Прорыв через статику (Cutting Through The Static)

Это обычный день для Дрима, он смотрит вверх, его зрачки расширены, изображение искажено, а фиолетовые капли плачущего обсидиана щекочут его кожу. Честно говоря, в последнее время он так часто уходит в себя, что у него, вероятно, портится зрение. Неважно. Если он хочет отлежаться после того, как его, блядь, пытали, то, он клянётся Эндером, что собирается пялиться в этот грёбаный потолок и дальше. Это единственное, чего никто не собирался у него отнимать. За исключением, конечно, случая, когда Квакити выколол ему глаза. Тогда было довольно сложно, но он все ещё сохранял силу духа. Прошло две недели с первого, эээ… «визита» Сэма, и оказалось, что постоянные пытки и сексуальное насилие изматывают человека. Сводят его с ума, да? Особенно когда его самый преданый посетитель разбивает кости в его руках на десятки маленьких кусочков. Это было довольно больно: и когда Квакити скрутил его бесполезные руки, как одну из тех старых упаковок от жевательной резинки, это было действительно чертовски не приятно. Возможно, Квакити предвидел, насколько мучительными будут его крики, и включил нагрузку на его уши в качестве дополнительной бесплатной пытки. Две по цене одной. В принципе, Дрим был сейчас не в настроении для чего-либо, но, как он знает, удача резко повернулась к нему на 180 градусов с тех пор, как его бесцеремонно бросили в эту прославленную обсидиановую коробку. Поэтому, конечно, его надзиратель неожиданно входит в камеру. И конечно, он, вероятно, ждет какой-нибудь остроумной колкости или тщетной попытки самозащиты. Но какой в этом был смысл? Что бы он ни делал, как бы сильно ни старался, в конце концов Сэм всегда добивался своего. Плевок ядом в его самодовольное лицо, вероятно, сейчас показался бы медом, но Дрим просто не мог собраться с силами, чтобы что-то сказать или сделать. Сегодня Дрим просто хотел отойти на второй план и все время находиться в прострации. Может быть, их маленькая «игра» могла бы продолжиться в другой день. Сегодня всё было по-другому. У Сэма такое глупое выражение лица, голова слегка наклонена, как у какой-нибудь сбитой с толку собаки, брови слегка нахмурены. Расстояние начинает сокращаться, а Дрим начинает рассматривать пол у себя между ног. Вау. Разнообразие. Мельчайшие микровыражения в уголках глаз Сэма перескакивают между беспокойством и удовлетворением, прежде чем, наконец, остановиться на подозрении. А, он думает, тут какая-то игра. Мило, что Сэм такого высокого мнения о нём, но Дрим слишком устал для игры в кошки-мышки. Пусть просто возьмёт его и уйдёт. Сэм подходит ближе, — Так что, — тьфу, он пытается сделать это интересным, — никогда раньше не слышал, чтобы ты кричал так громко или пронзительно. Я чуть не кончил, просто слушая. Приманка так близко, что он чувствует её вкус. Есть так много вещей, которые можно сказать, например: «Ах, так тебе нравятся крики, звучащие моложе. Понял». Или: «Ты такая шлюха, что тебе нужно только услышать мой голос, чтобы жалобно кончить, как шлюха, которой ты и являешься». Тишина. Неловко, подавляюще, и её трудно игнорировать, не то чтобы он не мог попытаться. Пол более гладкий, чем потолок. Может быть, это сознательный выбор дизайна, а может быть, это из-за его бесконечного хождения туда-сюда. — Ты наконец-то сломался? Это не заняло много времени. Что случилось с твоей наглой уверенностью? Разве ты не собирался сбежать отсюда? — Но эта улыбка не в состоянии скрыть его беспокойство. Так, так, так, у кого-то действительно есть человеческие эмоции. Потрясающе. Может быть, если он продолжит в том же духе, Сэм действительно почувствует одно полное раскаяние и перестанет прикасаться к нему. Принятие желаемого за действительное. Действительно, если ему повезет, Сэм, возможно, перестанет мучить его. Но ему больше никогда не везет. Это может пойти двумя путями. Во-первых, он ведёт себя как нормальный человек и смягчается, чтобы разговорить его. Вариант второй… — Квакити сказал, что ты не перестанешь сопротивляться… Он вытаскивает что-то из сумки, за спиной. Оно толстое, по цвету соответствует стенам и полу его комнаты, и круглое. Это незеритовый ошейник, прикрепленный к железным цепям. Взгляд, который он бросает, злой и усталый, но это самое большее, что он делает, ни в малейшей степени не сопротивляясь, когда Сэм очень медленно опускается на колени и застегивает ошейник вокруг его шеи, давая ему достаточно времени, чтобы начать кричать или бить. Прости, Сэмми. Он просто не в настроении для этого прямо сейчас. Цепочка теперь соединяет их двоих, Сэм пристально смотрит, беспокойство