неужели ты забыл, как улыбаться?

             Михаил молниеносно вылетел из кабинета своего руководителя с ордером на обыск и арест. лицо сводило болевой судорогой, а сознание периодически ускользало из-за недостатка сна — слишком насыщенный день выдался у молодого детектива: ранее, ближе к полудню, он уговаривал Люцифера присоединиться к делу, после беседовал с настоятелем, за головой которого теперь объявлена негласная охота; вечером — получил по носу, а ночью, после того, как в больницу привезли похищенного мальчика, Михаил отправился на участок, чтобы получить разрешение на дальнейшие действия.       внутри него саднило иррациональное разочарование и досада, и, сидя на пассажирском сидении полицейской машины, парень пытался сделать всё, чтобы эти два чувства не переплелись в одно — застилающую взор ярость. и пока он с безразличием рассматривал, как сменяют друг друга красный и синий огонек, отпечатываясь на проезжающих мимо машинах и монолитных зданиях, его пальцы прокручивали черную гладкую пешку, которую ему вручил отец Зестиал.       мысли превратились в заезженную пластинку, которая упорно прокручивала в голове слова Люцифера: "твое доверие могут предать" — Михаил зажмурился, чтобы заставить голос замолчать. перед глазами тут же всплыл корявый детский рисунок — церковь с короткой припиской: "игра". за день до этого, изучая досье настоятеля, Михаил зацепился за странную формулировку: "устраивал дисциплинарные игры — в назидание". и эта кривая деталь лишь усиливала решимость Михаила.       парень стучал настойчиво и грубо. казалось, от такого громкого стука проснется даже мертвец, пребывающий в агонии вечного сна. и когда дверь открылась, обнажая лицо встревоженного старика, Михаил огорченно посмотрел в его сощуренные глаза, немым блеском говоря о том, что ему больно: металлический шарик отвратительной прохлады взмывал вверх под аккомпанемент самоуничижения.       ему не хотелось верить в свои подозрения, позволять им сдирать маску дружелюбной невинности с морщинистого лица, обнажая окровавленную плоть человеческой жестокости и мстительности; в то же время ему не хотелось верить своему нежеланию разочаровываться в людях, которые почему-то воскрешали в нем какие-то странные чувства ностальгии и душевного комфорта, — если этот с виду добрый человек виновен в преступлении, то Михаил должен припасть к спасительной справедливости и чувству долга, а не лелеять в себе косые оправдания, рождающиеся из сгустков иррациональной привязанности. это ведь когда-то погубило Люцифера, и его история была для Михаила той самой "дисциплинарной игрой", устраиваемой в назидание остальным.       — мы имеем постановление на обыск и арест, — с отрепетированным равнодушием отчеканил Михаил, обходя удивленного отца Зестиала стороной и коротким кивком позволяя своему коллеге провести задержание, согласно установленному порядку: предоставить обвиняемому ордер, свериться с его личностью, сухо огласить его права и надеть наручники. когда он представил, как на эти костлявые руки с провисающей дряблой кожей натянут металлические грубые наручники, Михаил невольно сморщил лицо, которое по-прежнему было испещрено линиями спекшейся крови.       — но зачем.. это? — спросил старик, оборачиваясь в сторону застывшего в коридоре молодого детектива. Михаил бросил на него беглый взгляд и тут же отвел его, поскольку в глазах настоятеля сверкало обжигающее непонимание, которое протягивало руки к милосердию парня.       — мы ищем возможные улики, связанные с делом о пропавших детях, а также хотим допросить вас в участке, — громко проговорил парень, после чего подошел к настоятелю, отводя взгляд вниз. — один из мальчиков нарисовал вашу церковь... у нас есть основания полагать, что вы можете что-то скрывать.       отец Зестиал грустно усмехнулся, пытаясь поймать взгляд Михаила, после чего развел руками и отступил в сторону. в дом посыпались почти безликие полицейские, бестактно (так учили) прикасающиеся к вещам и осматривающие каждый сантиметр скромной жилплощади. но настоятель был спокоен, как водная гладь озера, защищенная сводами густого леса или невысоких холмов.       — только прошу.. не трогайте евангелие. оно старое, — с мольбой в голосе проговорил старик, чуть дернувшись, пока кто-то из полицейских осматривал навесную полку. на его запястьях щелкнули металлические кандалы.       Михаил стоял посреди гостиной, безучастно наблюдая за тем, как работают его коллеги, и пытался успокоить дребезжание взведенных нервов: морально он пытался отстраниться и от сожаления (его мучила необходимость проведения этого жесткого церемониала), и от подступающей ностальгии, которая проникала едким запахом в его голову, когда он чувствовал этот тягучий аромат ладана, осевший в воздухе. взгляд скользил по фоторамкам, изгибам старой мебели, после чего завис на шахматной доске: днем она была готова к партии — фигуры находились в выжидающей позиции; сейчас же на ней застыло беспощадное действие — белый король находился в удушающей матовой паутине.       