Когда грешник вхож на землю праведную

      Небо было чёрным, а в воздухе стоял запах скорого ливня. На степном горизонте мелькали одиночные голодные молнии, ведь единственным, чем здесь можно было поживиться – голое умирающее дерево, настолько жалкое, что даже порождения Зевса, Перуна, – или ещё кого сумела выдумать человеческая фантазия, – брезгали до него дотрагиваться. Но грома не было – видимо затянувшим небо тучам было настолько тесно, что они не могли вести между собой борьбу за пространство, тем самым лишив себя грозного клича. Была абсолютная тишина, через которую отлично слышалась тревога. Малек вот слышал её отчетливо: он шёл к лысому стволу дерева как к единственному ориентиру в бесконечном поле. С каждым его шагом белые лучи разрезали небо всё чаще и чаще, словно подстраиваясь под чужой темп: Малек замедляется, поднимаясь на пригорок, и молния затихала. Малек начинает идти быстрее – кривые искры принялись полосовать небо, словно салют.       Синнер не обращал на буйство природы никакого внимания – он целенаправленно шёл к дереву, потому что там, к нему спиной, стоял мужчина. Он узнает этого мужчину, даже если бросит взгляд на тысячную толпу – зацепится за эти белые волосы моментально. И Малек идёт на их свет, почти такой же, как и у самих электрических разрядов. Вот только от тех Синнер чувствовал лишь тревогу и боль, а от прямой спины архангела – спокойствие и нужность. Почти как дом, которого у него никогда не было.       Малек замедляется, когда до дерева остались считанные шаги, – он не хочет пугать Микаэля злыми молниями, – и бесшумно подкрадывается к архангелу. На его лице против воли появляется улыбка – обычная улыбка, не оскал и не ухмылка. Он не успевает дотронуться до чужого плеча, как Микаэль резко разворачивается. Малек отшатывается, когда видит, что лицо архангела исказила ненависть. Он смотрит на Синнера с беспощадным гневом и отвращением, – смотрит, не сводя острых глаз. Под этим взглядом Малек не может двинуться и ничего сказать – он застыл, примёрзнув к сухой почве, и не понимал, что случилось с его домом. Он пытается открыть рот и броситься Микаэлю в ноги, лишь бы тот перестал смотреть на него так, как никогда прежде не смотрел, – но у Малека ничего не получается.       Его сковал настоящий страх – липкий и холодный, когда он смотрит на прежде красивое и его любимое лицо, сейчас изуродованное гневом и неприязнью. А когда Микаэль начинает говорить, Синнер чувствует, как огромный ком забил его горло – он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он может просто стоять и слушать совсем чужой голос, доносящийся из наизусть выученных уст.       – А чего ты ожидал, Малек Синнер? – говорит архангел, и на небо обрушивается запоздалый гром. Профессор дёргается, но не от грозы. – Думал, обычное раскаяние избавит тебя от долга?       По всему пространству раздаётся лающий хохот, а Малек чувствует, как невидимые руки хватают его горло и начинают душить, – он до сих пор не может пошевелиться. Все его силы уходили на то, чтобы смотреть на чужие глаза, не моргая, – те постепенно начали терять форму, испаряться, пока на их месте не остались одни красные глазницы, полыхающие яростью и желанием уничтожать.       То, что раньше было его Микаэлем, сбросило с себя маску, и теперь Малек видит его. Парящий клуб смрадного чёрного дыма – Синнер поднимает глаза к небу и понимает, что и не было вовсе никакого неба. Над его головой сейчас навис купол его личного кошмара. Когда тот начинает внезапно белеть и расходиться мыльными полосами, Малек понимает, что умирает. Он больше не выдержит: его душили десятки невидимых рук, запах разложения и сырости, но больше всего его убивало увиденное им лицо Микаэля. Чужая ненависть и омерзение – это единственное, что было правдой. Малек знает, что всякая иллюзия несёт в себе истину, и его участь такова: Микаэль будет его ненавидеть.       Перед тем, как отдать свою обожжённую пороками душу, Синнер слышит рычащий голос:       – Ты не умрёшь, пока не выплатишь долг. Ты должен, Малек Синнер. Поднимайся.

***

      Синнер резко садится на кровати, хватается за грудь и жадно глотает воздух. Его тело было холодным, словно у мертвеца, но он всё ещё жив и всё ещё в своём воспоминании.       Когда Малек отдышался, он спохватывается и смотрит по сторонам, потому что никакого тепла рядом с собой не почувствовал. Но Синнер сразу натыкается взглядом на высокую фигуру, стоящую у арочного окна и наблюдающую за тем, как Вегас медленно отходил ото сна: слабые рассветные полосы выглядывали из-за больших строений, а тысячи ночных огней погасли, отчего улица потеряла свой шарм. Потеряла шарм для всех, кроме Микаэля, который продолжал смотреть на неё, даже не обернувшись на чужие громкие вдохи. На его нагое тело был наброшен белый халат.       Синнер, застыв, непонимающе на него смотрит, а потом аккуратно перебирается на край кровати, словно тот шум, который он принёс, резко всеми забылся. Он смотрит на неподвижного архангела и вспоминает свой сон – тот стоял точно так же, заведя руки за спину, и не реагировал на его шаги.       А когда заметил их, то…       – Микаэль, – зовёт его Синнер, отбрасывая от себя увиденное.       Мужчина лениво поворачивает к нему голову, обозначая своё внимание, но на Малека не смотрит. Того это напрягает, и профессор сам встаёт и идёт к окну. Он останавливается рядом и обеспокоено оглядывает чужой профиль: с Синнера спадает целая ноша, когда в острых чертах Микаэля он не увидел никакого намёка на презрение. Но было другое: тёмные брови архангела были нахмурены, а его взгляд выражал неясную задумчивость – видимо то, о чём мужчина думал, никак не хотело поддаваться его умозаключениям, потому что Микаэль даже не развернулся в сторону профессора, когда отрешенно ответил:       – Ты пропал. Опять, – Синнер знакомо замирает, когда архангел обращает на него взгляд. Он был готов к тому, что ему придётся увидеть – любой спектр осуждения и злобы, но когда вместо этого в светлых глазах Малек рассмотрел страх и одновременно облегчение, профессор был готов взвыть, потому что Микаэль переживал. Переживает до сих пор и за него. – Что происходит, Малек?       Синнер решает, что убьёт себя сам, если в итоге никто из многочисленных желающих этого не сделает. А всё из-за того, что он говорит:       – Я ничего не помню.       Микаэль приподнимает брови, словно этот ответ из всего изобилия слов рассчитывал услышать в последнюю очередь, ведь тот был прост и туп как пробка. Малек это знает, и, наверное, поэтому выбрал именно его.       – Не помнишь? – спрашивает архангел, и профессор мотает головой. – Ты буквально исчезаешь из воспоминания на несколько минут, а потом возвращаешься из ниоткуда.       Синнер нервно усмехается.       – Да, наверное, это выглядит жутко, – он видит чужое неодобрение и спешит нацепить на себя серьёзность. – Из-за чего это может быть?       Микаэль хмурится и отводит от него взгляд обратно к окну.       – Думаю, дело в осколке. Никто не знает, как тот влияет на живых людей в полной мере, и тем более неизвестно, какая реакция последует за тем, чтобы самостоятельно менять воспоминания.       – И что это значит?       – Значит, нам пора возвращаться.       Малека словно окатили ледяной водой. Они не могут сейчас вернуться, потому что всё, что имеет смысл, перед ним – это Микаэль и абсолютная пустота, пустота без отголосков тревоги и гибели. Если они вернутся, от происходящего ничего не останется – не создадутся даже новые воспоминания, потому что всё что они делали, это проживали уже существующие сценарии. Но всё было так реально и честно, не отличить от настоящей жизни, – это было гораздо лучше, ведь в жизни Малека была только чернота и ни одного проблеска, а рядом с Микаэлем всё обретало яркость и понимание. Словно его личное солнце, архангел подсвечивал вещи так, что Синнер видел их совсем по-другому: ему виделась куча возможностей, как можно было поступить иначе и как сказать получше. А если они вернутся, всё снова померкнет. Малек Синнер может и падок на азарт, но он не склонен к самообману – ничего хорошего для них с Микаэлем за пределами его мыслей не будет.       Но ещё Малек помнил, какой из трёх путей он избрал. Держать архангела, пока ему не отрежут руки.       – Есть одно место, – он тоже смотрит в окно, когда начинает говорить. Боковым зрением Синнер ощущает чужое внимание, – которое выглядит так, будто оно не на Земле и в то же время имеет самое земное воплощение. Думаю, что в нём есть сходство с твоим мёрзлым островом, но оно гораздо интереснее. Там есть пляжи из абсолютно чёрного песка и холодный океан.       Микаэль вздыхает.       – Зачем ты мне это говоришь?       – А ты как думаешь? – серьёзно спрашивает Синнер, встретившись с чужими глазами.       От вопроса архангел опешил, но Малек и не ожидал от него никаких слов. Он притягивает Микаэля к себе за махровый пояс и, не встречая сопротивления, его развязывает.       – Пытаешься оттянуть неизбежное? – как-то понимающе хмыкает архангел, когда Синнер раскрыл его халат целиком.       Белая ткань падает им под ноги.       – Только не делай вид, что ты этого от меня не ждёшь.       Малек кладёт руку на чужое нагое плечо и ведёт ею вниз, останавливаясь у тонкого запястья. Он переплетает свои пальцы с пальцами Микаэля, когда отшагивает назад и аккуратно ведёт мужчину за собой. Достигнув кровати, Малек перебирается к её изголовью и заставляет архангела сделать то же самое – тот, будто ведомый мороком, неспешно ставит на матрас сначала одно колено, а потом другое. Микаэль понятия не имел, как сейчас выглядит, вот так беспрекословно подчиняясь чужим прихотям, поэтому Малек не выдерживает и дёргает его на себя. Архангел падает ему на грудь и тут же хочет с неё подняться – Синнер придавливает его затылок, заставляя лежать.       Когда Микаэль ставит на него острый подбородок и вопросительно смотрит, Малек убирает его волосы за уши и улыбается.       – Доброе утро, Ми-ка-эл.       На лице архангела зарождается непонимание, но потом он тихо смеётся и прячет его в чужой груди.       – Ты никогда не перестанешь этого делать, да? – усмехается Микаэль, когда вновь поднимает на него взгляд. Его глаза блестят каким-то новым задором, а белые локоны вновь на них падают.       