она была лучшей рассказчицей во всём монастыре, даже сестра Эмилия не так красочно рассказывала, как мама. У неё всегда был вкус к хорошим историям, и Малек хотел, чтобы его сказки тоже были интересными, чтобы мама их рассказывала так же увлечённо другим детям, да вообще всем вокруг!       Когда же мама рассказывала истории из жизни, которые она узнала от совсем разных людей ещё при жизни в городе, Малек не мог ничего переписать. Это не были чужие выдумки – это были чьи-то судьбы, над которыми он был не властен. И обычно те оказывались ужасно печальными, тягостными и наполненными бесконечными страданиями. Малек не понимал, как один человек способен выдержать такое и продолжать жить, чтобы в один момент рассказать свою историю другим, а те понесут её дальше. Он не знал, что должно быть внутри человека, какая воля и любовь к жизни, чтобы не сдаваться, подниматься и оттряхиваться от пепла из раза в раз.       Мама говорила, что человека двигает любовь. Малек верил, потому что любил маму и писал для неё сказки. Сейчас же мужчине кажется, что едва ли в тех бедолагах, претерпевавших муки судьбы, оставалось место для любви. Они были полны боли и разочарования, а двигал ими только страх смерти, потому что каждый раз, успешно избегая её, в людях открывалось второе дыхание. К ним приходило осознание, что, возможно, стоит жить просто потому, что ты способен на это. Есть, пить, дышать, видеть и чувствовать мир вокруг – эти базовые вещи часто приобретают ценность у тех, кто сумел обойти смерть. После такого, обычно, становятся пророками – не меньше. Но Малек поймёт это нескоро: сейчас ему десять и он слушает мамину историю с открытым ртом, не подозревая, что за ним наблюдают.       Загипнотизированный теплотой такого родного и давно потерянного голоса, Синнер не сразу замечает, как в его воспоминании появилась лишняя фигура. Микаэль бесшумно возник у маленького окошка, сложив руки перед собой, и внимательно наблюдал за ними с матерью, которая странностей будто бы и не замечала. Продолжала рассказывать про двух братьев, росших бок о бок всё детство как слуга и ребёнок богатого человека и совершенно не подозревающих, кто они друг другу на самом деле.       Краем глаза Малек всё же зацепляется за чёрное пятно и с неохотой отводит взгляд от матери, натыкаясь им на ответный. Микаэль смотрел на него внимательно и будто с немым вопросом в глазах, всё ли в порядке. У Синнера не хватает сил даже на кривую улыбку, и он вяло моргает, а потом снова смотрит на маму, которая уже приближалась к кульминации рассказа.       – Правда людей меняет, Малек. Иногда она способна всё испортить. Иман и Саад любили друг друга, как брат любит брата, но как только стало известно, что они и есть братья, рождённые от разных матерей, в семье Имана вспыхнул скандал. Влияние его отца стало ослабевать, и весь город начал считать его изменником и распутником. И больше мальчики не могли играть вместе как раньше, их тоже поглотили взрослые предрассудки. Сааду и его пожилому дядюшке, которого он считал за отца, пришлось уехать и покинуть дом Имана. Уже много лет спустя я познакомилась с его дочерью, и она поделилась со мной этой историей. Мадина, так её звали, сказала, что отец до сих пор не может забыть о Сааде. Он искал его всю жизнь, как только стал взрослым человеком и осознал, что прошлое их родителей не должно было стать их будущим, – мама поворачивается к Малеку, берёт его руки в свои и заглядывает большими тёмными-тёмными глазами в его совсем противоположные. – Я хочу, чтобы ты понял это сейчас, мой дорогой ибни, что я и моя жизнь не должны стать твоей. Ты должен пойти своим путём, милый, делать только то, что хочешь и любить тех, кого выберешь сам. Когда придёт время, делай всё по любви. Только в ней смысл.       Малек прикрывает глаза и чувствует тепло материнских рук и ожог от взгляда, направленного ему в висок. Он подносит маленькие ладошки к своим губам и невесомо их целует. В детстве мужчина так не делал, потому что был маленьким и не до конца понимал ценность этих слов – его сердце было разбито разлукой братьев. Сейчас же сердце Синнера, которое с годами становилось всё меньше и меньше, изнывало от совсем других вещей.       Он хочет сказать, что так и сделал, пошёл своим путём, но ведомый страстью. Малек так и не познал любви, кроме материнской, и никогда об этом не жалел. Но недавно профессор стал задумываться о том, каково тем людям, которые в итоге выбрали любовь, и как много он бы потерял, если сделал бы так же?       А сколько бы приобрёл?       Малек сидел, прижимая к себе материнские руки, ещё долго. Она ничего не говорила, потому что отыграла свою роль, а он молчал, потому что мама его больше не услышит. Всё, что Малек хотел сказать, не найдёт своего истинного адресата, но вот другого, постороннего, достигнет сразу. И это несправедливо, ужасно несправедливо, но в этом, наверное, был смысл.       