когда один из коллег, открывший ящик деревянного комода, подозвал Михаила к себе, тот быстро пересек гостиную и застыл в холодном ступоре: фигурки, которые приносили с собой дети, были странными, они не походили на те, что можно было купить в каком-нибудь магазине, они будто были самодельными резными изделиями, отличавшиеся своей трепетной индивидуальностью. в ящике лежала потрепанная коробка из-под обуви, в которой нестройной кучей были разбросаны точно такие же пешки, ладьи и ферзи... это была первая улика, заставившая Михаила быстро заморгать и почувствовать, как внутренние органы выгибаются от резкой боли.       — я знал, что вы вернетесь сюда, — спокойно проговорил настоятель, чуть ухмыляясь. — не конкретно вы, детектив, а этот мир, который ищет виноватых, при этом забывая о своей вине.       — один из мальчиков умер, когда ваша церковь была открыта, — сквозь зубы, будто защищаясь, проговорил Михаил. и пока его пристальный взгляд не отлипал от найденных фигурок, он позволил себе продолжить: — другой молчит и рисует ваш храм. и что расстраивает лично меня, так это наличие коллекции шахматных фигур, которые вы спрятали от посторонних глаз. ровно такие же, какие отправляет похититель... удивительное совпадение, не так ли?       разочарование темным сгустком засело в центре груди. светлые брови насупились, и без того мрачное лицо Михаило стало содержать в себе немую угрозу: сосредоточие злобы — в надбровных духах, а отторжение — в бликах, каплями застывших на дне круглых глаз. он смотрел на спокойного настоятеля с нескрываемым отвращением, чувствуя горький привкус самообмана, которому бездумно поддался сегодняшним днем.       — коллекция? — с недоумением переспросил старик. — это был рождественский подарок. от мальчиков. они сделали каждую фигурку своими руками: короля без короны, коней с потрепанной гривой, пешек со скругленным основанием... изваяния несовершенны, но они зато настоящие.       открыв рот в попытках парировать слова настоятеля, Михаил отвернулся в сторону скрипучей лестницы, по которой спускался полицейский, держащий в руках горящий фонарик и черный полиэтиленовый мешок. послышался металлический лязг, и тогда молодой детектив машинально перевел взгляд на источник звука: на сморщенном лице настоятеля пульсировал испуг.       — нашел на чердаке, — полицейский сунул мешок в недоверчивые руки Михаила, и когда тот раскрыл его, позволив прыткому серебристому свету фонаря осветить содержимое, на его лице задрожали мускулы. к горлу подступил рвотный ком.       — это не их! я нашел мешок на обочине, три дня назад. подумал, что кто-то хотел его выбросить, и решил забрать с собой, чтобы отдать в приют, но.. руки не дошли. а когда услышал новость, стал бояться, что это знак..       спихнув мешок в руки полицейского, Михаил быстрыми шагами подошел к настоятелю и угрожающе наклонил голову, остановившись в паре сантиметров от его лица. внутри него бурлило отчаянное желание позволить своим рукам ухватиться за ворот рубашки, сжать эту ткань до хруста, чтобы хоть как-то вызволить на свободу ту злость, что билась рваным пульсом у тонких запястий.       — так почему вы ничего не сказали? — яростный полушепот обжег настоятеля своей эмоциональностью. в глазах Михаила предательски защипало.       — потому что я знал, что никто не поверит... я человек из прошлого, и моя единственная защита — это вера, которой я отдал всю свою жизнь.       правая рука со сбитыми костяшками машинально сжалась в кулак, и когда вспышка ярости засверкала на горизонте человечности, Михаил лишь зажмурился и обреченно выдохнул. его голова склонилась вниз, стоило ему перебороть вой внутренних демонов и вновь взять поводья своих эмоций.       — я.. я просто хочу найти детей, — отчаянно прошептал Михаил. его губы задрожали, когда по телу пронеслась волна бессилия.       — тогда ищите их не среди тех, кто уже давно замолк, а среди тех, кто пытается говорить правильные вещи. они гораздо опаснее, детектив.

______________________

      внезапно распахнувшиеся веки позволили голубым глазам разглядеть то, как кристаллическое сияние падает на стены его спальни с возвращением вездесущего солнца. рассвет душил необходимостью функционировать в этих декорациях жизни, кажущихся картонными и ненастоящими. легкая вуаль испарины застелила нижние стекла квадратных окон, рассеивая пробивающийся в помещение солнечный свет.       пелена тумана накрыла полупустой сад, и Люцифер с каким-то исступленным восторгом рассматривал его серость и эфемерность. фантасмагорическое утро, пробудившее в нем желание задержаться в ускользающем "настоящем", растекалось по полотну этой живописно-тихой улицы, пока детектив молча всматривался в нежную уязвимость природы. и на мгновение ему показалось, что он сам — часть этой уязвимости. но это странное ощущение рассеялось, когда он услышал, как зашуршала чужая рубашка на пороге его пробуждения. повернув голову, Люцифер увидел Аластора, который лежал на постели и блуждал взглядом по потрепанной книге.       — послушай! "в шубе, я вошел: Сибилла, я             глубоко убежден — "закрой, мой милый, дверь.             как съездил?" чудно — но важнее:             я воротился, убежденный в том, что могу нащупать             путь к некой — к некой — "да, мой милый?" слабой надежде"... ну разве это не гениально? — почти с маниакальной восторженностью проговорил Аластор, округлившимися глазами смотря на Люцифера, который равнодушно рассматривал потрескавшийся потолок и думал о том, что как бы задержаться в неведении ещё ненадолго.       — я до сих пор не понимаю, к чему ты клонишь, когда позволяешь себе говорить набоковским письмом, — честно ответил детектив и закрыл глаза.       — когда-нибудь поймешь, а пока.. не время спать, мой дорогой! новый день, и я, увы, не с пустыми руками, — рука Аластора грубой хваткой прильнула к бледному лицу и сжала впалые щеки. Люцифер тут же открыл глаза и посмотрел на Аластора, залитого хитрым весельем.       — говори, — с распаляемым любопытством сказал детектив и оттолкнул от себя ледяную руку. Аластор разочарованно потряс пальцами, словно вытряхивая с них это прикосновение.       — вчерашний рисунок вполне мог сподвигнуть Михаила на совершение опрометчивых шагов, направить его не в ту сторону, сбить с пути...       — что ты знаешь? — грозно спросил Люцифер, быстрым рывком поднимаясь на колени, обхватил ворот рубашки Аластора и притянул того к себе, почти столкнув их носы друг с другом. брюнет хищно улыбнулся, остановив взгляд на бледных губах детектива.       — я лишь предполагаю, дорогой, — ответил он, указательным пальцем вдавливая кожу на лице Люцифера, в области острых скул. — отпустишь меня?       — ты думаешь, что Михаил задержал настоятеля?.. не молчи, поговори со мной, — в голубых глазах плавает огонек холодного безумия: так выглядит человек, уязвленный неприятным осознанием.       — поезжай туда и узнай сам, — лицо Аластора предательски близко, вынуждает Люцифера с недоумением посмотреть на улыбающиеся губы и ослабить хватку.       внутри него копошится сопротивление, обнажая двойственность его желаний: с одной стороны, детектив напрочь отказывается следовать этому совету, поскольку он боится, что как только ступит на порог полицейского участка, его охватит знойная волна отрывочных воспоминаний, которые не будут спрашивать разрешения на интервенцию и просто проникнут в его сознание мелкими иглами, выпуская метафорическую кровь его фальшивого умиротворения; с другой стороны, он понимает, что не может поступить иначе, ведь.. Люцифер убирает руки и отводит взгляд в сторону, чувствуя, как медленно всё размывается перед глазами, а напряженная тишина наполняется нечленораздельным шепотом какой-то далекой мелодии. его больно кольнуло осознание того, что он успел водрузить на себя терновый венец ответственности за Михаила — не дать ему повторить своих ошибок, отвести от беды промедления и опрометчивости.       в висках запульсировал отбойный молоток тревоги, и Люцифер беспомощно зажмурился, обхватывая голову руками и сгибаясь пополам. ему казалось, будто он снова один в этой комнате, залитой солнечным светом, а через пару мгновений он вновь может почувствовать присутствие Аластора. ощущение реальности разрезалось на мелкие кусочки, которые со звонким гулом заполняли его уши. грудь сильно вздымалась, пока через открытый рот Люцифер пытался уловить остатки ускользающего кислорода. и когда холодная, словно лед, рука скользнула по подбородку, детектив позволил себе открыть глаза и с надеждой взглянуть на Аластора: в нем одном — утешение, снисходительность, принятие... он — внутренний демон, который отодвигает когтистые лапы других демонов, желающих завладеть спутанным сознанием детектива. между ними были протянуты сакраментальные металлические узы, Люцифер понимал это слишком хорошо, и эти узы мистическим мановением объединяли их души воедино, будто позволяя им быть двумя гранями одного целого — тенью и светом, солнцем и луной, шепотом и криком. медовая благодарность усмиряла тревогу. резко Люцифер обхватил костлявое запястье брюнета и впился взглядом в его глубокие глаза. он смотрел в них с животным ужасом, утопая в липком янтаре круглой радужки.       — не уходи, — прошептал он. — обещай мне, что не уйдешь.       — обещаю. пока твое желание не разлучит нас, — торжественно проговорил Аластор.       ещё пару минут Люцифер позволяет своим рукам поглаживать невозмутимое лицо напарника, как-то хаотично передвигаясь от подбородка к вискам. дрожащие пальцы смахнули россыпь шоколадных волос и завели непослушные локоны за уши, обнажая кожу. улыбка на губах Аластора дрогнула, когда Люцифер прикоснулся к его виску, и на лице тут же появилась маска холодной решимости. своим многозначительным взглядом брюнет подталкивал Люцифера в сторону совершения действий, от которых он так старательно пытался отказаться, и когда детектив уловил это немое указание, то тут же обреченно выдохнул и выскользнул из постели.       закрывая входную дверь и продвигаясь в сторону припаркованного автомобиля, Люцифер оборачивается и с надеждой во взгляде смотрит в окно первого этажа: он видит лицо Аластора, ловит его снисходительную улыбку, в которой подрагивает едва различимая нежность. каждый шаг отдается пульсацией в висках, ощущение сродни тому, как человек проходит путь от тюремной камеры до плахи, грозным предостережением возвышающейся над головой: вот-вот и она будет отсечена, оторвана насильным движением от шеи, после чего покатится вниз, попутно пачкаясь в собственной крови.       