Малек терпеливо убирает непослушные пряди назад.       – Что именно? – флегматично интересуется он.       – Актёрствовать.       Синнер прыскает и откидывается на подушки, обняв Микаэля за спину.       – Мои театральные подмостки – это суд и лекционная аудитория, а в остальном я предельно искренен.       – Даже боюсь представить, что ты там вытворяешь, раз твоя обычная искренность настолько подлинная, – хмыкает архангел, перебравшись на его плечо. Запах чужих волос вновь ударил Малеку в ноздри.       Профессор прикусывает язык, чтобы не позвать Микаэля на лекцию или на какое-нибудь интересное дело лично, потому что в нём нет никакой уверенности, что те ещё случатся в его жизни.       В нём нет никакой уверенности, что Микаэль будет в его жизни.       Знакомая горечь начинает печь его грудь – он опускает на неё взгляд и видит, как чужие длинные пальцы начали бездумно выводить на ней одному архангелу понятные узоры, а может неизвестные даже ему. Когда тот случайно дотрагивается ими до цепочки, Малек предательски каменеет – Микаэль это замечает и тут же убирает руку.       Но Синнер находит его пальцы и сам кладёт их обратно на подвеску.       – Расскажешь? – тихо просит Микаэль.       – Эта цепочка принадлежала моей матери, – начинает Малек, – она носила её при жизни, а потом стал я. Не знаю с какой целью – религия никогда не была мне близка, хоть всё моё отрочество и прошло под её надзором. Наверное, всё дело в сантиментах.       Микаэль привстал с его плеча и аккуратно взял медальон в пальцы, словно боясь причинить чужой вещи вред. Он с каким-то необъяснимым трепетом огладил её рельефы и кратко кивнул.       – Мария Магдалина.       – Да, символизмы моя мать любила, – невесело усмехается Малек, наблюдая за тем, как архангела занимает чужой облик.       Тот поднимает на него взгляд и серьёзно говорит:       – Ты тоже их любишь.       И с этим Синнер не хочет спорить, потому что с правдой спорят только дураки и отчаявшиеся. А Малек Синнер не дурак и ещё пока сохраняет в себе надежду – именно поэтому он убирает руку с чужой спины и приподнимается. Малек садится и нащупывает застёжку на цепочке, расстёгивает её и оборачивается к Микаэлю.       – Повернись.       Архангел хмурится: он смотрит сначала на качающуюся в чужих пальцах цепочку, а потом уже на профессора.       – Я не могу её принять, – говорит он. – Эта вещь для тебя важна.       Уголок губ Малека сам приподнимается в скупой ухмылке, когда он внимательно заглядывает в чужие напрягшиеся глаза.       – В реальности я давно от неё отрёкся – теперь она существует только в воспоминаниях.       – Но ценности для тебя не потеряла, – возражает Микаэль.       – Да, – честно кивает Синнер. – Именно поэтому ты её примешь.       Микаэль замирает, но Малек не обращает на его ступор никакого внимания, – он протягивает ему руку, заставляя за неё взяться. С ощутимыми сомнениями, но архангел всё-таки поднимается и садится к Синнеру спиной. Тот, приблизившись, перебрасывает его волосы на плечо и застёгивает цепочку на чужой шее, напоследок проведя по медальону пальцами – тот обдал его прощальным теплом, и Малек отстранился.       Архангел опускает взгляд себе на грудь и просто смотрит на цепочку, привыкая к её остывшему металлу, а потом оборачивается на Синнера. Малек не может сказать точно, что увидел в его глазах, но зато прекрасно знает, что тогда почувствовал. К нему окончательно вернулась совесть – он совсем забыл, как отвратительно её ощущать.       Синнер старается загнать ту поглубже, но она, как назло, всплывала обратно, словно утомившись топиться в его гнилом болоте, – ему удаётся лишь на время её приглушить, когда он с невозмутимым видом интересуется:       – Так что думаешь насчёт того места?       Микаэль привычно хмурится и отводит от Малека взгляд. Тот только сейчас смог выдохнуть, а его сердце забилось вновь, до этого испуганно остановившись.       – Это опасно, Малек. Мы находимся здесь слишком долго.       Синнер отмахивается – чужие слова не были мнением, они были стандартной фразой ответственного директора «Астреи», который внезапно вспомнил, что вообще-то им всё ещё является. Вот только эта роль для Микаэля не подходит – совсем не из-за того, что он на неё неспособен. Всё как раз-таки наоборот: Микаэль слишком хорош для того, чтобы строить из себя правильность, идя наперекор своим желаниям.       – А теперь скажи, что ты на самом деле думаешь, – проговаривает Малек.       Микаэль скашивает на него взгляд и, зачем-то дотронувшись до медальона на своей груди, тихо признаётся:       – Я никогда не видел океан.       А Синнеру хочется смеяться, потому что всё, что он перед собой видит – это океан и солнце. Микаэль увидел бы их тоже, если бы внимательнее посмотрел в зеркало: ледник растаял и превратился в бескрайнее водное пространство. А когда мужчина улыбался, из-за белой дымки показывалось солнце и своими лучами принималось постепенно нагревать хладные воды. Но архангелу повезло: за этим всем наблюдает Малек, и он обязательно ему покажет.       Он покажет ему и океан, и солнце, и всё что только Микаэль захочет. Лишь бы тот только позволил.        – Это поправимо, – улыбаясь, говорит Синнер и уже привычным жестом берёт чужую ладонь, кладя на своё мерно бьющееся сердце. – Только учти, там довольно ветрено.       Микаэль тихо усмехается и кивает.       – Хорошо, надену пальто.

***

      Первое, что видит архангел – это Малека, курящего на фоне белой церкви с остроконечной красной крышей. Потом Микаэль смотрит по сторонам и видит зелёные горы, чьи верхушки было не разглядеть из-за густого тумана – было неясно, насколько те уходят ввысь. Белое полотно стелилось дальше, по их подножию, и наглой дымкой уходило к спрятанным в низине маленьким домикам.       – Про пальто ты не шутил, – хмыкает Синнер, осматривая Микаэля с ног до головы. На нём было обычное чёрное пальто, лишённое всяких золотых вышивок и пуговиц, подобно тем, которые украшали его френч. – И когда ты собирался сказать мне, что способен материализовать себе одежду?       Архангел слабо улыбается, продолжая скользить взглядом по крошечному поселению: тот с высоты пригорка, на котором они сейчас стояли, выглядел ещё мельче, чем был на самом деле, но спрятанные за плотной завесой горы защищали домики, а не пытались задавить их своим величием. Так казалось из-за мягкости их зелени, или всему виной домыслы Микаэля, но почему-то это место виделось ему каким-то невероятно спокойным. Даже воздух здесь был ни на что не похожий – абсолютно чистый и тёплый, ни намёка на обещанные профессором ветра. Архангелу хотелось стоять, смотреть на маленькую деревушку и ждать того момента, когда туман окончательно над ней рассеется, чтобы он сумел рассмотреть её получше.       – Я и не планировал, – в итоге отзывается Микаэль, когда Малек, докурив, сам к нему приблизился, окутав знакомым запахом табака и сладости. Он мельком бросил на него взгляд и хитро прищурился. – Тебе так нравилось меня одевать, не хотел прерывать твои замашки стилиста.       Синнер прыскает и суёт руки в карманы чёрных джинсов – помимо них на нём была короткая кожаная куртка и, что неожиданно, серая водолазка. Микаэль никогда не видел мужчину в водолазке, но это слабый аргумент –  в реальности Малек не прославился любителем смены имиджа. А в прошлом, как оказалось, очень даже.       Микаэль на какое-то время зависает на профессоре взглядом и окончательно понимает, что тому к лицу свобода – как и в одежде, так и в действиях. Официальная и рабочая одежда Синнеру шла тоже, но он будто носил её с целью показаться, а не быть – теперь, когда Микаэлю открылась истинная суть мужчины, он прекрасно видит в этом разницу.       То ли Малек замечает его задумчивый взгляд, то ли его веселит что-то другое, потому что тот сразу расплывается в довольной ухмылке.       – Раздевать тебя мне нравится гораздо больше, Ми-ка-эл.       Микаэль ничуть не удивлён чужому ответу, но вот его смущение словно жило в отдельной плоскости восприятия, потому что, кажется, он не перестанет чувствовать жар на своём лице, когда Малек говорит подобные вещи. Всё усугублял факт того, что они по своей сути были правдивы. Всегда.       Синнер ещё ни разу ему не врал, даже хуже – был чересчур откровенен. Микаэль это и уважал и одновременно ненавидел: Малек хотя бы раз мог соврать ему. Для разнообразия.       – Пока я вижу только горы, – проигнорировав чужие слова, говорит архангел. – Только не говори мне, что до обещанного океана придётся добираться на очередном убийственном транспорте.       Малек смеётся и, наклонив голову, знающе смотрит на архангела. Этот взгляд Микаэлю хорошо знаком, потому что после этого лисьего прищура следует целая чреда нюансов.       – Может, попробуешь обернуться? – внезапно предлагает Синнер и кивает ему за спину.       Архангел хмурится, но всё же оборачивается. А когда он делает это – тут же замирает: сзади него всё это время прятался серый океан, чей горизонт тоже съел жадный туман. Но такую мощную стихию не смог до конца спрятать даже он, потому что огромные хищные волны, накрывающие тёмный широкий пляж, было видно даже издалека. Зелёные горы по своей форме сами напоминали застывшую волну, которая так и не настигла маленькую деревню – решила её пощадить и остаться такой навсегда. Огромной и молчаливой защитницей.       – Мы же туда спустимся? – не сводя взгляда с белых волн, спрашивает Микаэль.       – Конечно спустимся, – слегка удивлённо отвечает Малек и легонько подталкивает его в поясницу. – Пошли. Надеюсь, насчёт обычной пешей прогулки ты не возражаешь.       Микаэль отрешенно кивнул и двинулся к узкой тропке, ведущей вниз, к самому океану.       На их пути попадались одноэтажные светлые домики с плоскими крышами – буквально коробочки, но те настолько подходили под зелёные ковры невысокой травы и под волнообразные хребты, отчего другие строения на их месте представить было невозможно. Они шли прямо по проезжей части, потому что ни одной машины по ней не проехало – всё вокруг будто впало в долгий сон: Микаэль увидел лишь пару человек около местного магазина. А больше никого не было – только он, Малек и туманная поволока.       – За этой горой, – показывает пальцем Синнер в сторону горного обрыва, огибающего пляж, но того видно не было: с низины всё выглядело одним большим белым облаком, опустившимся на землю, – самый популярный пляж Исландии. Обычно там куча народу, а здесь, в Вике, останавливаются на пути к нему, хотя пляжи на острове все одинаковы. Люди доверяют протоптанным дорожкам, упуская из-под своего носа сокровища.       – Ты был здесь для этого? – спрашивает Микаэль. – Искал сокровища?       Малек неоднозначно ведёт плечом и скупо отвечает:       – Можно сказать и так, – а потом, подумав, решает добавить: – Но скорее не искал, а «огранял алмазы». По крайней мере, раньше мне казалось, что я занимался именно этим.       – Что бы это ни значило, – хмыкает Микаэль. Другого ответа он и не ожидал.       На это Синнер не отвечает, и они сворачивают с дороги, чтобы выйти обратно на каменистую тропку. Микаэль уже видит, как они приближаются к пляжу и рядом с тем им на пути попался ещё один человек – пожилой мужчина, гулявший с собакой. Он незаметно выплыл из тумана, прошёл мимо них, и его очертания вновь поглотил морок. Они же перешли через крошечный мостик – длинной всего в два шага, – чьё предназначение было такое же несерьёзное, как и он сам – под ним проходила узенькая речушка, бегущая прямо к волнорезу из больших чёрных валунов, а потом навсегда теряясь в безжалостных океанских водах. Когда они пересекли эту непреодолимую преграду, Микаэль натыкается взглядом на странную статую – обычный столбчатый постамент, на котором стоял человек, обращённый в сторону океана и слегка наклонившийся вперёд, словно готовящийся вот-вот в него нырнуть.       Архангел подходит ближе и, остановившись на деревянных поддонах, на которых тот был установлен, смотрит на андрогинную фигуру. Малек останавливается рядом.       – Как думаешь, в честь чего его сюда поставили? – интересуется он, хотя в его голосе Микаэль отчётливо слышал знания. Синнеру, конечно, уже всё было известно.       Микаэль скашивает на профессора взгляд, и тот встречает его с серьёзным ожиданием, без смешков и издёвок: Малеку было действительно интересно узнать его мнение. И архангел в это верит – он вновь смотрит на памятник и отвечает:       – Он повёрнут на океан, а смотрит на небо, будто не знает, где ему место. Может, он хочет быть и здесь, и там, но это неисполнимо, поэтому и завис в неопределённости. Наверное, в честь этого и был воздвигнут – отразить сложность и неизбежность выбора.       Глаза Микаэля тоже были направлены вверх – на свою родину, но не на дом. Он не хочет считать то место домом, потому что в понимании архангела это что-то гораздо более глубокое и необязательно материальное. Домом могут быть ощущения, виды и даже люди – всё, что может вызвать тёплые ощущения. Единственного, кем дорожил Микаэль на небесах, уже давно там нет – он понятия не имеет, где сейчас его брат и чем тот занят. Но это наверняка что-то интересное, потому что Наум не знает скуки – та с ним просто несовместима. Когда они проводили время вместе, Микаэлю всегда было очень легко – он практически забывал о том, кем является, и какие очередные поручения его ожидают после. С Малеком архангел чувствовал себя так же.       Может, в этом и был смысл дома?       Микаэль поворачивается к Синнеру и натыкается на его тёплую улыбку и глаза, смотревшие на него с абсолютным пониманием, словно мужчина услышал каждую мысль, которую архангел только что через себя пропустил. Он только сейчас, встретившись с Малеком взглядом, осознаёт, что говорил о себе, а не о каком-то памятнике. А Синнер, конечно же, знал всё заранее.       – Ты прав, – кивает Малек с всё той же улыбкой, – выбор есть всегда, но он неизбежен. Если человек его не делает – это тоже выбор, просто в пользу слабости.       – А что выбрал бы ты? – интересуется Микаэль.       Синнер вновь смотрит на памятник, хотя прекрасно понял, что имел в виду архангел.       – Всегда себя, Ми-ка-эл. Даже если бы я не представлял собой ничего существенного, – он возвращает взгляд обратно к Микаэлю и, слабо ухмыльнувшись, добавляет: – У человека есть только он сам. И это даже не эгоизм.       – Тогда что это?       – Это смертность. Жизнь имеет свойство обрываться, такие вот дела.       – Получается, – хмурится Микаэль, – ты бы выбрал себя только перед смертью?       Малек криво ухмыляется и качает головой.       – О, нет, Ми-ка-эл, всё как раз-таки наоборот. Перед смертью я себя никогда не выберу и приму её с должными почестями. А вот когда дело коснётся жизни, тогда да, выбор падёт в мою пользу, – Синнер спрыгивает с поддона и кивает архангелу в сторону океана. – Ладно, с введением в философию мы закончили, пойдём дальше.       Архангел спускается с деревянных досок по-человечески, обойдя их по тропинке, и внезапно вспоминает:       – А для чего на самом деле здесь стоит этот памятник?       Синнер усмехается и на ходу бросает:       – Ничего интересного: две страны устроили войну из-за рыбы, перетопили друг друга, а потом поставили на своих берегах трогательные памятники, в напоминание о том, какие они болваны, – Малек отмахивается, словно это ничего не значило. – Впрочем, с людьми так всегда – они сначала убивают и только потом задумываются, почему же жизнь такая тяжёлая штука? Кроме совета попробовать не отнимать друг у друга эту самую жизнь, я им ничего другого дать не могу.       Микаэль снова оборачивается на статую и теперь видит её совсем по-другому. Малек замечает его заминку и спешит заверить:       – Но в твоей версии гораздо больше смысла. Она мне понравилась. Намного лучше войны за треску.       Архангел невесело хмыкает, но решает с этим согласиться.       Когда они выходят на широкий и абсолютно чёрный пляж, Микаэль просто стоит и смотрит на открывшиеся перед ним масштабы: и океан, и туфовые горы, и вулканический песок под его ногами – всё это было поразительно. Он прикрывает глаза и просто вдыхает океанскую свежесть – здесь, снизу, было ощутимо прохладно и дули упомянутые Синнером ветра, но архангел думает, что так даже лучше. Так всё живее.       Он слушал, как неспокойные волны омывают чёрный берег, чувствовал, как ветер поднимал его волосы назад, спутывая их и создавая беспорядок, и ощущал при этом какое-то родство, будто всегда и был в этом месте. Микаэлю казалось, что он знал его сам – что это он привёл сюда Малека, а не наоборот. Чувство сродни дежавю, но не оно – это был какой-то зов, идущий прямиком с вулканической земли. Она шептала архангелу, что он на своём месте.       Микаэль открывает глаза и видит Малека, гуляющего прямо рядом с местом, где волны облизывали песок – он подходил к опасной грани, где ещё чуть-чуть и волна накроет его ботинки солёной водой, но каждый раз мужчине удавалось вовремя отойти на шаг, словно ему совсем неинтересно, какие планы у океана на его персону. Архангел выдыхает и улыбается.       Да, наверное, в этом смысл дома.       – Иди сюда, – зовёт его Малек, махнув рукой.       Микаэль подходит к кромке намокшего песка, и Синнер опускается на корточки: когда небольшая волна подошла к берегу, он протянул к ней руку и белые барашки заинтересованно коснулись его пальцев. А потом спешно отстранились, будто резко передумав входить в контакт с непонятной для него формой жизни.       – Давай, потрогай, – кивает Малек на океан, а сам полноценно опускается на песок.       Он свесил локти с колен, когда с довольной улыбкой наблюдал за тем, как Микаэль, откинув полы пальто назад, садится за ним следом и протягивает руку к подходящей волне. Стремительный поток воды накрыл его кисть целиком, и он чувствует его прохладу. Архангел прекрасно понимал, что перед ним всего лишь волнующаяся бескрайняя вода, но почему-то её вид, шум волн и легкость, которую та привносила в его самоощущение, были для него какими-то невероятными вещами. А на самом деле всё вполне себе тривиально и просто – это обычная природа. Наверное, это Малек и имел в виду, когда говорил, что это место словно не с Земли и одновременно – вся она целиком. Лучших слов для своих ощущений Микаэль бы не подобрал.       Какое-то время архангел просто сидит на коленях и играет с океаном, а Малек наблюдает за этим, не переставая. То молча любуется белыми волосами, которые бессовестно трепал ветер, то скользит взглядом по чужой руке, собирающей вулканический песок и пропускающей тот сквозь пальцы. И только тогда, когда Микаэль прекращает завороженно изучать волны и садится рядом с профессором, тот позволяет себе слова:       – Ну, как водичка?       – Я бы здесь жил, – вырывается у Микаэля невпопад.       Малек удивлённо приподнимает брови и осматривает широкий берег.       – Что, на пляже?       – Ну, не прямо здесь, – хмыкает архангел. – В каком-нибудь подобном месте. Рядом с горами и океаном.       – Так живи, – просто бросает Малек, чем вызывает у Микаэля горький смешок. – Я серьёзно, Ми-ка-эл, что тебе мешает после всего взять вечный отпуск и начать новую жизнь у океана?       – Здравый смысл? – предполагает архангел.       Видимо, его любимый сарказм из чужого рта звучал как-то неправильно, потому что Синнер скривился и отмахнулся от слов Микаэля.       – Забудь о нём. В здравом смысле нет никакой пользы.       – И откуда только у тебя берутся клиенты? – качает головой архангел. – Или ты сам доводишь их до такого состояния, что помощь психиатра уже необходима?       Малек не сдерживается и усмехается.       – Если бы людям дали хоть каплю от твоей сообразительности, меня бы давно уже сожгли на костре за экспериментальные методы лечения, – с ухмылкой говорит он, а потом пихает плечом Микаэля. – Не съезжай с темы. Представь, что у тебя есть возможность жить у океана, да ещё и в подобной глуши, чтобы ты в ней делал?       Микаэль смотрит на океан, чьи волны останавливаются в шаге от его ног, и понимает, что ответ на этот вопрос у него есть уже давно. Тот сидел в нём будто бы всегда, но был незаметен за ненадобностью – никто об этом банально не спрашивал.       