и раздражение растут параллельно. Он рывком поднимает его в стоячее положение, чтобы получше рассмотреть. Палец проводит по новой трещине вдоль его маски, разрушающей фирменную улыбку. Дрим закрывает глаза, когда её снимают. Прямо сейчас он хочет быть где-нибудь в другом месте. Или просто спать, на самом деле. Почему Сэм не мог просто оставить его сегодня в покое? Брюки и боксеры снимаются сразу, он позволяет себе дрожать. И да, это честная реакция, но… Он также надеется заставить это животное почувствовать некоторую вину, заставить его немного попотеть. Сэм мгновение колеблются, но, в конце концов, скользкий палец все же проникает внутрь, но один. Обычно Сэм начинает с двух. Другая рука Сэма тянется, чтобы прижать руку Дрима к стене, и он подпрыгивает, кричит и начинает сопротивляться. Прикосновение к его руке заставило его испугаться, заскулить и отпрянуть. Палец выскальзывает из него, и он получает пощёчину. Сильную пощёчину. — Не начинай. Эндер, ему так стыдно. Он хотел бы, чтобы его маска все еще была на нём, но её нет, поэтому он прячет глаза за локтем и начинает плакать впервые за время своего заключения. Перестань смотреть на него. — Что такое? Почему ты плачешь? Он наконец выходит из себя. — Ч- что ты имеешь в виду, «почему я плачу»? — Оторвав руку, он вызывающе смотрит в ответ, повышая голос. — Что с тобой не так? — Ты заслуживаешь этого. — Продолжай говорить себе это. Сэм снова снимает свою маску, осторожно кладя её на землю, прежде чем дернуть за цепочку ошейника, прижимаясь губами к нему. Дрим качает головой, но хватка за подбородок удерживает его на месте. Какой в этом смысл? Зачем он вообще пытается? Сэм все равно в конце концов всегда получает то, что хочет. Поэтому он расслабляет каждую мышцу своего тела, даже ноги. Сэму приходится разжать челюсть, чтобы обхватить его рукой и удержать на ногах. Это не имеет значения. На этот раз никакого сопротивления. Расслабившись и откинувшись назад, он также не делает это легче. Хватка на его цепи ослабевает, заставляя Сэма прижимать их тела друг к другу, чтобы продолжать целовать его. Палец снова входит в него, и он скулит в поцелуе. Ещё один входит в него, и ещё, и ещё, пока Дрим не начинает неловко извиваться, когда четыре пальца раздвигают его так широко, как только возможно. Их губы разрывают контакт, и он пользуется возможностью отдышаться, задыхаясь с всё ещё плотно закрытыми глазами. План может заключаться в том, чтобы вызвать у него чувство вины, но он не хочет видеть, как Сэм будет смотреть на него за его слабость. Это смущает. Это длится недолго, прежде чем его выводят на середину камеры за шею и опускают на пол, руки скованы за спиной. Сэм закрепляет цепь вокруг одного из естественных отверстий в обсидиановом полу, так близко к земле, что он едва может двигаться. Наконец, он поднимает Дрима на колени, задрав задницу вверх, и говоря остаться так. На этот раз он повинуется. Эндер, он чувствует себя таким уязвимым вот так: голый ниже пояса, в наручниках, ошейнике и прикованный к полу, как собака, выставляя себя напоказ. Его лицо становится невыносимо горячим, он ненавидит себя за то, как его собственный член начинает набухать. Что с ним стало не так? Может быть, это место действительно сводит его с ума. Воздух вокруг него каким-то образом становится еще тяжелее, мех щекочет его спину, а сильные ноги удерживают его. Бежать некуда, даже если бы он изо всех сил старался вырваться на свободу. Цепь мешает ему карабкаться вперёд, он скован по бокам мехом, и движение назад было бы ужасной идеей. Он совершенно беспомощен, во власти того, что его надзиратель хочет с ним сделать. Зачем вообще пытаться? Металл прижимается к его скользкой дырочке, и он позволяет нескольким слезинкам скатиться по его щекам, пытаясь выровнять дыхание и оставаться спокойным. Одним резким толчком Сэм погружает яйца глубоко внутрь, вздыхая от облегчения. И в кои-то веки Дрим позволяет себе закричать. Когда Сэм отступает назад, прежде чем снова полностью войти в него, Дрим кричит снова, и снова, и снова. Всё горит. Он не был создан для того, чтобы что то такое огромное трахало его. Его рыдания отчаяния такие громкие, что Дрим задаётся вопросом, могут ли люди за пределами тюрьмы слышать их сквозь слои обсидиана и лавы. И Сэм стонет так сильно, что это отдается грохотом по всему его телу и делает всё туманным. Сэм действительно получает удовольствие от его страданий. Это удар. С каждым криком Сэм трахает его сильнее, глубже, единственное, что удерживает Дрима на месте, — это цепь. Его яйца издают непристойные шлепающие звуки, когда смазка стекает по