в последний раз смотря на Аластора, Люцифер понимает источник странного ощущения: ему кажется, что они больше не увидятся в этом храме притворной безмятежности и оторванности от целого мира. врата в райский сад его праздной и умиротворенной жизни закрылись, когда он позволил себе выйти на поверхность и вдохнуть аромат знакомой обстановки. и несмотря на всё внутреннее сопротивление, Люцифер совершил свой выбор — вернуться в игру, в последний раз. это жертва, принесенная впотьмах, в застенках между милосердием и жестокостью к самому себе.       — с возвращением, детектив, — руки облепляют его напряженное тело, радостные голоса бывших коллег звучат инородно и странно. Люцифер лишь кивает и натянуто улыбается, когда проходит мимо них, чувствуя, как обжигают эти взгляды, направленные в его сторону и наполненные едким сожалением.       в конце коридора он видит Михаила, который направлялся в кабинет для допросов: на носу у него алеет смазанный синяк, облепленный бежевым пластырем; он неестественно опускает плечи и голову, будто физические силы покидают его тело с каждым медленным шагом. и тогда Люцифер ускоряется, понимая, что Аластор оказался совершенно прав.       — где он? — настороженно спрашивает Люцифер, пряча свои руки и не давая им возможности прикоснуться к понурому протеже. Михаил со злобным недоумением смотрит на детектива.       — что ты здесь делаешь? — парень остановился у синей металлической двери. сдержанность и смирение возвращаются к нему, когда он видит холодный проблеск тревоги на дне голубых глаз.       — я хочу его допросить. без свидетелей, — треснувшим голосом говорит Люцифер, и Михаил не оказывает никакого сопротивления, освободив ему путь к комнате для допросов. когда металлическая дверь открылась, Михаил проследовал в соседнее помещение, в котором можно было просто наблюдать за ходом диалога.       противный хлопок отрезал Люцифера от шумного коридора и мгновенно погрузил в гнетущую тишину. послышался лязг металлических наручников, оповестивший его о том, что подозреваемый сидит за столом, и тогда Люцифер, боявшийся поднять глаза, на мгновение зажмурился и прислушался к бешеному ритму бьющегося сердца, которое будто пыталось пробурить дыру в его грудной клетке.       — Люцифер, — этот голос заставляет детектива поднять взгляд, наполненный ужасом узнавания. — не думал, что мы встретимся именно при таких обстоятельствах. я надеялся, что ты навестишь меня.       — отец Зестиал, — тихо говорит детектив, делая пару неуверенных шагов в сторону старика. — я знаю, что вы не виноваты.       — опять на те же грабли? — вопрос, прозвучавший, как мягкое предостережение, заставил Люцифера задержать дыхание. — твоя необузданная привязанность не доведет до добра.       — дело не в ней, — самозащита в словах детектива звучит истерично. — а в том, что у вас нет никаких оснований так поступать, я ведь.. знаю вас.       обреченно Люцифер опускается на металлический стул, пока старик позволяет себе молчать. исподлобья детектив рассматривает его морщинистое лицо, заостряя внимание на прожилках фиолетовых вен и чувствуя, как неприятен ему его внешний вид: время беспощадно ко всему, вне зависимости от того, насколько ему может быть дорог этот человек. да, он не чужой — Люцифер знает настоятеля намного дольше, чем кого-либо ещё, поскольку этот старик был вторым призраком его далекого прошлого.       — ты был лучшим в церковном хоре, — с ностальгической ноткой в голосе проговаривает Зестиал, стараясь не смотреть на Люцифера. — но в тебе уже тогда прорастало зло... оно ведь не такое однобокое, как тебе кажется, Люцифер... зло может быть сокрыто за маской милосердия и желания помочь, оно может не принадлежать тебе, но напрямую касаться твоей души. кому, как не тебе, это понимать? твоя мать оставила слишком много отметин на твоем сердце.       слушая настоятеля, Люцифер чувствовал, как плачут струны его натянутых нервов, как дребезжат они под противный вой пробуждающихся воспоминаний. шкатулка его отрепетированного хладнокровия выпустила наружу размытые временем картины церкви и приюта: каменные стены навсегда похоронили звук его голоса, в котором жила искренняя наивность и вера.       Люцифер вспоминал, как впервые увидел этого мужчину, превратившегося теперь в безликого старика: облаченный в белую рясу, он был выше его как физически, так и морально, и громкость его басистого голоса резонировала с акустической тишиной церкви, в которой медленно догорали зажженные свечи. настоятель посмотрел на белокурого ребенка с такой добротой, которую ранее он встречал лишь в одних глазах — в тех, которые он сам унаследовал. как мало нужно осиротевшему ребенку, чтобы проникнуться к незнакомцу: маленькому Люциферу было достаточно иллюзорной доброты и комфортного молчания, чтобы бесповоротно привязаться. и с каждым днем его детское недоверие растворялось в псалмах и долгих разговорах, в стенах прохладной келье, в которой Люциферу позволялось задерживаться после каждого занятия.       — этим вы руководствовались, когда хотели спасти того мальчика? — спросил Люцифер, поднимая взгляд на настоятеля. старик медленно улыбнулся, пропустив мимо себя эту явную провокацию. он знал, что так будет. прекрасно понимал, что детектив первым делом начнет защищаться от напоминаний, которые ему небрежно подкидывала эта морщинистая рука.       — этим я руководствовался, когда хотел спасти тебя, — спокойной ответил старик. — помнишь тот день, когда ты сломал мой проигрыватель?       Люцифер отвел взгляд в сторону — в то место, из которого за ним наблюдал встревоженный Михаил. то, о чем ему пытался напомнить отец Зестиал, произошло, когда детективу было семь лет: худые ножки-палочки свисали вниз, не достигая бетонного пола, и белокурый мальчик мирно покачивал ими в такт трещащей музыки, которая волшебно сплеталась с тишиной темного помещения. спокойствие заползало с каждым оборотом виниловой пластинки, по которой плавно скользила потрепанная игла. в этот обыденный момент его однообразных будней маленький Люцифер позволял себе поддаваться приятному ощущению: он избранный — только ему одному из всех детей позволено сидеть в комнате настоятеля и так безмятежно слушать заученные до последней ноты композиции. но в тот день кое-что изменилось: новый черный блин выскользнул из картонного конверта и скользнул под иглу, позволяя мальчику познакомиться с другими песнями, которые, как показалось сначала, ему никогда не доводилось слышать. и пока отец Зестиал готовил ароматный ромашковый чай, мальчик погружался в неведомое состояние музыкальной эйфории: закрывая глаза, он оживлял в своем сознании удивительные образы — рыцари на гнедых кобылах скачут по бескрайнему полю, усыпанному ярко-красными маками; их подтянутые тела заключены в своды сияющих на солнце доспехов; и в каждом плавном движении нет ни страха, ни отчаяния — лишь дикая решимость, толкающая на неведомые подвиги.       наблюдая за ними со стороны, Люцифер резко напрягся, когда их шлемы повернулись в его сторону, одним движением обличая тайного наблюдателя. через сдвинутые наверх забрала на мальчика покосились залитые темной жидкостью глаза. и тут резко, почти беспощадно, всё внутри стянулось в цепкой хватке когтистой тревоги, которая пробудилась с первых переплетений музыки знакомой до боли композиции. дыхание сбилось, когда маленькое тельце охватила наэлектризованная судорога. громкий детский вопль заполнил собой комнату, и когда мальчик подбежал к проигрывателю и дрожащей рукой вырвал лапку с иглой, всё затихло. по телу ползла мелкая противная дрожь, пока из голубых глаз, беспомощно разглядывающих поцарапанную пластинку, вниз стекали прозрачные слёзы.       — non, rien de rein... non, je ne regrette rien... — старик хрипло запел те самые строчки, после которых у маленького Люцифера начался истерический припадок. — в том, что с ней случилось, ведь не было твоей вины. ты же прекрасно это понимаешь, Люцифер.       но Люцифер молчал, поджав губы и делая над собой огромное усилие, чтобы остановить марш неприятных воспоминаний: кухня, залитая солнечным светом, эта проклятая песня и закрытое окно — и он один, округлившимися глазами ищет человека, которого пообещал защитить, будучи маленьким ребенком. каждый раз, шагая по обшарпанному коридору и цепляясь пальцами за стены и дверные косяки, белокурый мальчик с кудрявыми волосами думал лишь об ужасе, который охватит его, если его мать, всё-таки, решится на отчаянный шаг. но всегда он встречал её то у плиты, то у холодильника. и каждый раз она была разной: то рыдала — громко и страшно, заставляя маленького Люцифера закрывать нежно-розовые уши обеими руками, то танцевала — хаотично и весело, обхватывая руки своего сына и кружа его по дощатому полу, то молчала — страшно и инородно, будто наказывая Люцифера за провинности, за сам факт его существования. однако наступил день, когда его встретило лишь её бездыханное тело, странный запах на кухне и хриплый звон проигрывателя, на котором крутился черный блин, извлекающий из себя звуки старой французской песни. у двери лежали кухонные полотенца, а на металлической двери включенной духовки лежала она — теперь уже навечно молчаливая и безэмоциональная. увидев мать, маленький Люцифер не заплакал. он лишь подошел к кухонному окну и открыл его настежь, позволив ветру трепать узорчатые занавески. выключив духовку, мальчик протянул дрожащие руки к невозмутимо-счастливому лицу матери и просидел так несколько часов, позволяя беззвучным слезам капать на чужие мертвенно-бледные щеки. он навсегда заполнил блаженную улыбку, застывшую на её сером лице.       неприятные чувства оседают на его опустившихся плечах, как тяжелая штанга, с которой детектив не в силах справиться. ему хочется до хрипа в горле, чтобы старик прекратил говорить, так многозначительно дышать и красноречиво молчать, выставляя паузы в своих жестоких словах, но он не мог сказать ни слова, чувствуя, как невидимые цепи отчаяния обтянули его горло.       — она не зря выбрала именно эту песню для своего последнего танца... non, je ne regrette rien, что с французского значит "нет, я ни о чем не сожалею". разве можно спасти человека, если он для себя уже всё решил?       Люцифер молчит, потому что слишком хорошо знает ответ на этот вопрос, который он задавал себе чуть ли не каждую ночь. но это не мешает ему пытаться, ведь детектив по-прежнему хочет опровергнуть эту аксиому бездействия и покорности. несмотря на то, что его шахматная кавалерия уже неоднократно понесла внушительные потери. он должен пытаться спасти. всех, но не самого себя.

