Лисья река

Дорога до дома Эбби прошла в почти полной тишине, нарушаемой только шумом двигателя и мерным щелчком дворников. Аарон вёл машину, его взгляд был прикован к дороге, но периодически скользил к профилю Рин, освещённому уличными фонарями. Она сидела, поджав ноги, и смотрела в боковое стекло, но её взгляд был расфокусирован — она явно прокручивала в голове события вечера, оценивая риски и последствия. — Всё прошло по плану, — наконец нарушила тишину Рин, её голос звучал устало, но с оттенком удовлетворения. — Если твой план — довести всех до сердечного приступа, включая нашего тренера, то да, блестяще, — фыркнул Аарон. — Он выдержал. Они все выдержали. И Рико… — на её губах дрогнула тень той самой ухмылки. — Рико больше не непогрешимый король. Он публично показал свою слабину. Это важнее любой победы на корте. Аарон кивнул. Он не был так погружён в стратегические глубины, как она, но видел результат: их команда сплотилась в огне, а враг был унижен. Это стоило нервов. Огни города сменялись тёмными полями, а затем улочками спального района, где светились окна дома Эбби — маяк в этой тревожной ночи. Воздух в гостиной был спёртым и наэлектризованным. Он пах лекарствами, старой древесиной и невысказанной яростью. Когда они заглушили двигатель перед уютным домом Эбби, в окнах горел свет. Войдя внутрь, их встретила непривычно напряжённая атмосфера. В гостиной, на большом диване, сидел Жан, зарывшись в угол дивана, будто пытаясь стать меньше, невидимым. На его коленях лежал ноутбук — очевидно, одолженный у Ваймака или Эбби. Синий отсвет экрана бросал болезненные тени на его исхудавшее, ещё синее от старых кровоподтёков лицо. Его пальцы, длинные и изящные даже в таком состоянии, судорожно впивались в края устройства. Напротив, в плюшевом кресле, сидел Джереми Нокс. Его обычно солнечное, открытое лицо было серьёзным, а поза выдавала беспомощность человека, который пытается пробиться через бетонную стену и уже начал верить, что у него для этого только пластиковая ложка. Он пытался завести разговор несколько раз, но натыкался на ледяную стену молчания или односложные, отрывистые ответы. Он привык читать игроков на поле, находить к ним подход. Но эта травмированная, замкнутая в себе ярость была для него книгой на неизвестном языке. На экране ноутбука, в каком-то университетском паблике, уже набирало просмотры видео. Непрофессиональная, трясущаяся съёмка с чьего-то телефона. Но звук был отчётлив. «…Заткнись! Заткнись! Замолчи!» — голос Рико, срывной, полный бессильной злобы. «Короче, я понял...» — холодный, стальной голос Нила. Затем — прилюдный разрыв репутации Рико на мелкие кусочки. Шёпот за кадром, нарастающий гул толпы. Жан не смотрел на вошедших. Его взгляд был прикован к экрану. Когда видео дошло до финальной точки — до резкого, отточенного удара Кэтрин, — он резко выдохнул, будто получил удар сам. И её же голос, звонкий и слишком радостный: «Это — привет от Жана. Пока-пока!» Жан досмотрел до конца. До аплодисментов, до уходящих спин «Монстров». Затем он швырнул ноутбук на соседнее кресло, как будто тот был раскалённым углём. Звук удара пластика о ткань прозвучал пугающе громко. Он поднял голову. Его глаза, тёмные и глубокие, как колодцы, нашли Рин, только что вошедшую в прихожую с Аароном. В них не было ни капли благодарности. Там бушевала буря: панический, животный ужас и чистая, обжигающая ярость. — Это безумие, неистовое безумие! — вырвалось у него на родном языке, голос сорвался на хрип. Он перешёл на ломанный, но ядовитый английский, обращаясь прямо к Рин. — Ты, сумасшедшая девчонка, ты ударила его. На глазах у всего экси. Ты думала хоть на секунду, что