Никто и никогда не спрашивал Микаэля о том, чем он хотел бы заняться. Казалось бы, этот вопрос в числе самых первых при ведении светских разговоров, вот только когда ты выходец с самих небес, единственное, что там есть из светского – это реальный свет. Настоящий свет, слепящий глаза. В остальном там больше ничего и не было, как и не было интереса небожителей к другим небожителям. Известное, но многими игнорируемое свойство святости: оно несёт в себе благочестие, но тот, кто является её порождением, совершенно не обязан проявлять таковое в ответ. Кажется, обычным людским языком это называется лицемерие. Что-то схожее архангел в них видел: благочестие и притворство ходят рука об руку.       Никому не было дела до личных дел Микаэля – с ним разговаривали-то только по долгу, прекрасно зная, кто перед ними: главный архангел, исполняющий Его волю и ничью кроме. Правая рука, советник, справедливый судья, безжалостный воин, смирённый слушатель – кто угодно, но только не равный собеседник, с которым можно было поговорить о планах. Какие тут разговоры, когда и так ясно, чем будет занят Микаэль: чем-то совершенно важным и не терпящим промедлений, именно поэтому нужно поскорее прислониться к стенке, уступив дорогу его праведному шагу.       Но потом появился Малек Синнер, и он стал первым из всех людей и бессмертных, кто задал ему этот вопрос. Что Микаэль делал бы, спрятавшись от всего мира за горными хребтами и холодной водой?       А он расскажет.       – Я бы целыми днями рисовал. Поднимался бы на гору или спускался на пляж и рисовал там, пока не стемнеет, – Микаэль внезапно улыбается, когда вспоминает: – Были дни, когда я специально прятался от всех в своём кабинете и рисовал, изображая, что невероятно занят. В один из таких моментов Давид чуть не застал меня за этим, но Одри вовремя вернулась с задания, и тот сразу переключил на неё всё внимание, а я быстро убрал наброски в стол. Знаю, звучит довольно жалко, но мне не хотелось, чтобы кто-то из «Астреи» об этом узнал.       Архангел продолжал улыбаться, но когда столкнулся с чужим взглядом, то начал медленно хмуриться. Малек сидел с таким лицом, словно Микаэль поведал ему нечто, что в корне изменило всю его суть. Наверное, такое лицо было бы у профессора, если бы всё сложилось по-другому, и архангел лично признался ему в том, какова его природа. И если бы Синнер был адекватным человеком, естественно – того не удивляют небожители и жители преисподней, но зато вполне себе вгоняют в ступор тайные хобби Микаэля.       – Что? – не выдержав пристального взгляда, всё-таки интересуется архангел с лёгким раздражением.       – Ты рисуешь, – утвердительно говорит Малек, словно Микаэль этого о себе не знал.       – Да, я рисую, Малек. Что в этом такого?       Синнер моргает и наконец отводит от него взгляд. А потом внезапно ложится на песок и смотрит в небо.       – Ты рисуешь, – бездумно повторяет он, подложив руку под голову, и Микаэлю уже становится не по себе. – Что обычно?       Архангел пожимает плечом.       – Дальше обычных набросков я не заходил. Какие-то здания, которые я где-то увидел, и они мне понравились, или пейзажи. Но те всегда выходят у меня довольно скудно – обычным карандашом не получится передать красоту природы.       – Хочешь рисовать на холсте и красками, как настоящий художник? – интересуется Синнер.       – Я не художник, Малек, но да. Наверное, я бы хотел.       Профессор кивает, будто что-то для себя отметив, и продолжает смотреть на хмурое небо – ветер нисколько не разгонял серые тучи, те просто заполонили всё пространство и не шевелились. Они не хотели ни дождя, ни солнца – они хотели просто стоять на одном месте и наблюдать за происходящим. Микаэль решает, что тоже этого хочет, поэтому ложится с Малеком рядом, сразу чувствуя прохладу и жёсткость мелких камушков.       Они лежали так долго, просто смотря в беспросветное небо и слушая звуки прибоя. Микаэль чувствовал безмятежность, а Малек – свободу. Если совместить их ощущения, то можно было подобрать более простое описание: в этот момент двое мужчин были счастливы. По-настоящему – тихо и без душащей волны кратковременной эйфории, о какой пишут в книгах, пытаясь передать масштабы счастья. А в жизни оно вот такое – спокойное и вольное. Но никто из них, конечно, не подозревал об истинной природе своих ощущений – они просто лежали на прохладном песке и смотрели вверх. Никто не видел там дома, потому что тот, всё-таки, был земным понятием. А вот эта истина уже постепенно закреплялась в них обоих.       Первым молчание оборвал Микаэль.       – Я думал о твоих словах, – говорит он. – Про выбор себя, когда придёт время.       Малек поворачивает к нему голову и внимательно смотрит на его профиль.       – Так, и?       – Мне бы очень этого хотелось, – со вздохом признаётся архангел, – но я не думаю, что мне хватит на это смелости.       – Серьёзно? – выгнув бровь, спросил Синнер. – Тебе не хватит смелости? Придумай аргумент посерьёзнее, потому что большего бесстрашия, чем у тебя, я ещё ни у кого не видел. Ты ездил со мной на байке без шлема и пил текилу залпом – на свете просто не осталось вещей, которые будут тебе неподвластны!       Микаэль прыскает, закатывая глаза.       – Не знаю, может дело не во мне, – словно сам себе говорит он.       Синнер скептически хмыкает.       – А в чём тогда?       Архангел поворачивает к нему голову и заглядывает в глаза цвета текущего неба, которое повисло над ними не заинтересованной ни в ком сплошной сизой тучей.       – В тебе, – честно говорит Микаэль, и от его правды Малек на секунду теряется.       – Во мне? – переспрашивает он.       Эта истина самому архангелу стала очевидна лишь недавно, но если раньше, когда он только допустил её до себя и решил не озвучивать как раз-таки из-за её понятности, то теперь, глядя на чужое смятение, Микаэль решает, что обязательно скажет её вслух. Потому что некоторые вещи требуют именно этого – наверное, как и идея о том, что если написать определение нового слова от руки, то быстрее его выучишь.       – Дело всегда было в тебе, Малек. Если бы не ты, я ничего из тобою перечисленного бы не сделал. Я даже не лежал бы сейчас на берегу настоящего океана, раз на то пошло. Так что моё бесстрашие, как ты выразился, принадлежит тебе.       Видимо, его слова Малек расценил как-то по-другому, потому что он приподнимается на локте и нависает над лицом Микаэля со слегка обеспокоенным, но в то же время и равнодушным видом.       – Ты жалеешь? – вдруг спрашивает он, и архангел против воли поднимает брови. – Обо всём, что случилось.       Почему-то Микаэлю показалось, что Малек говорил не обо всём их ментальном путешествии, а об одном конкретном моменте. И архангел думает именно о нём, когда без тени сомнения отвечает в чужие глаза, пытающиеся казаться не взволнованными:       – Нет, Малек. Я об этом не жалею.       Синнер ещё какое-то время внимательно смотрит на него, пытаясь выявить отблески лжи, но в Микаэле их просто не было. Он не врал уже даже себе, а соврать Малеку было бы просто смешно.       – Хорошо, – в итоге кивает Синнер и ложится обратно. – Я тоже. И никогда не буду.

***

      Они гуляли вдоль берега, обсуждая самые лучшие пляжи: по экспертному, естественно, мнению Малека те находились в Австралии. Он был на многих южных побережьях, и именно поэтому его главным аргументом стало то, что солнце там хотя бы греет, а океан играет не только декоративную функцию – в него ещё можно зайти без риска отрывания тромба. У Микаэля было противоположное мнение: он считал, что океан не создан для плавания – тот слишком величественен, чтобы использовать его как досуг. И вообще: северные побережья его привлекают куда больше.       После у них завязалась двадцатиминутная дискуссия на тему сёрфинга, где Малек отстаивал позицию, что океан нуждается в том, чтобы самоутверждаться за счёт жалких людишек, возомнивших себя сыновьями Посейдона и рассекающих волны, а тем самым сёрферам океан необходим, как воздух. Архангел сразу спросил, не противоречит ли одно другому, но Синнер серьёзно качнул головой в отрицании и сказал, что для таких людей нет ничего хуже, чем потеря океана. Для тех он не смысл жизни, а вся жизнь целиком – с ним могут расти с младенчества, и к нему могут прийти в самом любом возрасте. Но океан примет не всех: тех, кто вставал на доску с целью укротить и подчинить себе –  он забирал навсегда. Океан не терпит выскочек, считающих себя бессмертными, именно поэтому он показывает им обратное. А потом Синнер, очаровательно улыбнувшись, сказал, что Микаэлю не о чем беспокоится – тот вполне может побыть мерзавцем и ему ничего за это от стихии не будет. Только попортит карму, но жить, конечно, будет. На это архангел глубокомысленно фыркнул и сказал, что предпочтёт воздержаться от подобного времяпрепровождения – у него гораздо лучше получается созерцание. Малек с этим, конечно же, согласился, не забыв упомянуть, что посмотреть на Микаэля в гидрокостюме он всё равно не прочь.       Вскоре стало холодать, что самого архангела нисколько не смущало, но вместе с холодами сумерки постепенно склоняли чашу суточных весов в свою пользу. Вот это его уже расстраивало: скоро станет совсем темно, и Микаэль не увидит океан. Но, по крайней мере, думает он, – заглушить его голос не сможет никто. Даже когда они стали подниматься с пляжа обратно наверх, к горам, архангел продолжал слышать бьющиеся о чёрные валуны волны – те безжалостно разрезали их напополам, ошибочно полагая, что остановили резвый натиск навсегда. Но волны возвращались, и будут делать это всю свою вечность – Микаэль их очень хорошо понимал и очень сильно завидовал. В их существовании хотя бы была свобода.       Он шёл рядом с Малеком, совсем не задумываясь о том, куда тот снова их ведёт, но дорога здесь была одна – по ней они шли на пляж, и с неё же уходили. Вот только не туда, откуда пришли, – не на саму возвышенность, где сейчас виднелась красная крыша церкви, ведь весь туман прогнал завывающий ветер. Синнер, запахивая свою кожаную куртку сильнее, повернул в другую сторону дороги. Микаэль покосился на то, как профессор отчаянно делал вид, что ему совсем не холодно, и не сдержал улыбки. Не сдержал улыбки, но сумел сдержать вопроса – и то потому, что Малек берёт своей ледяной рукой его такую же и стремительным шагом идёт в сторону двухэтажного прямоугольного здания. Абсолютно простого, как и все строения вокруг, но выделяющегося своей современностью. Серый кирпич, светлая дощатая обшивка и панорамные окна. Надпись на его фасаде гласила о том, что это отель. Малек быстрее ветра зашёл внутрь, утаскивая за собой Микаэля, и только тогда отпустил его руку – его собственная покраснела от ветра.       