______________________

      когда Люцифер вышел из комнаты допросов, его встретил непривычно молчаливый Михаил, и это даже было вполне удобно, поскольку детектив не чувствовал особого желания поддерживать хоть какой-то диалог. его будто оросили ледяной водой с головы до ног, погрузили в темный омут отсыревших воспоминаний. тем временем Михаил, наблюдавший за немой сценой допроса, позволил себе проявить тактичность к детективу: он видел, как эмоции сменялись на его серьезном лице после каждой фразы настоятеля, и несмотря на голодное любопытство, Михаилу не хотелось расспрашивать его о том, как всё прошло. уже в моменте, когда Люцифер одарил его странным взглядом, парень понял, что облажался в своих поспешных выводах и действиях, позволил эмоциям взять верх над разумом.       — ты же знаешь, что он не виноват, — тихим безжизненным голосом сказал Люцифер, сидя на пассажирском сидении машины Михаила. парень раздраженно натянул на себя ремень безопасности.       — но найденная одежда и шахматы..       — ты посчитал, сколько там фигур? коллекция полная. и раз это был самодельный подарок, тогда он бы не смог скрыть отсутствие двух пешек. а это значит, что настоятель был не единственным человеком, кому дети могли подарить такой набор.       — но что ему мешало самому сделать недостающие фигуры? — запротестовал Михаил, не желая признавать своих ошибок.       — отпусти его, — серьезно проговорил Люцифер, пристально вглядываясь в нежно-розовое лицо парня, который в грозном непонимании насупил свои светлые брови.       — ты что-то скрываешь от меня? может, я чего-то не знаю? объясни мне! — вцепившись взглядом в извилистую дорогу, прокричал Михаил. резкое чувство пляшущего вокруг него обмана забурлило на границе с агрессией: парень чувствовал себя круглым дураком, марионеткой, которой управляют чужие руки.       — у него нет никаких оснований мстить мне, Михаил! — в ответ закричал Люцифер, после чего опустил голову и закрыл глаза, спокойным голосом говоря: — этот похититель знает, на какие точки стоит опираться, чтобы поговорить со мной... но вот, что он хочет мне сказать, я пока не понимаю. я не хотел признавать этого, пока не поговорил с настоятелем... теперь я точно уверен, что это моя партия.       — у тебя есть предположения, кем может быть этот человек? — осторожно спросил Михаил, чувствуя, как активно кружатся внутри него смазанные шестеренки.       — точно не Зестиал. он.. он не мог, — Люцифер замялся, проглатывая колючий ком пережитого разговора.       машина остановилась на полупустой парковке, прямо напротив госпиталя, в котором они были прошлой ночью. многоэтажное здание монолитным сооружением возвышалось над всеми постройками, и два детектива оглядели его снизу-вверх, каждый думая о своем. малиновое небо пестрило закатными красками, смазанными штрихами облепившими близлежащую действительность. и когда оба скользнули в прохладное помещение, ощущение времени покинуло их: в больнице всегда горели софитовые лампы вне зависимости от того, утро ли или ночь разворачивает свои батальоны за плотными бетонными стенами.       стерильные коридоры пронеслись вереницей вечных кабинетов и палат перед детективом, который шел позади взбудораженного Михаила. вслушиваясь в громкий звук собственных шагов и шуршание синих бахил, Люцифер почувствовал себя морально выпотрошенным: трахея его разговорчивости свисала наружу без возможности быть использованной, а органы его бдительности вовсе перестали функционировать. лишь густая пустота разрасталась в грудной клетке — черная дыра его спутанности и страхов. Михаил тоже был не в себе: он отчаянно нуждался в разговоре, в возможности высказать всё, что его беспокоило на тот момент, и это желание он голыми руками пытался придушить, но получалось у него, честно говоря, так себе, поскольку каждое его нервное движение выдавало то, что прямо сейчас парень находится не в лучшем расположении духа.       — я зайду первым, немного поговорю с ним, а после позову тебя, — скомандовал Михаил, с усталостью посмотрев на Люцифера, который покорно кивнул и поджал губы.       когда Михаил скрылся за стенами больничной палаты, детектив сел на металлическую скамью и откинулся на спинку, задев затылком перегородку, выкрашенную в нежно-бежевый цвет. его грудь размеренно вздымалась, пока внутри него гноились колючие терновые ветки моральной боли. детектив прислушался к тому, как стучит изнывающее сердце, и подумал об Аласторе. в голове вспыхнула фраза из "бледного огня": "иногда мне кажется, что я живу внутри сноски к чьей-то чужой жизни" — пару недель назад Люцифер прочитал её вслух, лежа в кровати с потрепанным экземпляром этой бессмертной книги, и он надолго запомнил взгляд карих глаз, направленных в его сторону в момент оглашения этих слов, — глаза горели горькой лояльностью, янтарной дымкой какого-то сожаления на дне темных, как ночь, зрачков. режущей болью в нем пульсировал этот взгляд, заставивший тут же отложить книгу в сторону и протянуть свои холодные руки к чужим отстраняющимся пальцам. почему он так отреагировал?       — сейчас я познакомлю тебя с детективом, — когда Люцифер услышал эти мягкие и осторожные слова, он тут же вскочил на ноги. дверь перед ним призывно открылась, позволяя войти в палату.       