будет дальше? Ты разбила ему лицо, а он… он разобьёт всех вас. Он сожжёт дотла всё, к чему прикоснётся, лишь бы стереть это пятно! Он не забудет. Никогда! Рин не отпрянула. Она медленно, с преувеличенной осторожностью, сняла куртку, разгладила её и повесила. Каждое движение было ритуалом, попыткой внести порядок в хаос, который она сама же и создала. Она понимала источник его паники. Это не злость на неё. Это ужас человека, который годами жил под пятой Рико и знал цену его мести. — Он уже пытался, Жан, — её голос был спокоен, почти монотонен. — Он пытался сломать Кевина. Сломать Нила. Загнать в угол всю нашу команду. Каждый раз он проигрывал. Сегодня он проиграл снова. И этот проигрыш был публичным. Этот удар — не начало войны. Это итог одного сражения. Это итог. Граница. Мы больше не убегаем. — Ты ничего не понимаешь! — Жан попытался резко встать, но тело предало его. Он вскрикнул от внезапной, острой боли в сломанных рёбрах и рухнул обратно на подушки, бледнея. Дыхание стало прерывистым, свистящим. — Ты играешь в опасные игры с людьми, для которых человеческая жизнь — разменная монета! Ты втянула в эту игру Джостена, этого… этого рыжего дьявола! И теперь Рико будет охотиться на него, на тебя, на всех! Из-за какого-то… жеста! — Из-за тебя, — сказала Рин. Тихо. Но так, что слова упали, как камни, в внезапно наступившую тишину. Жан замер, уставившись на неё. Его гнев сменился шоком, а затем горьким, недоверчивым смешком. — Из-за меня? Ты… ты даже не знаешь меня. — Я знаю, через что ты прошёл. Этого достаточно, — парировала она. — Рико должен был почувствовать хоть крупицу той боли, которую сеял годами. Сегодня он её почувствовал. Это не геройство. Это первый платёж по долгу. До этого момента Джереми молча наблюдал, его взгляд метался между Жаном, полным старой, выжженной боли, и Рин, стоящей с ледяной, непоколебимой уверенностью. Но сейчас он встал. Его движение было плавным, но наполненным той внутренней силой, которую он редко демонстрировал вне корта. Он подошёл ближе, не вставая между ними, но занимая пространство. — Жан, — сказал он. И в его голосе не было привычной весёлой интонации. Была твёрдость капитана. — Послушай её. Жан перевёл на него взгляд, полный недоверия и усталой насмешки. Что может понять этот золотой мальчик из идеального мира? — Я не знаю всей твоей истории, — продолжал Джереми, как бы отвечая на немой вопрос. — Но я видел шрам на руке Кевина. А теперь вижу тебя. И сегодня я видел Рико Морияму. Я видел не лидера. Я видел испуганного, злого мальчика, который теряет контроль, потому что кто-то впервые посмел сказать ему «нет». Кэтрин… — он кивнул в её сторону, — не полезла с кулаками сломя голову. Она дала ему выговориться. Дала ему самому показать всем свою сущность. И только потом поставила точку. Это был не эмоциональный порыв. Это был… приговор. Вынесенный твоим именем. Рин смотрела на Джереми с неподдельным удивлением. Она ждала осуждения, непонимания, призывов к благоразумию. Но не этой трезвой, аналитической защиты. Джереми встретил её взгляд, и в его глазах она прочла не одобрение её поступка, а понимание её мотивов. Понимание того, что иногда справедливость должна быть не только восстановлена, но и наглядно продемонстрирована. Жан сжал губы, смотря то на одного, то на другого. Его ярость, лишённая поддержки, начала оседать, обнажая усталость и ту самую, глубинную травму. Он снова откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. — Он вас всех убьёт, — прошептал он, но теперь в его голосе было больше отчаяния, чем гнева. — Тогда умрём сражаясь, — просто сказала Рин. — Но я предпочитаю верить, что мы его убьём первыми. Фигурально, — добавила