Внутри здания уже горели вечерние светильники, освещавшие весь лаконично обставленный холл приглушённым тёплым светом. Здесь было минимум мебели – та была либо из кожи, либо из стали, а весь интерьер сохранял чёткие, где-то даже аскетичные грани – каменные стены с деревянными рейками, каменные полы и строгие металлические двери. Но во всей этой выдержанной современности просматривался уровень – это небольшое здание выглядело не как обычная гостиница, в которой останавливаются, чтобы переждать ночь, а на утро вновь отправляются в дорогу. Оно выглядело как настоящий курорт – просторная зона с электрическим камином рядом со стойкой регистрации явственно это подтверждала.       – То есть жара в Индии тебя нисколько не утомила, а обычный ветер сумел надломить твою выдержку? – всё-таки усмехается архангел, кивая на чужие ладони.       – Для меня жара – это обыденность, а вот холод я не выношу, – бросает Малек.       Микаэль понятливо улыбается.       – Неудивительно. Ты дитя Востока.       – А ты, по всей видимости, привыкший к температуре стратосферы, – косится на него профессор, потирая друг об друга ладони. – Иначе по-другому твою предрасположенность ко всему ледяному я объяснить не могу.       Архангел невинно пожимает плечами – он и сам не знает, откуда в нём такая тяга к северу. Может, дело было в том, что всё своё существование он летал и ловил на своей коже режущий ветряной поток, всегда холодный и недружелюбный, а может совсем в другом – в банальном вкусе. Так глубоко Микаэль о себе ещё не думал, ведь он только начинал перебирать свои предпочтения в заржавевших сундуках своей сути. Но он обязательно достанет оттуда каждую вещь, которая ему нравится, и внимательно её рассмотрит. Он впервые с собой познакомится.       На это уйдёт немало времени и всё это будет потом – у этого знакомства нет чёткой даты или даже приблизительной, но Микаэль точно уверен, что оно состоится. И его убеждённость нисколько не перекликалась с бессмертием – архангел по своей сути уж точно не прокрастинатор. Его уверенность шла лично от него – от искреннего желания познать себя по-настоящему.       Архангел устаёт наблюдать за чужими страданиями и без лишних слов берёт ладони Малека в свои – мгновение, и от его рук к чужим пошла тёплая волна, согревающая не только конечности, но и тело целиком. Микаэль отпускает руки профессора, а тот как-то тяжело вдыхает и с тихим восхищением на него смотрит. Архангел уже успел выучить чужие взгляды, поэтому этот он определяет как что-то между абсолютным принятием и полным отрицанием произошедшего.       Но если бы он позволил себе прочитать чужие мысли, то услышал бы простую истину: «Солнце – оно и есть солнце». Конечно, Микаэль бы не понял её в должной степени, но Синнеру вполне достаточно того, что себя он понимает в совершенстве.       – Теперь ясно, почему ты не мёрзнешь, – говорит он вслух, ухмыльнувшись. – Холод к тебе просто не липнет.       Микаэль разводит руками, открываясь чужой правде. Да, наверное, так оно и было, но ему всё равно нравится север, даже если он способен растопить его целиком. Когда это только мешало симпатии?       Он вновь смотрит на Малека и интересуется:       – Мы сюда погреться зашли?       Глаза Синнера тут же хищно сверкнули, и он сделал шаг в сторону светлого коридора.       – О, ты ещё не догадываешься, насколько прав.       Архангел последовал за ним и решил оставить очередные мутные намерения Малека без внимания. Вместо этого он спрашивает:       – Если ты не переносишь холод, зачем сюда приезжал? Помимо своей огранки алмазов, конечно.       – Потому что холод может подарить то, что не может тепло, – отвечает Малек. – Всё просто.       Для Микаэля всё было в точности наоборот – ничего от чужого ответа он не приобрёл.       Они свернули в коридор, который архангелу показался бесконечным – смотришь вперёд и не видишь его конца, хотя снаружи здание не обладало должными масштабами, чтобы представить это сразу. Но когда они двинулись по нему вперёд, пространство оказалось гораздо меньше, и Микаэль догадался что всему виной освещение: потолок коридора был тёмным, без единого светильника, зато в рейках, украшавших слегка изогнутые стены, прятались светодиоды, которые создавали иллюзию, что коридор был бесконечный. Игра света и формы – не более. Они быстро доходят до самого конца этажа, и Малек открывает последнюю в нём дверь.       Номер встретил их темнотой, запахом дерева и почему-то ели, но даже без света Микаэль понял, что тот – совсем не чета номеру в Вегасе, с двумя комнатами и огромным санузлом, сочетающим в себе и душевую, и ванну. Когда Синнер включил свет, он видит, что места здесь совсем немного: двуместная кровать, письменный стол, на котором лежал серебристый ноутбук и были разбросаны какие-то бумаги, и два кресла – всё, что вмещала комната. Плотные чёрные шторы в пол полностью занавешивали окно, поэтому какой из него был вид, Микаэль рассмотреть пока не мог.       Синнер скидывает с себя куртку, проходит в комнату и бросает ту прямо на кровать. Архангел снимает пальто и вешает его на вешалку в шкаф – тот был прямо справа от них. Он подходит к Малеку, который стал перебирать белые листы, лежащие на столе – некоторые профессор откладывал, а некоторые оставлял и клал на край, записями вниз. Микаэль, прислонившись к стене, с интересом наблюдает за чужими действиями.       Малек вчитывался в содержание загадочных бумаг, и его лицо приобретало ранее не видимую архангелом хмурость – он читал строки сосредоточенно и с каким-то беспощадным отношением: то, что ему не нравилось, сразу оказывалось отброшенным в сторону и позорно перевернуто низом вверх. А то, что Синнер в итоге отбирал в стопку «угодных», было бегло перечитано ещё несколько раз, а потом, если во вторую проверку профессор разглядел в них какой-то изъян, они тут же перекочевывали к «отвергнутым». Микаэль с сочувствием провожал такие листы взглядом, а потом внезапно встретился с чужим. Он ожидающе вскинул брови, а Малек отвернулся обратно к столу.       Микаэль подходит к нему сам: он останавливается рядом, опускает взгляд на листы, а потом вопросительно смотрит на Синнера – тот, немного подумав, всё же сухо кивает и отходит от стола, опустившись позади Микаэля на кровать. Получив чужое разрешение, архангел берёт в руки первый лист из стопки «угодных» и пробегается по первой строчке взглядом. А потом не может остановиться. Он дочитывает лист до конца, берёт второй, а после – и третий. На четвёртом Микаэль останавливается, потому что стол перед ним оказался пуст.       Он разворачивается к Малеку, который сидел с напряжённым лицом и, кажется, всё это время смотрел, как архангел читает его строки. То, что это написал Синнер, у Микаэля не было никаких сомнений.       – Где продолжение? – спрашивает архангел.       – Ещё не дописал, – мрачно отзывается Малек.       Микаэль слегка прищуривается.       – А в реальности?       – Уже закончил.       Отложив черновики, Микаэль присаживается на край стола и внимательно смотрит на Малека, который сейчас почему-то отказывался встречаться с ним взглядом.       – Это очень хорошо написано, – искренне говорит архангел, чем привлекает чужое внимание.       Но Синнер внезапно прыскает и навешивает на себя ядовитую ухмылку.       – Откуда тебе знать? В чтиве ты, вроде как, не разборчив.       Архангела нисколько не задела чужая колкость, потому что он прекрасно понял, чем сейчас занимается Малек. Он защищается – и эту часть профессора Микаэль ещё ни разу не видел. Архангел сумел выявить только одну вещь, которая способна заставить чувствовать Синнера уязвимым – это комплименты. Но теперь он видит, что есть и ещё одна.       – Малек, – серьёзно говорит Микаэль, – это хорошая работа.       – Ты прочитал всего пару листов, – отмахивается Синнер.       – Четыре, – поправляет его архангел. – Но мне хватило и двух строчек, чтобы это понять.       Малек смотрит на него с явным скептицизмом, а потом внезапно усмехается и качает головой.       – Хорошо, Ми-ка-эл, я тебя понял.       А потом он встаёт и идёт к окну.       – И что, ты даже не расскажешь об этом поподробнее? – удивлённо бросает Микаэль в чужую спину.       Малек останавливается и невозмутимо пожимает плечом.       – Не вижу в этом необходимости.       – Зато вижу я, – хмурится архангел. – Мне интересно, Малек.       На это Синнер ему ничего не говорит: он подходит к обычному выключателю, щёлкает им, после чего тёмные шторы стали медленно раздвигаться. Поднимающееся в Микаэле возмущение тут же опустилось обратно, когда он видит, что всё это время скрывала чёрная завеса: панорамные окна оказались прозрачными дверьми, которые вели на задний двор. Шторы раздвинулись окончательно – сразу после зажглась уличная подсветка. Архангел поднимается со стола: посреди бетонной площадки, ограждённой высоким забором, был небольшой бассейн, пар от которого стелился по холодному камню, а его вода светилась изнутри синим свечением, пуская блики по всему пространству. Малек выключает свет в комнате, и мутное сияние пробирается внутрь, оставляя след на стенах и потолке номера.       – Видишь, – хмыкает Синнер, кивая в сторону улицы, – насколько ты оказался прав.       А потом он без всяких прелюдий стаскивает с себя водолазку и отбрасывает её к куртке. Когда Малек берётся за ремень на своих джинсах, то вопросительно вскидывает брови и смотрит на Микаэля:       – Ждёшь отдельного приглашения?       Архангел не успевает возмутиться насчёт такого наглого способа избегания разговора, как в него уже прилетели чужие джинсы. Малек абсолютно голый и с невозможно довольным лицом подмигивает ему и, поймав чужую хмурость, смеётся и выходит наружу. Когда он услышал всплеск воды, Микаэль отбрасывает от себя джинсы и тяжело вздыхает. Тяжело вздыхает и берётся за пуговицы на белой рубашке.

