🪖Сталь и соль🍲

Общее собрание назначали на шесть утра — единственное время, когда домны ещё не гудели. Но уже к пяти тридцати двор завода напоминал муравейник, потревоженный палкой. Рабочие толпились у входа в клуб, перебрасываясь новостями как горячими углями: — Говорят, Загоруйко с поваром в лес ходили... — Врёшь! Маргарита его в бане подловила! — Да бросьте, мне Наташка сказывала — донос про галстук импортный. Алексей стоял у чертежной, прижав ладонь к стеклу. Внизу, у столовой, копошился Демьян — растаскивал на тележке котлы. С прошлой недели они не разговаривали. Не после того, как Демьян назвал его «куклой маркизы», а он в ответ — «цыганской вороной». — Товарищ Загоруйко! — секретарь парт ячейки, тощий как жердь, Павел тыкал пальцем в расписание. — Вас первым вызывают. * Донос лежал на столе президиума, аккуратный как гроб. Напечатанный на пишущей машинке, с пятном от варенья в углу. Алексей, щурясь на строки, узнал почерк: это же Маргарита печатала на директорском «Ундервуде»! «...Тов. Загоруйко А.Н. ведёт себя недостойно: 1. Хранит буржуазную символику (галстук с западными символами). 2. Снижает производительность, отвлекаясь на амурные дела. 3. Провоцирует повара Д.П. Рыжова на антисоветские высказывания.» — Ну что, товарищ? — председатель собрания, приезжий из обкома Степан Игнатьевич, постучал карандашом. — Признаёте ли вы... Гул в зале перекрыл визг двери. Демьян в засаленном фартуке и с поварёшкой вместо шпаги вкатил тележку с термосами: — Кому чай? Кофе? Смерть бюрократам? Хохот грохнул как взрыв. Секретарь Павел вскочил: — Рыжов! Это не столовка! — А я что? — цыган разливал кипяток в кружки. — Чтоб не уснули, пока вы тут чью-то честь мусолите. Алексей поймал его взгляд — яростный, с золотыми искорками. Демьян первым отвел глаза. Допрос длился три часа. Степан Игнатьевич, морщась от чая, который Демьян щедро сдобрил перцем, копался в каждом пункте: — Галстук... с интегралами. Это что, скрытая пропаганда математического идеализма? Маргарита, восседающая в первом ряду как царица, злорадно хихикнула. Алексей стиснул спинку стула: — Это... подарок отца. — Отца? — партиец оживился. — А где он, ваш отец? — Умер. В блокаду. Первая правда за сегодня. Профессор Загоруйко действительно умер в 1942-ом году, отказавшись эвакуироваться. Зал затих. Демьян уронил ложку. Перерыв объявили, когда Наташка, краснея как маков цвет, выкрикнула с галёрки: — Да они просто друзья! Друзья. Слово повисло в воздухе, смешавшись с запахом дешёвого табака. Алексей, выбежавший под этим предлогом в туалет, слышал, как Петрович спорил с бригадиром: — Друзья — это когда водку вместе пьют! А эти... У цеха №4 его догнал Демьян. Цыган дышал тяжело, будто нёс невидимую ношу. — Ты чего раньше не сказал про отца? — выдохнул он. — А тебе какое дело? — Алексей поправил галстук. Тот самый. — Потому что я... — Демьян сглотнул, переходя на шёпот. — Я думал, ты как все. Папенькин сынок. Гудок паровоза разрезал паузу. Алексей повернулся, но цыган уже уходил, волоча тележку. * К вечеру столовую заполонили жалобы. В борще плавали неочищенные картофелины, котлеты напоминали подошвы, а компот оказался... солёным. — Это что, новая диета? — Маргарита тыкала вилкой в котлету. — Хочешь, чтобы мы все тут солью отравились? Демьян, чистя картошку у раковины, бурчал: — Не нравится — варите сами. Алексей наблюдал из-за угла. Он знал этот взгляд — так Демьян резал лук в день, когда узнал об аварии на заводе. Ночью Загоруйко прокрался в столовую. Фонарь выхватывал бардак: невымытые котлы, рассыпанная мука, в углу — скрипка с обвислой струной. На столе лежал блокнот с рецептами, открытый на странице «Суп для грустных дней»: «Взять: — Тоску (1 кг) — Гнев (щепотка) — Воспоминания (2 стакана) Варить до полного испарения надежд.» Он уже поворачивался, чтобы уйти, когда заметил в мусорном ведре смятый лист. Донос. Тот самый. Но внизу, под машинописным текстом, дрожали синие чернила: «Дорогой товарищ! Ещё раз увижу его с этим цыганом — добавлю пункт про мужеложество! Аноним». Сердце стукнуло так, что звенело в ушах. Алексей схватил лист, но тут скрипнула дверь. — Ну что, принц, — Демьян стоял на пороге с бутылкой самодельной наливки, — пришёл добить? Они замерли, разделённые лужей лунного света. Алексей протянул листок: — Ты знал? Цыган фыркнул: — Да всем плевать на твой галстук. Им подавай зрелищ. — А тебе? — голос сорвался. — Тебе что подавай? Демьян шагнул ближе. Пахло корицей и чем-то горьким. — Мне... — он вдруг схватил Алексея за запястье. — Мне нужно, чтобы ты перестал быть манекеном. Бутылка разбилась о пол. Где-то завыла сирена аварийного выхода. * Утром собрание продолжилось. Степан Игнатьевич, с красными глазами от бессонницы, зачитал решение: — Тов. Загоруйко получает выговор за... Его перебил грохот. В дверях стоял Демьян с тележкой, полной дымящихся пирожков. — Прошу прощения, — цыган улыбался как кот, — это по спецзаказу. Пирожки «Правда». Начинка — из свежих сплетен. Маргарита ахнула, обнаружив в своём пирожке записку: «Тётенька, а перо в жопе не колется?» — Я требую... — начала она, но директор схватил её за руку. — Рита, замолчи. Или я тебя в Москву отправлю! Демьян тем временем вручил Степану Игнатьевичу пирожок с капустой. Тот, откусив, замер: — Это... черёмуха? — Нет, — цыган взглянул на Алексея. — Это «извините». По-цыгански. Когда собрание разошлось, Загоруйко нашёл у станка свёрток. В газете «Правда» лежали три пирожка и записка: «Для справки: 1. Галстук — красивый. 2. Производительность — не ваше дело. 3. Антисоветское — это когда суп без любви. Д.Р.» Он смеялся до слёз, облокотившись на холодный металл. А на другом конце завода Демьян, напевая, впервые за неделю солил борщ по рецепту.