🪖Сталь и соль🍲

Письмо пришло в среду, завёрнутое в газету «Ленинградская правда» с пятнами от чая. Алексей узнал почерк ещё на почте — угловатые буквы, словно вырубленные стамеской. Тётя Лида, единственная, кто писал ему после смерти отца. Но конверт пах не её лавандовыми духами, а сыростью подвалов и чьей-то тоской. — Загоруйко! — крикнул почтальон, швыряя посылку. — Тебе тут, видать, наследство от буржуев! Слесари засмеялись. Алексей сунул конверт за пазуху, будто что-то краденое. Всю смену он чувствовал, как уголки бумаги жгут кожу через рубашку. «Лёшенька. Прости, что беспокою. Твой отец перед смертью оставил, но велел сообщить не раньше, чем ...» Стол в чертёжнике дрогнул. Алексей впился в строки, пока буквы не поплыли. «...оставил ящик в университетском хранилище. Говорил, это для тебя. Но вскрыть смогут только родственники. Приезжай, пока не передали всё в архив. Тётя Лида». Ключ выпал из конверта, маленький, бронзовый, похожий на деталь от часов. Алексей поднёс его к свету — на головке выгравированы цифры «1941». Год, когда отец отказался эвакуироваться. * Демьян нашёл его в столовой в полночь. Инженер сидел под столом, обхватив колени, с ключом в окровавленной ладони — он сжимал его так сильно, что края впились в кожу. — Ты что, рехнулся? — цыган ухватил его за плечо. — Тут крысы бегают! — Он... — Алексей задохнулся от запаха корицы, внезапно смешавшегося с воспоминаниями. — Он думал, я приду. Даже мёртвый, он... Демьян вытащил его на свет, усадил на стол. Руки сами нашли фляжку с перцовкой. — Пей. Алексей кашлянул, чувствуя, как огонь разливается по жилам. — Мне в Ленинград надо. Цыган замер. Где-то капнула вода. — Надолго? — Не знаю. Демьян швырнул флягу в угол. — Ну конечно. Там ведь дворцы, театры... — он хрипло засмеялся. — А тут что? Вонючая столовая, да... Он не договорил. Выбежал, хлопнув дверью так, что с полки свалилась банка с тмином. Утром завод узнал новость раньше директора. — Слыхали? Загоруйко в Питер сваливает! — Маргаритка-то как завоет... — А поварёнок наш вчера суп пересолил так, что у Петровича язык отёк! Алексей пробирался к кабинету сквозь шепотки. В кармане ключ прожигал дыру. На пороге он столкнулся с Демьяном — тот нёс мешок картошки, нарочно толкнув плечом. — Поздравляю с побегом, — бросил он через плечо. — Я не... Но цыган уже скрылся за углом. Директор вытирал пот со лба, разглядывая заявление. — Месяц отпуска? Да ты знаешь, что новый конвейер... — Я должен ехать, — Алексей впился ногтями в ладони. — Семейные обстоятельства. За дверью взвизгнула Маргарита: — Василий! Ты что, отпускаешь его?! Степан Игнатьевич, случайно оказавшийся в кабинете, поднял бровь: — Товарищ Загоруйко, а не связан ли ваш отъезд с... — он многозначительно посмотрел на дверь, за которой маячил силуэт Демьяна. — С желанием не сесть в тюрьму за галстук? — Алексей встал, с трудом сдерживая дрожь. — Возможно. * Поезд уходил через три дня. Алексей ночевал в цеху, проверяя механизмы, будто прощался. В пятницу Наташка притащила в столовую чемодан: — Демьян Петрович сказал передать. Внутри лежали: — Банка грибной солянки с надписью «Чтоб не сдох». — Платок с вышитыми интегралами (откуда?!). — Нотная тетрадь с мелодией, похожей на ту, что Демьян играл на крыше. И записка: «Обратный билет купи. А то прокляну». В последнее утро Алексей зашёл в столовую. Пусто. Только на столе дымился борщ, а рядом — скрипка с новой струной. — Я не прощаюсь, — сказал он вслух, зная, что Демьян слышит из-за двери. — И я нет, — донёсся хриплый ответ. * Поезд «Новосибирск-Ленинград» тронулся под аккомпанемент дождя. Алексей разворачивал банку солянки, когда обнаружил под крышкой фотоснимок из заводской столовой: он, краснеющий, с ложкой у рта, Демьян на заднем плане — размытый, как ангел-хранитель. На обороте надпись почерком цыгана: «Возвращайся, принц. А то соль кончится». За окном проплывали берёзы, похожие на скелеты часовых. Алексей прижал ключ к груди, вдруг поняв: отец, всю жизнь презиравший «приземлённость», завещал ему нечто, что может изменить всё. Или ничего. А в столовой Демьян, выливая пересоленный суп, бормотал заклинание, которому учила мать: — Ветер, верни того, чьё имя жжёт язык. Или принеси мне забытьё... Но ветер с Оби только швырял в окна мокрые листья.