***

      Микаэль выплыл на улицу белым облаком, подобно густому пару, который шёл от тёплой воды, и остановился у её кромки. Малек сидел на ступени неглубокого бассейна с запрокинутой головой, положив локти на его борт и удовлетворённо прикрыв глаза. Архангел несмело дотронулся пальцами ног до воды и с недоумением посмотрел на Синнера, который с преспокойным лицом варился в кипятке.       Он решается только на то, чтобы присесть на борт бассейна, а потом свесить с него ноги. Заметив чужие действия, Малек нехотя приоткрывает глаза и с прищуром на него смотрит.       – А по нормальному? – флегматично бросает он.       Микаэль мотнул головой и поднял её вверх: перенявшая бразды правления ночь забрала у туфовых гор прежнюю мягкость, которую ей придавал день, и теперь те выглядели гораздо неприступнее и суровее. А само небо кардинально отличалось от прежней затянутой серости – оно стало тёмно-синим и настолько чистым, что было видно первые звёзды.       Архангел слышит мягкое шуршание воды, когда Малек, оттолкнувшись от бортика бассейна, одним рывком подходит к нему и, положив руки по обе стороны от чужих ног, с интересом смотрит на Микаэля снизу вверх.       – Сам спустишься или тебе помочь? – он берёт архангела за щиколотку и несильно тянет на себя.       – Мой ответ, как я понимаю, не требуется? – хмыкает Микаэль, когда чужая рука поднялась выше и обхватила его икры.       Синнер довольно ухмыляется.       – Ты слишком долго думаешь. Я ускоряю процесс.       – Может в тебе недостаточно терпения? – предполагает архангел, когда ладонь профессора уже оглаживала его колено.       Малек тихо смеётся и хитро наклоняет голову.       – Моего терпения хватит на нас обоих, Ми-ка-эл, – проговаривает он, сжимая чужое бедро. – Оно безгранично.       И он убирает руку с его ног вовсе и отплывает обратно на выступ, занимая прежнее место. После этого Микаэль опускается в воду сам: сначала ставя одну ногу на неглубокое дно, а потом – вторую. Он слышит чужое самодовольное хмыканье, когда оказывается рядом с Синнером.       Они оба смотрят на небо.       – Сейчас здесь ноябрь, – говорит Малек, – и, несмотря на то, что Вик – самый южный город Исландии, он всё ещё часть северного острова.       Микаэль приготовился слушать продолжение, но того внезапно не последовало.       – И к чему это ты? – он с недоумением поворачивается к Синнеру.       – Смотри на небо, Ми-ка-эл, – со слабой улыбкой сказал Малек. – И всё поймёшь.       Тихо фыркнув, архангел всё же решает так и сделать. Они сидели молча и смотрели вверх – на небе зажигались новые точки-звёзды, но в них Микаэль не мог рассмотреть нужного смысла, который явно вкладывал в свои слова Малек. Он упрямо вглядывался в тёмное пространство, но ничего не происходило: прошло минут пять, может десять – по-прежнему пустота.       Микаэль, не выдержав, вздыхает и поворачивает голову к Синнеру:       – Малек, я не понимаю, что должен здесь…       – Сейчас, – обрывает его профессор. – Смотри сейчас.       Но архангел и без его слов увидел внезапную яркую полосу, появившуюся на небе, а потом растянувшуюся и поплывшую дальше. Это была мерцающая волна, колеблющая небесное пространство изумрудной лентой – она переливалась и своим мистичным отблеском подсвечивала всю округу: и горы, и дома, и их с Малеком. Волна изгибалась дугой, сияла то зелёным, то фиолетовым; она пряталась в горах и, нагулявшись над их верхушками, выплывала из-за них мягким потоком.       Микаэль не может отвести от неё взгляда: это было поистине завораживающее зрелище, словно земля перевернулась с ног на голову, и океан теперь оказался над ними. Яркие всполохи волн и безграничная темнота спокойного неба, – а может, то была и вовсе пустыня, исполосовавшая барханами пространство. Микаэль не знал, что именно отражалось над их головами, но зато был уверен в том, что происходящее – это чистая магия. Он был настолько поглощён её плавными движениями, поэтому, когда Синнер, вставший на дно бассейна, взял его за руку и потянул к себе, Микаэль дёрнулся от неожиданности.       – Спокойно, – говорит Малек в чужие глаза. – Так будет лучше.       Он поднимает архангела со ступени, а сам ложится на воду. Помедлив, Микаэль делает то же самое.       Когда исчезли все звуки, они словно оказались прямо там, вместе с изумрудным сиянием, своими изгибами повторявшим горы. Вода держала их тела, не прилагая никаких усилий, и мерно покачивала, а исходящий от неё пар придавал должное ощущение полёта. Микаэль был здесь и в то же время очень далеко – он парил над своим же телом, потому что совершенно его не чувствовал. Он был сиянием, был в его переливающемся потоке. Архангел водил руками по толще воды, но чувствовал, что управляет колебаниями небесных дуг. Это был и знакомый Микаэлю полёт, и неизведанный дрейф в океане: они будто и плыли, но в тоже время оставались неподвижны. Он слышит своё глубокое дыхание и не понимает, действительно ли слышит именно его, а не говорившее с ним сияние. А может с ним всё ещё говорил океан?       Вскоре из его головы исчезли всякие мысли, и осталась одна статичная нега, пришедшая взамен его телу. Микаэль стал чистыми ощущениями, не обременённый людской плотью и думами. Он – это весь мир и одновременно – полное ничто. Ему было так спокойно и правильно – ощущать себя именно таким, бестелесным и парящим между небом и водой, – отчего остатки сознания Микаэля породили в нём краткое замешательство. Почему он не может остаться так навечно? Почему всегда приходится что-то выбирать? Он хочет быть с океаном, но в то же время – парить наравне с изумрудной волной. Микаэль не хочет выбирать, он хочет остаться в этом моменте навсегда: чтобы только он, вода, небо и Малек, который стал его проводником в это мгновение. Малек стал кем-то большим, чем проводником в два мира: он и сам мир, один, полноценный, другой и иногда архангелом совсем непонятный.       И Микаэль желает стать его частью: он бы очень хотел получить право оказаться в мире Синнера. Там, наверняка, всё очень запутанно: хаос теснится с холодным разумом, а страсть борется с цинизмом. В мире Малека грозы сменяют изнуряющую жару, а морозы под строгим запретом; там небо цвета его глаз, а слабый ветер приносит запах табака и сладости. Там ведутся разговоры о жизни и смерти, а потом сменяются несерьёзностью и ехидством. В том мире много резковатой заботы и дикого интереса. Там препарируют чужие души, но свою собственную закрывают на все замки в страхе, что кто-то поймёт её неправильно и случайно растопчет. Но архангел всё понимает. Он ничего топтать не станет: если Малек впустит его в свой мир, Микаэль спасёт чужую душу от непринятия.       Когда он находит на поверхности воды чужие пальцы и переплетает их со своими, то мысленно признаётся:       «Это прекрасно»       Синнер улыбается в небо и отвечает:       «Я знаю»

***

      Северное сияние продолжало освещать округу своими зелёными полосами, но они уже не лежали на воде: Синнер, выйдя из бассейна, принёс полотенца и протянул одно Микаэлю. А потом стянул с кровати покрывало и позвал архангела под одеяло. Малек сказал, что это для того, чтобы согреться, но Микаэль ему ничуть не поверил. Но в кровать, конечно, лёг.       Они лежали в полной темноте номера, а светом для них служили оставленная подсветка бассейна и сияние ночного неба.       – Со мной такого никогда не было, – говорит Микаэль, лёжа на боку и смотря на чужой профиль.       Малек смотрел на синие блики на потолке, но когда архангел заговорил, то тоже лёг к нему лицом, подперев кулаком скулу.       – Уточни, пожалуйста, что конкретно, – хитро улыбнувшись, говорит он.       – Ну, если честно, вообще ничего из того, что сегодня произошло, но говорил я о кровати.       – О кровати? – удивился Малек. – Только не говори, что тебе небеса и кровать не выделили.       Микаэль прыскает и мотает головой.       – Я никогда просто так в ней не лежал, – поясняет он. – Бесцельно.       Синнер ухмыляется и опускается на подушку, оказываясь лицом к лицу с архангелом. Его глаза ловили отблески улицы, а ещё горели каким-то тихим огнём, словно свеча или потрескивающий камин. Он согревал уютом, но в то же время продолжал быть опасным: если забыться и приблизиться к нему больше дозволенного, тот обязательно оставит безжалостный ожог на теле.       – И как ощущения? – спрашивает Малек.       Микаэль дотрагивается до его щеки и тихо проговаривает:       – В этом что-то есть.       Синнер прикрывает глаза, когда архангел начинает оглаживать его лицо невесомыми прикосновениями. Он проводит пальцами по тёмным бровям, резким скулам, опускается на поджавшуюся линию челюсти и совсем легонько задевает большим пальцем нижнюю губу.       Когда Микаэль смотрел на лицо Малека, сейчас такое спокойное и непривычное, будто перед ним совсем другой человек, он увидел в нём какие-то мысли. Не прочитал, а просто увидел, что они есть: Синнер думал о чём-то потустороннем, нездешнем – крепко зарылся в свои думы, никак не реагируя ни на прикосновения, ни на прожигающие взгляды. Но если бы Микаэль спросил напрямую, что волнует Малека, тот бы никогда не ответил – он бы перевёл тему, съязвил или обратил всё в очередной жизненный урок, но точно не сказал бы прямо. Поэтому архангел не спрашивает.       Он решает не спрашивать, а Синнер открывает глаза.       – О чём думаешь, Ми-ка-эл? – пытливо интересуется он, перехватывая чужие пальцы, а потом оставляя на них невесомый поцелуй.       Архангел тихо усмехается.       – Я хотел спросить у тебя то же самое, – признаётся он.       – Знаю, – кивнул Синнер, – но надо было действовать быстрее. Ну, так что? О чём думаешь?       Лицо Микаэля мрачнеет, но он не отводит от Малека взгляд, когда говорит:       – Тебе это не понравится.       – Ты готов вернуться, – спокойно говорит профессор, и архангел не скрывает своего удивления. – Точнее должен. Я прав?       Микаэль мягко высвобождает свою руку и садится на кровати. Крутя в пальцах медальон, он смотрит на мерцающее небо.       – Да, Малек. Я должен, – сдавленно отвечает архангел.       Синнер приподнимается следом и требовательно обнимает его лицо одной рукой, заставляя на себя посмотреть. Микаэль оборачивается и видит в чужих глазах абсолютную уверенность.       – Я сдержу обещание, Микаэль, – серьёзно говорит Синнер, огладив большим пальцем чужую скулу. – Ты спасёшь мир, а потом выполнишь свою часть сделки.       Микаэль хмурится: чужие слова звучали так, будто Малек с ним прощается.       – Но что будет…потом? – несмело спрашивает он.       На лице Синнера появляется кривая улыбка – он прекрасно понял, что архангел хотел спросить на самом деле. Малек придвигается к нему ближе и упирается своим лбом о чужой. Микаэль чувствует, как его сердце начинает болезненно сжиматься и сбиваться с ритма, то заполошно трепыхаясь, то вовсе останавливаясь и застревая в горле. Но, когда Синнер его кратко целует, архангел не сдерживается: он притягивает Малека за шею и целует по-настоящему, глубоко и отчаянно. Он целует его так, словно, если Синнер отстранится сейчас хоть на чуть-чуть, Микаэль потеряет его навсегда. Но Малек с готовностью зарывается в его влажные прядки и отвечает с таким же не высказанным опасением – архангел чувствует это в нетерпеливом движении губ, чувствует, когда Синнер усиливает хватку на его затылке.       Когда руки Микаэля обвивают чужую спину, Малек внезапно мажет губами в сторону и притягивает его в ответные объятия, зарываясь носом в его волосы. От неожиданности архангел тихо охает и замирает. Он замирает, потому что случайно слышит чужие мысли – Микаэль не собирался читать Малека, но его слова были настолько громкие, что сами преодолевали расстояние и достигали чужой головы.       «Прости меня. Прости меня. Прости»       «Мне очень жаль. Очень-очень жаль»       Но вслух Синнер шепчет совсем другое:       – Всё будет хорошо. Ты справишься и сделаешь правильный выбор.       Микаэль хочет вырваться из объятий, заглянуть в чужие глаза и уже в действительности прочитать мысли профессора, потому что тот всё прекрасно понимал. Он всё понимал, но говорил совсем иные вещи, намеренно избегая чужих сомнений и смятения.       Архангел – справится? Ха.       Микаэль бы засмеялся как последний безумец, – громко, фальшиво, но с абсолютно реальной резью в груди. Но он не может: архангел замер в сильных объятиях и чувствовал, как цепочка, придавленная чужой грудью, медленно накалялась, желая оставить на их телах вечный ожог. И даже продолжая ощущать, как металл безжалостно начинает плавить его кожу, Микаэль всё равно не отстраняется. Он делает обратное и притягивает Синнера ближе. Теперь он чувствует только горячую кожу Малека и понимает, что всё время это она и была. Он чувствовал только её и ничего кроме.       Всё будет хорошо?       Микаэль не знает, каково это – и дело тут не в том, что он вечный страдалец, который ни разу не удостаивался чести почувствовать хоть что-то, что имеет эмоциональную окраску больше, чем вековая усталость. Совсем наоборот: архангел не понимает, как всё может быть хорошо, если он останется один на один со своими новыми чувствами. Что с ними делать? Как принять? Как не дать собственным мыслям их окончательно уничтожить или, наоборот, довести себя до состояния, когда ты – это один голый нерв, и малейшее колебание пространства заставляет сжаться и молиться кому угодно, лишь бы перестать испытывать чувства? Потому что это, оказывается, может быть больно. И сейчас Микаэль чувствовал именно это – горестную боль, свою и чужую. Но если себя он мог понять, то Синнера – совсем нет.       Боль Малека была другой – это было отчаяние, давившее своей тяжестью не только на его душу, но и на душу архангела. И у того и у другого она была – Синнер может говорить что угодно, может считать себя мерзавцем и недостойным чужих светлых чувств, но он настоящий человек, из плоти, крови и с уязвлённой душой. Микаэль не знает, что сейчас её терзает, но если дело в нём – Малек всё-таки дурак.       Архангел заставляет себя отстраниться от чужого тепла, которое никак не хотело его отпускать: Синнер предпринял попытку задержать Микаэля, притеснив к себе ближе, но тот оказался настойчивее.       – Малек, – твёрдо говорит он, и профессор с огромным нежеланием убирает от него свои руки. – Ты подарил мне мир.       Лицо Малека кривится, и он болезненно жмурится.       – Микаэль, не надо, – сквозь зубы проговаривает Синнер.       Малек был прав, когда говорил, что его терпения хватит на них обоих, потому что терпение архангела было на исходе. И он не принимает эти резервы, как и не принимает чужую глупость.       – Нет, ты будешь меня слушать, – Микаэль садится к нему лицом и, обхватив Малека за щеки, вздёргивает его опущенную голову кверху, чтобы тот не сводил с него взгляда. – Ты показал мне целый мир, Малек, хотя я живу в нём с самых истоков. И это было прекрасно – лучшее, что со мной случалось.       Синнер с тяжестью вздыхает и мотает головой, чтобы Микаэль его отпустил. Но он не собирается. Ни за что.       – Смотри на меня, когда я говорю с тобой, – злостно бросает архангел. – Ты ни черта о себе не знаешь, если думаешь, что твои грехи – это всё, что ты собой представляешь. И мне плевать, что с тобой было в прошлом, я вижу тебя настоящего, прямо сейчас и здесь. В тебе столько жажды к жизни, несмотря на все отвратительные высказывания в её адрес. Ты любишь жизнь, Малек, и то, что я прочитал – это её олицетворение.       Микаэль смотрит на него исподлобья и мысленно цитирует чужие строки, которые против воли сохранила его нечеловеческая память:       «Раньше я, как и все нормальные люди, осуществлял повседневные дела на автомате, зная, когда и какое действие нужно совершить. Я знал, чем буду заниматься во вторник днём – писать отчёт, или о том, что пациент перенёс запись на следующую неделю, – он уезжает. Я понимал свои обязанности, но никогда их толком не осознавал. Я не видел в них особой сути. Для меня всё это было обыденно, но точно не поводом для беспокойства. Теперь же я думал обо всём, что меня окружает, и чем я сам занимаюсь.       Я задумывался о самом примитивном: когда чувствовал на себе прохладный ветер – думал о его предназначении. Позволял своим мыслям свободу, задумываясь о том, как сейчас, на каком-нибудь пшеничном поле, гуляет сквозь колосья такой же ветер, а может и сильнее этого. Может, теплее. Возможно, в поле сейчас идёт дождь, и иссушенная знойным летом почва жадно принимает этот дар.       Я думал о таких простецких вещах подолгу, не жалея времени. Само это понятие для меня стало абсурдным. Мне было мало рассветной прохлады, мало последних тёплых лучей от заката. Я не мог сполна насладиться загадочно-тёмной ночью, не успевая сосчитать все звёзды на чистом небе. Мне не хватало часов в сутках, чтобы рассмотреть каждый листик на растущем около моего дома дубе. Я изнывал от такой короткой жизни».       В его руках Синнер замер и уставился на него диким взглядом: в нём было и неверие, и страх, и смущение. Но в нём было и восхищение – когда Малек смотрел на Микаэля, оно не пропадало ни на секунду.       Малек смотрит на него и думает, что вот он – его конец. Вот как Синнер кончит: с уже родными руками на лице и с выжженными метками на теле от холодного взгляда – это парадокс или проклятье?       А ведь он думал, что действительно чего-то стоит – его пропитанные пафосом слова о многоликости смерти, конечно, звучали неплохо, но Малек понятия не имел, каковы они в деле. Он ошибочно полагал, что был мёртв сотню раз и столько же возвращался к жизни, но это – полная театральщина скучающей плоти и загнивающей души. А теперь узнал одну из смертей по-настоящему.       Что ж, Малека хотя бы радовало то, что его слова оказались правдивы, – всё его нутро действительно изводилось в мучениях.       С чего, нет, правда, – с чего вдруг Синнер решил, что у него есть право обладать Микаэлем? Почему, ну почему архангел ему это всё позволил? Малек слушал свои же строки, читаемые чужим голосом, и хотел лишь того, чтобы архангел прекратил. Но гораздо больше он хотел, чтобы Микаэль не останавливался. Пускай зачитает их все и добьёт Синнера окончательно, потому что чувствовать совесть ему было уже невыносимо.       На миг Малек выпадает из происходящего, погрузившись в гипнотический голос, и ощущает себя в своём кошмаре, когда он видел перед собой прекрасного архангела, но не мог ничего сделать. А Синнеру так хочется поцеловать Микаэля вновь – целовать его, целовать, целовать, пока не закончится воздух, потому что это желание не исчезнет никогда. Он снова хочет почувствовать жар чужого тела под своим, услышать сбивчивое дыхание и сладкие стоны: Малек желает оказаться внутри Микаэля, а потом встретить с ним рассвет – нормально, по-человечески, не крадя их общее утро. Их первое общее утро.       Голос в его голове – ни Микаэля, а гораздо хуже – голос правды, говорил о том, что это было их первое и последнее утро, но Синнер не хочет ему верить. В его мыслях всё ещё крутится паршивое «а что, если…». А что, если признаться сейчас? Взять и признаться: Микаэль сможет его понять, если Малек расскажет всё с самого начала, без утайки и со всеми подробностями. Расскажет о себе всю грязь, покажет её – покажет ему листы, которые сейчас позорно лежали словами вниз. Синнеру было плевать на их содержание, потому что истину, которую они содержат, он видит в себе самом ежедневно, – но совсем другое дело, когда её увидит Микаэль. В листах запечатана его суть. На них – причина его контракта со зверем. Там нет заурядного «обязан душу за вечную жизнь и бесчисленное богатство», там всё гораздо хуже.       Только родившись, Малек уже был обречён. Метка должника появилась у него гораздо позже, метка предателя проявлялась только сейчас, но метка человека, который всю свою жизнь обязан выносить на себе чужие чувства, была на нём с самого начала. У ангелов есть крылья, но нет свободы, у демонов есть свобода, но нет души, а у Малека – ни свободы, ни крыльев, но есть душа, способная чувствовать чужие души. Многие заблуждаются, считая его проклятье даром, но Синнер их не винит: знающие об этой метке не равноценны тем, кто её на себе носит.       