примерив на себя всё возможное дружелюбие, детектив переступил порог помещения и посмотрел на мальчика, глаза которого резко округлились от ужаса. темные брови Люцифера тут же сдвинулись, и он машинально дернул головой. Михаил замер на месте, наблюдая за реакцией молчавшего ребенка. хрупкое тельце мальчика предательски задрожало, грудь начала сильно вздыматься, сигнализируя о том, что вот-вот грянет истерика. и когда Люцифер неосознанно отзеркалил эту реакцию, мальчик беспомощно открыл рот и скривил лицо в агонии животного страха. оглушительный детский визг заполнил пространство и прорезал напряженный слух детектива, заставив его зажмуриться и закрыть уши обеими руками. Михаил тут же подбежал к ребенку, упав перед его койкой на колени, и начал засыпать его приободряющими словами. но когда детский указательный пальчик ткнул в сторону находящегося в ступоре Люцифера, а по красным щекам хлынули слёзы, Михаил с острым недоверием взглянул на детектива, и его бледные губы дрогнули.       встав с колен, парень вывел ошарашенного Люцифера в коридор и облокотился спиной об стену. на крик прибежала проворная медсестра, и Михаил испытал легкую благодарность к ней за то, что она просто появилась вовремя. непослушная рука парня медленно скользнула в карман кожаной куртки, стараясь придать своим движениям естественный и непринужденный вид. и пока Люцифер пытался заглушить остаточный крик в своей голове, Михаил смерил его подозрительным взглядом. он пожирал каждое изменение в лице детектива, каждое его неосторожное движение, чувствуя, как стягиваются его нервы в нестройный клубок. в ушах до сих пор звенело, усиливая напев липкой тревоги и горьких предположений: неужели.. ему нельзя доверять?       — знаешь, — тихо, будто обращаясь к самому себе, начал Михаил. — я внезапно вспомнил мой первый день на участке... тогда все вокруг только и делали, что рассказывали о тебе, о том, как мне повезло, что я попал именно под твое крыло.       — Михаил... — детектив замотал головой, чувствуя, как напрягаются его плечи и смыкается челюсть. парень, не глядя на Люцифера, сделал пару шагов навстречу.       — и когда ты ушел.. я думал, что никому не смогу довериться так же, как тебе, — слезящиеся глаза устремили взгляд на бледное лицо детектива. — и я по-прежнему тебе доверяю. но..       — я знаю, — с легкой улыбкой, сквозь боль, проговорил Люцифер и протянул тонкие запястья. — делай, что должен.       поджав губы, Михаил достал из кармана металлические наручники и медленно сцепил их на руках Люцифера. взгляд, которым он одарил своего учителя, будто несколько раз безмолвно проговорил о том, как ему до глубины ноющего сердца жаль... и пока иррациональная часть парня ловко отбивала атаку подозрительности, рациональная шептала ему о необходимости перепроверить все версии. задачу усугубляло то, что прямо перед ним стоял человек, являющийся живым примером того, что привязанность может быть губительна в вопросе личной безопасности и защиты справедливости. острая боль колючей ватой наполняла голову, заставляя кратковременно терять равновесие. и, ведя Люцифера к машине, Михаил уже не хотел говорить — лишь молчать, позволить своему голосу затихнуть на мгновение и не требовать ничего. только громкое дрожащее дыхание выдавало с головой его внутренние терзания.       когда Люцифера в наручниках доставили в полицейский участок, Михаил первым делом принялся писать аффидевит, чтобы получить ордер на обыск. выписывая каждое предложение, Михаил чувствовал себя паршиво: стыд прожигал его легкие — он верил, по-прежнему верил в то, что не найдет ничего предосудительного в доме детектива, но долг вынуждал его заполнять бумаги, без которых он не мог совершить никаких действий. осознание того, что в дом в скором времени нагрянет полиция, заставило Люцифера тут же снять с себя маску хладнокровного спокойствия и с тревогой потребовать разговора с Михаилом. и когда парень молча вошел в помещение, в котором временно оставили детектива, Люцифер ужаснулся тому, с какой печалью на него смотрят эти глаза. он надеялся, что парень сейчас скажет хоть что-то, но тот печально молчал, будто наказывая его своим молчанием... и тогда Люцифер нервно дернулся, поддавшись вперед, и склонился над глянцевой поверхностью стола.       — мне нужно позвонить, — с пробуждающимся диким безумием прошептал Люцифер. — Михаил, пожалуйста, мне нужно позвонить...       — нет, — тихо проговорил Михаил, стараясь не смотреть на Люцифера. — сейчас я этого не могу тебе позволить. только завтра. если тебе нужно предупредить кого-то из близких, я сделаю это сам.       но не успел Люцифер даже сослаться на шестую поправку, как дверь за Михаилом закрылась, и он остался один в серой безжизненной камере. пару лет назад, задерживая подозреваемых, детектив и представить не мог, каково это — быть по ту сторону процесса, и вот теперь, сидя в полутьме, он обреченно усмехается и откидывает голову назад, с неприятным стуком прикасаясь затылком к стене. весь он — это обнаженный страх за человека, который прячется в его доме. что будет, если Михаил обнаружит там Аластора? детектива не волнует то, сколько времени он проторчит в этом сыром помещении, ему нужно связаться с Аластором! от этого желания неприятно сводит желудок тревожной судорогой, заставляя худое тело согнуться пополам.       сползая на кушетку, Люцифер чувствует отчаянное желание завопить во всё горло от пронизывающей его боли, которая острыми иглами протыкает пространство между ребрами. он беспомощно опускает голову на обтянутую кожей поверхность лежанки и закрывает слезящиеся глаза в надежде, что боль отступит, но она лишь сильнее запульсировала, продвигаясь выше. он снова не может защитить... и как глупо теперь для него звучала сегодняшняя просьба: не уходи — знал бы он, как закончится его день, то не стал бы молить Аластора об этом. воспаленное сознание противно шепчет: он в опасности, Люцифер, сделай хоть что-нибудь!       — Аластор... — дрожащим голосом шепчет детектив, зажмуриваясь посильнее от волн холодной боли. Люцифер шепчет это беспомощно, но в то же время с сильной надеждой на то, что тот сможет его услышать через расстояние, ведь в глубине души он всегда верил в неразделимую связь между их сознаниями.       ржавая металлическая цепь больной привязанности донесет по тайным каналам связи его мольбу, он хочет в это верить, когда несколько раз повторяет его имя. в самые темные ночи, когда во снах к нему заползали сгустки отвратительных воспоминаний, брюнет слышал его зов и появлялся. так что же ему мешает сделать это сейчас?       — Аластор... — повторяет Люцифер, дрожащими руками обхватывая свой лоб. наручники мешают ему, царапают кожу, и он чувствует, что еще мгновение отделяет его от неистовой ярости, которая может заставить сбить костяшки пальцев в кровь от грубых глухих ударов в стену. и когда внутри него подмывает это желание, он неожиданно слышит странный шелест в дальнем углу.       там предательски темно, круглая лампочка освещает лишь середину помещения, и Люцифер, приподнимаясь на кушетке, предпринимает попытку вглядеться в густую тьму. покрасневшие глаза противно щиплет, отчего детектив часто моргает. зрение размывает полосу темноты, когда из неё виднеется смазанный силуэт, который будто просит повторить свою мольбу.       — Аластор? — страх облепляет горло, заполняя его противным металлическим шаром, и когда навстречу выходит улыбающийся брюнет в черном костюме, Люцифер пропускает несколько глухих ударов изнывающего от боли сердца.       — "быть может, после смерти — не тьма,             а тусклая комната с книгой на столе,             чашкой, парящей всё так же…             и я снова в ней, не зная, что ушёл" — весело проговорил мужчина и странно наклонил голову вбок, рассматривая мертвенно-бледное лицо Люцифера. — я здесь, не стоит волноваться.       — но как... разве ты... — голос Люцифера дрожит, позволяя вырвать наружу несколько горячих слезинок, орошающих его дрожащие руки, которые искали заветного прикосновения. и Аластор, заметивший это, быстро пересек комнату и присел на корточки перед детективом, с нежностью заглядывая в его глаза.       — разве я не остался дома?       Михаил во всю прыть мчался в отдаленный район города, туда, где в углу тихой улицы стоял домик Люцифера. острая необходимость развеять все подозрения заставила его всполошить весь участок, чтобы, наконец, получить необходимый для обыска ордер.       — ты ведь обещал не уходить, — шепчет Люцифер, позволяя ледяным рукам Аластора обхватить его лицо. детектив уже не может контролировать потоки слез, сочащиеся наружу. каждый ручеек ловят ледяные прикосновения больших пальцев.       — я и не уходил, — отвечает Аластор, нежно поглаживая детектива по мокрой щеке. — я всюду, там, где ты захочешь меня видеть. один твой зов, и я снова в поле твоего зрения.       — но почему? — прозвучавший вопрос заставляет Аластора грустно улыбнуться.       вскрыв замок входной двери, Михаил проник в темный коридор первого этажа и насторожился: ему показалось, что наверху кто-то тихо ходит и поет. быстрым движением он вытащил табельное оружие из кобуры и включил фонарик, после чего воткнул его в область между плечом и головой, щекой удерживая на месте. медленными шагами Михаил направился к лестнице.       — почему? — с небольшим разочарованием переспрашивает Аластор. — а ты как думаешь?       — нет..       — скажи это.       шаг за шагом Михаил оказывается всё ближе к источнику странного звука, сочившегося из спальни Люцифера, и убеждается в том, что острый слух не обманывает его: приглушенно звучит песня, заставляющая парня крепче обхватить ствол черного пистолета.       — ты не мог умереть, — беззвучно плача, ответил Люцифер и уткнулся головой в плечо своего напарника. в сознание врезались острые грани размытых воспоминаний: та самая ночь на заброшенной фабрике, два пистолета и снисходительный взгляд...       — но я это сделал. а ты всё никак не признаешь этот факт, даже спустя год ты воскрешаешь меня в своей голове. это, признаться честно, льстит.       — значит, я тебя выдумал?       — значит, ты меня выдумал.       осторожно Михаил открывает дверь и замирает на пороге, беглым взглядом осматривая помещение: старый радиоприемник хрипит, вырывая из себя нежную мелодию, через открытое настежь окно в комнату попадает прохлада и прыткий ветерок, треплющий страницы книги, которая печально лежала на кровати. подойдя поближе, Михаил откладывает фонарик в сторону и берет книгу в свои руки. лунный свет травящим блеском озаряет стены спальни, и с помощью него парень вычитывает название с потрепанной обложки — "бледный огонь".       — "вот силлогизм: другие смертны.        я не другой. я буду жить всегда", — укладывая Люцифера на неудобную кушетку, говорит Аластор. — куда бы ты ни пошел, я буду тенью, что следует за тобой, в любой момент я появлюсь перед тобой, если ты этого пожелаешь. захочешь - я успокою твою нервозность. попросишь - и я буду молчать. пока ты есть, есть и я.       — обещаешь? — по-детски наивно спрашивает Люцифер, отводя отрешенный взгляд в сторону стены. на сознание надвигается пронзительная сонливость.       — обещаю, — отвечает Аластор, ложась рядом с дрожащим детективом на кушетку. Люцифер вздыхает и закрывает глаза, чувствуя успокаивающее нервы присутствие.