она, увидев, как Джереми слегка напрягся. — Его репутацию, его власть, его иллюзии. По кусочкам. Как сегодня. Наступило тяжёлое молчание. Аарон, всё это время стоявший в дверном проёме, наконец вошёл в комнату. — Всем нужен отдых. Споры ни к чему не приведут. Жану нельзя нервничать. Рин, помоги мне приготовить чай. Это был не вопрос, а мягкий, но неоспоримый приказ. Рин, поймав его взгляд, кивнула и последовала за ним, оставляя Джереми и Жана наедине. Через приоткрытую дверь она видела, как Джереми снова садится в кресло, но теперь ближе. Он не задаёт вопросов. Он начинает тихо рассказывать о чём-то своём — о нелепом случае на тренировке «Троянцев», когда их тренер Римман попал мячом в собственное лицо; о том, как на выездной игре в Чикаго они все заблудились в метро. Глупости. Бытовые истории. Не требующие ответа. Жан сначала сидел, отвернувшись к окну. Но его плечи понемногу начали расслабляться. Он не отвечал. Но он и не ушёл. Его дыхание выровнялось. Это была маленькая, хрупкая победа. Позже, когда чай был выпит, а Жан, сражённый усталостью и лекарствами, наконец отправился в свою комнату, в доме повисла непривычная тишина. Аарон ушёл обходить периметр, проверяя замки с сосредоточенностью часового. Рин не могла уснуть. Мысли метались, как пойманные в клетку птицы: Рико, Жан, Нил и Эндрю в запертой комнате (она позволяла себе кривую усмешку), Ники, Кевин, вся эта хрупкая, безумная конструкция под названием «их семья». Она вышла на заднее крыльцо. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Она достала пачку сигарет — старую, смятую, спрятанную на случай таких ночей. Пламя зажигалки осветило её лицо, на мгновение выхватив из темноты усталые глаза и напряжённый рот. Скрип половицы за спиной. Она обернулась, не выпуская сигареты из губ. Джереми стоял на пороге, в тонком свитере, накинутом на футболку. Он выглядел моложе, почти мальчишески, без своей привычной уверенной осанки. — Не спится? — спросил он тихо, словно боясь нарушить хрупкий покой дома. — Побочный эффект от того, чтобы быть зачинщиком межкомандных разборок, — парировала Рин, выпуская струйку дыма. — Бессонница и тяга к никотину. Джереми усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. Он молча прислонился к косяку, глядя в тёмный, засыпающий сад. Его профиль в лунном свете казался вырезанным из мрамора — совершенным и холодным. — Ты знала, что он там будет? Рико. Что всё так повернётся. — Я знала, что он попытается что-то сделать. Что его гордыня заставит его сделать что-то глупое. Я… подготовила почву, — осторожно призналась Рин. — Ты использовала Нила как приманку. — Я дала Нилу возможность сделать свой выбор, — поправила она резче, чем планировала. — Он пошёл сам. Я просто обеспечила ему тыл. Нил мог не провоцировать, когда рядом была толпа. Но он захотел этого. Иногда нужно не просто победить врага. Нужно показать, что ты его не боишься. Джереми кивнул, в его молчании было понимание. Он смотрел на неё, и в его взгляде была не только оценка игрока или капитана команды-соперника. Было что-то вроде… узнавания. — Вы все… вы держитесь друг за друга так, словно весь мир против вас. Близнецы, этот весёлый паренёк Ники, Дэй… даже тот рыжий дьяволёнок. Вы как семья. Настоящая. Такая, какая должна быть. В его голосе прозвучала нота такой тихой, такой глубокой тоски, что Рин на мгновение замерла. Она сделала ещё одну затяжку, изучая его. Джереми Нокс. Икона. Идеал. Одинокий принц в золотой башне. — Когда-то я услышала мудрую мысль. Семья общей кровью не заканчивается, но и не начинается — сказала она тихо, слова вырывались сами, подсказанные её собственной историей и тем, что