Говорят, эмпатия – ключ к вечному счастью. Для Малека Синнера эмпатия стала успехом, богатством, пищей и чужим удовольствием, которое он присваивал и себе, ни сколько не чураясь причин её возникновения. Он ловил кайф от чужих телесных истязаний, ловил его в чужой зависимости и безумстве. Малеку никогда не нравилось насилие, наркотики и нездоровые наклонности, но они нравились больным и сломанным людям, а, значит, и Малеку тоже. И он сжирал их, но никак не мог насытиться – ему было мало, и Малек искал ещё. Ему нужны были ублюдки, извращенцы и самые отбитые люди – не люди, а брак, от которых вовремя не избавились на производстве и допустили к выпуску. Синнер находил их по всему свету и коллекционировал, копил-копил и в один момент просто забыл, что и сам человек.       Он виделся себе богом, создателем этих уродливых тварей, чьи прихоти просты и примитивны: найти, чем закинуться сегодня, и кого бы отыметь. Или того, кто отымеет их. Малек Синнер был для них господом, ведь он их так понимает. Малек Синнер единственный, кто был способен на то, чтобы эти мерзейшие создания почувствовали себя людьми хотя бы на краткое мгновение. О, Малек Синнер не жаден, совсем нет – он великодушно опускался на их уровень и сосуществовал с ними, но никогда не был на равных, ведь если хищник и его жертва лежат в одних кустах – это всегда значит только одно. Жертва уже стала его обедом.       Когда каждый человек забывает о своей сути, к ним приходит их личный кошмар, который изначально кажется избавлением и ориентиром в туманном лабиринте. У Малека – это гнилой клуб дыма с кроваво-красными прорезями вместо глаз, распространяющий запах смерти и грехов. И совсем необязательно отдавать душу, чтобы получить весь мир, тем более, если она давно исхудавшая и многократно использованная – в ней остался след от каждого чужого и собственного порока. Если вы Малек Синнер, то необязательно платить отребьем своего нутра, чтобы создать дивный новый мир. Достаточно быть Малеком Синнером, который обладает проклятым даром, навыками дипломатии и манерой поведения, не оставляющей никого равнодушным. Достаточно заключить партнёрскую сделку.       И Малек так и сделал, но теперь на его лице родные руки, перед ним – взгляд ледяного океана, а в голове голос, читающий его строки. Это тоже часть сделки, но уже другой – с его совестью.       Когда он позволяет себе вздох, слова с его губ слетают сами:       – Микаэль, я…       «Долг, Малек Синнер»       «Ты должен»       Микаэль смотрит на него с искренним ожиданием, а Малек больше не может позволить себе никаких «а что, если». Нет никаких «если», есть только выбор и его последствия.       Жребий брошен.       – Я не могу сказать, что люблю жизнь, Ми-ка-эл, – договаривает Синнер, и на его голос не налипло ни капли лжи. – Могу лишь сказать о том, что, когда ты появился в моей жизни, я понял её ценность.       Однажды мама сказала ему делать всё по любви. Сейчас Малек к этому готов.       Он видит, как острые черты Микаэля начинают медленно разглаживаться, а потом тот и вовсе невесело усмехается.       – Ты неисправим, Малек, – покачав головой, говорит архангел и кратко целует его в щёку.       Малек ухмыляется и прикрывает глаза, но не от чужой ласки. Поцелуй Микаэля окончательно поставил на нём метку предателя.       – За это я тебе и нравлюсь, – выдавливает из себя слова Синнер, продолжая удерживать на лице кривую ухмылку.       Микаэль фыркает и больше ничего не отвечает, но когда встречается со слишком пустым взглядом Малека, то не замечает в нём никаких изменений. Именно поэтому он говорит:       – Пора, Малек.       – Знаю, – кивает Синнер. – Давай.       Ещё несколько секунд архангел просто смотрит в чужие глаза и только потом берёт ладонь Малека и кладёт на своё сердце, прямо поверх серебристого медальона – тот, узнав родное прикосновение, кратко приветствует его своим теплом. Микаэль закрывает веки, и веки Синнера закрываются вслед за ними, словно резко почувствовав необходимость сна.       И когда профессор открыл их вновь, то так себя и чувствует, – проспавшим целую вечность. Перед ним смурые тучи, мерцающий осколок и Микаэль. Вид у него был точно такой же, как и у Малека, – осознающий необратимость последствий. Но те были для них различные, пусть и исходили от одной сути.       – Всё в порядке? – участливо интересуется архангел, заглянув Синнеру в глаза.       Малек моргает и чувствует себя ещё более паршиво: всё вокруг абсолютно такое же, словно их не было всего секунду. Всё те же зомби, ходящие по округе и спотыкающиеся о камни, всё те же виды, всё та же реальность, – когда они её покидали, то были друг другу никем.       А сейчас.       – Пойдёт, – флегматично бросает Синнер. Он засовывает руки в карманы и кивает на осколок. – Что будем делать с этой штукой?       Микаэль тоже смотрит на чёрный переливающийся кристалл.       – Надо его уничтожить, – бесстрастно говорит он.       Внутри у Малека что-то разбилось.       – То есть как это? – приподнимает брови он. – Совсем?       – Да. Совсем.       Микаэль собирался разрушить то, что подарило им вторые шансы, и Синнер собирался сделать то же самое. Они оба не боялись запятнать совесть: Малек – потому что та была ему чужеродна, а для архангела всё перекроет выполненный долг.       Малек равнодушно кивает, но, когда глаза Микаэля вдруг вспыхнули белым светом, а из его ладони, прикоснувшейся к осколку, пошла мощная и ослепляющая волна, он отвернулся. За ней не последовало никакого шума, за исключением глухого звука падающих тел – Синнер смотрит на них, как на невыброшенный мусор, – с брезгливостью и отрешенностью, а потом вновь обращает внимание на Микаэля. Его профиль всё такой же идеальный и холодный. Синнер едва останавливает себя от того, чтобы взять архангела за руку – его ладонь в кармане дёрнулась, но была тут же возвращена в обычное положение.       – И что, – интересуется он, – это всё?       – Это всё, – скупо отвечает Микаэль, не поворачиваясь к нему. – Надо вернуться в «Астрею» и отчитаться.       – Я отвезу тебя, – говорит Синнер, – но с отчётами возись сам.       Архангел понимающе хмыкает и смотрит на Малека.       – Думаешь, отчёты не будут входить в твои обязанности как сотрудника агентства?       – А я увольняюсь, – криво ухмыляется профессор. – Условия работы просто жуткие.       – Не забудь оставить отзыв, – говорит Микаэль и отходит от горстки пепла, образовавшейся на месте осколка. Они оба старались на неё не смотреть, потому что каждый слабовольно допускал до себя мысль, что этот прах принадлежит не только камню. Здесь похоронено нечто большее.       Малек идёт вслед за ним.       – Пренепременно.

***

      Они подъехали к «Астерее», но Синнер не стал заворачивать к её площадке. Он остановил машину в отдалении и заглушил двигатель.       Малек поворачивается к Микаэлю, а тот встречает его взгляд так, словно если бы профессор сам не догадался остановиться, то он бы выхватил руль и самостоятельно свернул машину на обочину. Они тянутся друг к другу одновременно и находят чужие губы своими. Синнер притягивает Микаэля к себе за затылок и собственнически сжимает его бедро, а архангел с силой обнимает его лицо ладонями, словно ища подтверждение тому, что всё, что с ними случилось – было на самом деле. Малек с жадностью стискивает его волосы и нагло проникает в его рот языком. Для Микаэля это громче всяких слов. Всё было по-настоящему.       Когда рука Синнера стала наглаживать его бедро, скользя то вниз, то вверх, Микаэль резко хватает его за подбородок и соскальзывает губами на её шею. Он прикусывает тонкую кожу и чувствует, как чужие пальцы впиваются в его кожу сквозь брючную ткань. Малек шумно выдыхает, когда Микаэль зализывает припухлость языком, а потом вздёргивает его обратно, падая в чужие губы.       – Если ты продолжишь это делать, Ми-ка-эл, – шепчет он сквозь поцелуй и ведёт ладонью выше, к чужому паху, – нам придётся перебраться назад. Либо ты ляжешь мне на колени.       Малек резко сжимает приставший член архангела и тот прикусывает его губу, чтобы сдержать стон. Синнер шипит и заставляет архангела отстраниться.       – Я серьёзно, Микаэль, – севшим голосом говорит он.       Микаэль усмехается и падает лбом на чужое плечо. Он чувствует, как Малек начинает гладить его волосы и как тяжело вздымается его грудь.       – Прости, – выдыхает архангел.       Синнер не сдерживает смеха.       – Ты, наверное, первый среди всех существ, который извиняется за то, что своим видом вынуждаешь хотеть тебя постоянно, – к щекам Микаэля начинает подступать жар, и Малек, словно прекрасно это почувствовав, поднимает его со своего плеча за подбородок. – Надеюсь, ты понимаешь, что я бы отымел тебя прямо сейчас, если бы мог себе это позволить?       Архангел мотает головой.       – Просто заткнись, Малек, – хмыкает он, и Синнер с широкой улыбкой отпускает хватку. – Мне просто показалось, что…       – Знаю, – прерывает его профессор, – но это не так.       Микаэль кивает и садится прямо. Малек его понимает и вновь заводит двигатель. Уже у подъездной дорожки «Астреи», Микаэль тянется к ручке, чтобы открыть дверь и выйти, но Синнер останавливает его, говоря:       – Я отдам то, что обещал.       Архангел оборачивается на него через плечо и смотрит с благодарностью.       – Спасибо, Малек.       Профессор поджимает губы и кратко кивает, а Микаэль выходит из машины и идёт к знакомой, но уже ставшей ненавистной двери, потому что за ней – его личная темница. Он ни разу не оборачивается, а Малек же прослеживает за его удаляющейся фигурой до самого конца: Микаэль поднимается по мелким ступеням крыльца, доходит до входа и заходит в полнейший мрак коридора. Его очертания съедает темнота, и только тогда Синнер отводит взгляд.       Он вытаскивает телефон из бардачка и видит семь пропущенных. Хмыкнув, Малек набирает последний входящий вызов.       На звонок отвечают тут же.       – Синнер! – ударяется по ушам недовольное. – Какого чёрта?! Ты говорил, что поможешь…       – Для рабыни небожителей ты звучишь довольно строптиво, – флегматично бросает Малек, отрезая чужие претензии. – Раз говорил, значит помогу.       Фелония затихает, но неясно отчего: то ли от нелестных слов профессора, то ли от его резкой серьёзности.       – Всё в силе? – в итоге спрашивает она.       Малек косится на давно закрывшуюся дверь, а потом заводит машину.       – Да. Жду тебя завтра.