Синнер продолжал сидеть с закрытыми глазами, когда тихо поинтересовался:       – Вот, значит, в чём суть Лестницы? Не каждый сможет найти в себе силы отказаться от вечного счастья.       Микаэль, как и женщина, находился в режиме ожидания, а теперь отмер и сделал аккуратный шаг к Синнеру.       – Не совсем, – говорит он. – Лестница искупления устроена таким образом, что человек превозмогает трудности навстречу к лучшему дню, а потом – к свободе души. До момента хороших воспоминаний доходили единицы.       Малек невесело хмыкнул.       – Им не повезло. Человеку легче пережить боль и унижения, чем найти силы отказаться от тепла и принятия.       На его плечо ложится рука, и он кривится.       – Пора возвращаться, Малек.       – И я ведь даже не смогу с ней попрощаться, – не слыша чужих слов, отстранённо говорит Синнер. Он скользит по лицу матери, которая застыла в слегка тревожном выражении, и ему безумно хочется стереть с него любую печаль.       Директор внезапно убирает руку и заверяет:       – Можешь.       Синнер поднимает на него слегка помутнённые глаза и устало спрашивает:       – Как? Я не могу говорить с ней.       – Но ты можешь поговорить с собой. Ты же психиатр, лучше меня знаешь, как это работает.       Профессор поджал губы. Да, пожалуй, Микаэль был прав, и он действительно мог облегчить своё освинцованное сердце, но, наверное, не хотел делать это так.       – Я могу уйти, – предложил директор, уловив на чужом лице тень сомнений.       – Нет, – Синнер качает головой, – ты меня не смущаешь. Просто… – он отпускает ладони матери и принимается нервно потирать свои пальцы. Синнер пытался понять, осталось ли на них хоть чуть-чуть от чужого тепла или это всё просто иллюзия. – Я не знаю, мне кажется это неправильным. Никогда с ней не прощался и не хочу сейчас. Для меня она всегда оставалась живой, а если я попрощаюсь – убью её и в своей голове тоже.       – Тогда, – Микаэль протягивает ему свою руку, – мы можем уйти и оставить всё, как есть. Ты уже проживал этот день, Малек, и он останется таким же, как ты пережил его сейчас.       Синнер поднимает глаза на директора, а потом снова смотрит на свою мать. Она наблюдает за ними двумя, будто понимает, что её сыну уже пора. Или же это тоже часть воспоминания, и мама смотрит на него так, потому что Малек сейчас вернётся в комнату к остальным детям. Он уже не понимает, во что хочет верить, а что было на самом деле.       Спустя мгновения Малек кивает и, мягко притянув к себе маму, оставляет на её лбу невесомый поцелуй, как когда-то она делала с ним.       – Я написал книгу, – шепчет он ей на ухо, – как и обещал. Когда буду читать её вслух, ты услышишь.       А потом он отстраняется от печально улыбающейся матери и принимает руку Микаэля. Как только их ладони соприкоснулись, мамина комната исчезла, и через секунду на её месте возник уже знакомый кабинет. Они с Микаэлем оказались снова в «Астрее».       Привыкнув к новому пространству, Малек сморгнул прошлое и осмотрелся.       – Ты вернул нас обратно? – неуверенно спросил он.       Микаэль отпустил его руку и привычно прошёл к своему столу. Не оборачиваясь, он ответил:       – Ещё нет. Мы в моём воспоминании.       Синнер приподнял брови.       – И что в обычном дне такого примечательного? – он прищурился. – Или это твой выходной?       Зачем-то поправив и без того идеально лежащие на столе бумаги, Микаэль как-то заторможено покачал головой.       – Нет. Моё воспоминание стоит за дверью и ждёт, когда я её открою.       – И кто это? – Малек уже был заинтригован по-настоящему.       Директор развернулся и посмотрел на дверь так, словно готовился отразить нападение, а не принимать того, кто является причиной его лучшего дня. Или у архангелов это как-то по-другому работает?       Микаэль так и не ответил ему, поэтому Синнер приблизился и кивнул на дверь:       – Не откроешь?       Мужчина скосил на него взгляд и слабо ухмыльнулся.       Он размышлял, а надо ли ему это всё или лучше просто взять Синнера и вытрясти его из своей памяти, как отравляющий всю систему вирус? Но Малек доверил ему своё прошлое, позволил стать свидетелем собственной слабости…       А ещё Малек Синнер – лжец и манипулятор. Теперь Микаэль держит это в уме всегда, в особенности, когда профессор смотрит на него так. Внимательно и участливо, без тени привычной издёвки, словно он способный на обычные эмоции человек. Соблазн поддаться собственным желаниям и пережить тот момент заново был велик, но этим Микаэль сильно рискует. У Малека и так слишком много информации о нём, а давать этому человеку ещё больше сведений о том, как себя ранить, было попросту глупо.       Нет, он не может себе этого позволить.       – Не сегодня, – Микаэль отводит от Синнера взгляд и краем глаза отмечает чужое разочарование.       Вопреки ожиданиям, Малек переубеждать его не стал: он лишь слабо усмехается, будто что-то для себя подметив, и присаживается на край стола.       – В твоей памяти спокойно, – внезапно говорит он. А потом спрашивает: – И часто ли вам, ангелам и прочим существам, доступна такая роскошь, как изменённая реальность?       Микаэль хмыкает и тоже садится на свой стол.       – Вообще-то постоянно. Это место – ещё не самое удивительное из существующих.       – Можно было догадаться, – смиренно говорит профессор и смотрит на чужой профиль: – Много где был?       Микаэль неопределённо ведёт плечом.       – Нет, на самом деле. Я почти не покидаю стен «Астреи», – признаётся он. – Но есть, пожалуй, одно место, в котором я бы хотел побывать.       Синнер заинтересованно подаётся вперёд.       – Какое?       – Остров «Снежная долина». Говорят, там есть ледяная гора, которая простирается так высоко, что её верхушка теряется далеко за облаками и рассмотреть её с земли невозможно. Там ужасно холодно, настолько, что застывает даже время, а законы пространства этому месту не подвластны. Вечная мерзлота, пустота и огромная гора – всё, что там есть.       Малек внимательно смотрит на одухотворённый профиль мужчины и не сдерживает смешка. Вся магия тут же рассеивается: Микаэль холодно и с немым вопросом обращает на него своё внимание.       – Прости, – опускает голову Синнер, стараясь подавить улыбку, – но ты и сам не понимаешь, что только что сказал.       Микаэль холодно согласился:       – Ты прав. Не понимаю, что в моих словах смешного.       Малек поднимает на него взгляд, и директор против воли напрягается. Синнер смотрел на него странно, как-то слишком уж мягко, можно сказать даже нежно. Микаэлю это не понравилось, и он приготовился к любому выпаду, который только может прийти в голову этому человеку.       – Зачем ты хочешь на этот остров, Микаэль?       Директор озадаченно моргает. Нет, к обычному вопросу он оказался не готов.       – Потому что там красиво, – отвечает он. Но вышло не совсем уверенно, будто Микаэль больше спрашивал, нежели утверждал.       Малек это улавливает и тянет рот в ухмылке.       – Думаю, тебе доступны гораздо более красивые виды, чем морозная пустошь. Но ты всё равно выбрал её, почему?       Синнер не сдавался, а Микаэля это начало раздражать. В большинстве своём потому, что на такой простой вопрос он никак не мог найтись с ответом.       Он выбирает нейтралитет:       – Просто хотелось посмотреть на это место. Не более.       – Не более, – повторяет Малек и кивает сам себе. – Хорошо, а если я скажу тебе, что тебе не нужны никакие горные хребты и вечная мерзлота, потому что перед собой я и так вижу это? Ты и сам эта гора, Микаэль, никуда и ехать не надо. Просто посмотри в зеркало и увидишь там то, о чём так долго грезил.       Микаэль замер, не зная, как на это реагировать: ему, что, сейчас устраивают какую-то диагностику личности или как это у психиатров называется? Потому что мужчина ощущал себя именно так, словно он на приёме у врача. Это смущало и дезориентировало, потому что Микаэль этого не просил. И ещё потому, что, наверное, в чём-то Синнер был прав.       Произведённое впечатление Малека порадовало, и он сразу поменялся в лице. Глаза его хищно блеснули, а ухмылка, напротив, исчезла, создав опасную иллюзию, что мужчина был абсолютно серьёзен.       – Я ещё никогда не видел у людей таких глаз, – внезапно говорит он. – Долго думал о том, почему они у тебя такие. Ведь они чем-то похожи на лёд.       Микаэль не успевает отследить, в какой момент рука Синнера поднимается и очень аккуратно убирает лишнюю прядку с его лица. Почему в этот момент директор даже не дёрнулся, он не знал.       Почувствовав вседозволенность, Малек идёт дальше и убирает волосы ему за ухо.       – Сначала я думал, что ты бесчувственный, – продолжает Синнер, – потом, что ты играешь со мной. Но Одри помогла разгадать загадку – оказалось, что таких глаз у людей просто не бывает. Поэтому они у тебя такие, да? На что они способны?       Микаэль не дышит, когда отвечает:       – На многое.       Малек удовлетворённо улыбается.       – Покажи мне.       И он не знает, почему согласился. Микаэль твёрдо убирает от себя чужую руку, всё ещё удерживающую его за светлые пряди, и сам дотрагивается до лица Малека. Он почти что профессионально укладывает свою руку на щеку мужчины, умещая большой палец под левым глазом, а указательным и средним фиксируя висок. Наверное, это и не требовалось, потому что Синнер и так смотрел на него, не моргая, словно перед ним какое-то новое чудо света. Но Микаэль не задумывается об этом – он заглядывает в серые глаза и заставляет их нырнуть в свои.       Хорошо, Микаэль покажет. С этого стоило начать с самого начала.