она видела в его глазах. Он резко повернул к ней голову. В его глазах мелькнуло что-то острое — удар ниже пояса, попавший прямо в незащищённое место. — Что? — Семье дорог ты сам, а не то, что ты для неё делаешь. Семья всегда рядом. Когда хорошо, плохо, всё время. Они помогают тебе, даже когда это больно. Вот это семья, - Нокс не смотрел на девушку, но жадно вслушивался в её слова. - Можно делить одну фамилию, один дом, одну ДНК и быть при этом абсолютными чужаками. А можно найти свою семью среди тех, кого мир списал в утиль, — она махнула рукой с сигаретой, как бы указывая в сторону кампуса «Пальметто». — Мы выбрали друг друга. Мы сражаемся за друг друга. Даже когда ненавидим. Вот что делает семью. Не биология. Выбор. И борьба. Она видела, как его глотка содрогнулась. Он смотрел в темноту, но видел, наверное, строгие лица родителей за ужином, слышал их разговоры о контрактах, рейтингах, «наследии Ноксов». Любовь, обусловленную успехом. Принятие, зависящее от побед. — Они… мои родители… они многое для меня сделали, — пробормотал он, защищая не их, а собственные годы попыток оправдать ожидания. — Но делали ли они это для тебя? — безжалостно, но без злобы сказала Рин. — Или для себя? Это они сделали из тебя Джереми? Того, кто может прийти сюда, в этот дом, полный проблем и боли, и просто… быть рядом? Не как звезда экси, а как человек? Он не ответил. Стоял, ссутулившись, и в этой непривычной сутулости было больше правды, чем во всех его победных интервью. — Ты не обязан заслуживать место за семейным столом, постоянно доказывая свою ценность, — продолжила она, туша сигарету о подошву. — Иногда… проще накрыть свой собственный стол. И позвать тех, кто приходит к тебе не за славой, не за требованиями, каким ты должен быть, а просто потому, что ты — это ты. Джереми глубоко, с дрожью вздохнул. Этот вздох был полон груза, который он нёс так долго, что уже считал его частью себя. — Это звучит ужасно эгоистично. Предать тех, кто тебя растил. — О каком предательстве идёт речь? — безрадостно рассмеялась Кэтрин. — Разве это предательство - быть счастливым? Заниматься тем, что тебе нравится, а не тем, что от тебя требуют? Я наступала на эти грабли, Джереми. И со временем стала пустой оболочкой, живущей для других, а не для себя. Иногда эгоистичность - это спасение. Свобода, которую пытаются у нас забрать социальные нормы. Она замолчала, дав ему переварить её слова. Они не были сладкими. Они были горькими, как дым, и острыми, как лезвие. Но они были правдой. Через несколько минут, которые показались вечностью, Джереми тихо сказал: — Спасибо за чай. И… за честность. — Не за что, капитан, — ответила Рин, и в её голосе прозвучала не насмешка, а что-то вроде уважения. — Я пойду, проверю Жана. Посмотрю, не нужно ли ему воды или ещё обезболивающего. — Удачи. Он, кажется, предпочитает страдать молча, как трагический герой. — Я уже успел это заметить, — с тенью улыбки сказал Джереми и растворился в тёплом свете дома. Рин осталась одна. Морозный воздух обнимал её. Она посеяла семя сомнения в идеально удобренную почву многолетних ожиданий. Маленькое, ядовитое, необходимое семя. Джереми Нокс был потерянным мальчиком в костюме гордости семьи. И, возможно, ему нужны были не новые трофеи, а просто кто-то, кто напомнит: семью можно не только унаследовать. Её можно построить. Даже из обломков. Тишину разорвала мобильная трель. Рин достала телефон из кармана, ожидая увидеть на экране имя Ники или Эндрю, но это была Эбби. Нехороший знак. — Кэтрин, у вас всё в порядке? — затараторила медсестра, едва Фоксвелл взяла трубку. — Сет в больнице, поэтому я обязана была убедиться, что у вас всё хорошо.