бёдрам Дрима. Несмотря на то, как это больно, пирсинг Сэма был специально разработан, чтобы вдавливаться в его простату, вызывая вспышку удовольствия среди боли. Сначала она слабая, но с каждым разом становится сильнее, пока Дрим с трудом сдерживает стоны между криками и рыданиями. Черт, почему это так приятно? Замерев, он изо всех сил старается не отвечать охотно на каждый толчок, надеясь, что всё скоро закончится. Это происходит, когда Сэм погружается как можно глубже, прежде чем кончать волна за волной внутри него, делая его неприятно полным. Сэм так глубоко, что ничего не выходит, когда член выскальзывает наружу, согревая его внутренности и заставляя его чувствовать тяжесть. На несколько минут всё стихает. Они оба переводят дыхание, хватая ртом воздух. Дрим осмеливается приоткрыть один глаз. Сверху на него смотрит Сэм, выглядящий донельзя довольным собой и смотрящий на него так, словно он пойманная добыча. Их взгляды встречаются, и оба на секунду замирают. Надзиратель говорит первым. — Ты так хорошо выглядишь в таком виде, Дрим, разрушенный, весь в моей сперме. Каково это — знать, что ты всего лишь моя сучка, мой секс-раб, с которым я могу делать всё, что захочу? Никто тебя не спасет, и я могу делать это с тобой каждый день до конца твоей жизни, если захочу. Хм? Как ты себя чувствуешь? Дрим встречается с ним взглядом и позволяет себе произнести слова, которое никогда не давали ему покоя, — Каково это — быть насильником? Сэм действительно кажется застигнутыми врасплох, это самодовольное выражение исчезает с его грязного лица. Оно возвращается быстро, на этот раз немного более принуждённое. — Ты всегда такой напряженный. Может быть, я смогу это исправить. Сэм опускается на колени, просовывая руки под него, и Дрим вздрагивает от ощущения мозолистой руки, обхватывающей его член. Она немедленно приступает к работе, снова сильно поглаживая его. Другая пара пальцев легко скользит в его анус, выискивая простату. — Ст-стой. Что ты… ммм ~ — ужасно отвратительный звук вырывается из его горла, и его щеки загораются. Большой палец дразнит его головку, в то время как пальцы снова трутся о его сладкое местечко, и, к большому разочарованию Дрима, его бёдра двигаются, когда пальцы трахают его. — Вот мы и здесь, — напевает Сэм. Новые слезы падают, когда он не может не раскачиваться в устойчивом ритме, толкающемся в него. — Святое дерьмо. Ради любви ко всему святому, остановись. — Почему я должен это делать? Просто посмотри, как сильно ты наслаждаешься собой. — Я- ха-ха- я так сильно тебя ненавижу. — Это чувство взаимно. Пальцы Сэма выходят из него, в то время как другая рука ускоряется, заставляя его послушно толкаться в крепком захвате. Пальцы оставляют за собой струйку спермы, стекающую по его заднице и спускающуюся по члену, смешиваясь с его собственной спермой, прежде чем попасть на пол. Сильный шлепок по заду заставляет его взвыть от удивления. Сэм бьёт его снова и снова, пока его задница не становится красной, и Дрим стонет с каждым ударом, полностью потерявшись в моменте. Позже он пожалеет об этом, но это не имеет значения. Это не имеет значения, пока Сэм не остановится. Не останавливайся. — Хороший мальчик, — смеётся он над его покорностью и нуждой. Дрим такой шумный во всем, что он делает. Он так близко, что потребуется всего несколько движений, но Сэм останавливается. Дрим разочарованно скулит. — Ты хочешь кончить? Трахни себя на моей руке. У меня запястье устало, — он хищно улыбается ему и впивается взглядом, уже зная, каким будет его выбор. Дрим закрывает глаза, оскорбленный самим собой, когда делает то, что ему говорят. Эндер, что с ним? Почему он не может остановиться? Почему это так приятно? Почему он так громко стонет, когда катается по полу, извиваясь в руке своего насильника? Если ад существует, у него есть билет первого класса. Греясь в лучах послевкусия, Дрим остается неподвижным, когда с его запястий снимают наручники и приводят в сидячее положение. Усиливается гравитация, когда сперма стекает по его заднице, и он стонет от дискомфорта от многократных шлепков. Однако ошейник остаётся. Сэм начинает уходить, но не далеко, потому что он еще недостаточно оскорбил его. — Если бы все знали, какая ты шлюха, они бы тебя возненавидели. Они уже ненавидят то, кем ты был. Единственная причина, по которой кто-то заботится о тебе, — это то, что ты лжёшь. На мгновение Сэм мрачно смотрит, — Но даже они ненавидят тебя. Когда мост исчезает вдали, а сознание гаснет, боль начинает усиливаться, и Дрим скулит, прежде чем свернуться калачиком и содрогнуться. Он ненавидит их всех. Он ненавидит себя.