Привилегия

      В спальне не горит свет, но огонька сигареты Леона и раннего утреннего света достаточно, чтоб видеть всё — и даже больше. Достаточно, чтоб видеть раскиданные по комнате шмотки и женскую фигуру, собирающую это барахло по всем углам.       Он наблюдает так, словно она впервые оказывается в спальне Кеннеди нагая.              Тот факт, что Рэйчел смотрится в зеркало в углу комнаты чаще самого Леона, что Арчи уже давно не скалит зубы, а только радостно виляет хвостом, едва Хэнсон оказывается на пороге дома Кеннеди, Леон предпочитает игнорировать.       Но Рэйчел снова тут — в его спальне.              Как и в любую ночь с субботы на воскресенье.              Пора бы уже привыкнуть — а Леон не может оторвать глаза от фигуры Хэнсон, разыскивающую одежду свою по углам его спальни.       Словно не футболку ищет, а смысл бытия.       Леон убеждён — Рэйч не найдет. В смысле, причины жить эту жизнь не сыщет — футболка-то валяется у подножия кровати, куда она пока не посмотрела.       Его девушка «суббота–воскресенье» теряет терпение. Разворачиваясь к Кеннеди, лежащему в постели и курящему в пространство спальни, Хэнсон брови сталкивает на переносице:       — Я не могу лифчик найти. Куда ты его закинул?       Леону это нравится; он закинул… Он, конечно, закинул её бельё черт знает куда, но Рэйчел с такой интонацией вопрошает, словно не она, а кто-то другой с огромной охотой вздёргивал руки над головой, только бы побыстрее сняли одежду.              Эдакая святоша.       Дым от затяжки погружает пространство в табачную завесу, и только когда она лениво рассеивается по комнате горьким туманом, Кеннеди находит её, Хэнсон, взглядом.              Руки скрещены на груди у Рэйч, а ладони и вовсе спрятаны под мышками, пряча обнажённую грудь.              Леону остаётся только усмехаться этому зрелищу — будто бы за те полгода, что Рэйчел есть в его жизни, он что-то в ней ещё мог не разглядеть.       Ну, точно святоша.       — Чёрт знает, — Кеннеди руки, напротив, за голову себе закидывает, груди не пряча, и только тянется чуть к прикроватной тумбочке, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу. — Где-то на полу.              Хэнсон глаза закатывает так сильно, что Леон задаётся вопросом — не увидела ли она с обратной стороны черепной коробки мозга с избытком серого вещества?              — Что бы я без тебя делала.              «Вероятно, жила бы счастливо», — думает Кеннеди, но мыслей не озвучивает, подавившись горечью дум и сигаретным дымом на корне языка.              «Но… увы и ах, — тебе не повезло, Хэнсон. Бывает». Леон мог бы её даже пожалеть. Погладить по плечу или голове, причитая что-нибудь очень уродски-банальное — что-то из разряда «не расстраивайся», «всё образуется» или «мне очень жаль».              Леон бы мог её пожалеть — если б не тот факт, что это всё, всё происходящее — целиком и полностью вина Хэнсон…       

***

      — …Ты это серьёзно?              Леон мог поклясться — он ослышался. Это всё алкоголь виноват, ему в ушах шелестит выпитыми стаканами виски, или виной всему громкая музыка в колонках бара, где он сидит ночью с субботы на воскресенье.              Но Хэнсон себя изнутри за щёку кусает и приподнимает выразительно правую бровь.              — Ну-у…              Пальцы с маникюром — чёрный лак с блёстками — обводят край бокала из-под её «Кубы Либре» так медленно, что Леон ждёт, когда стекло под рукой Рэйчел заскрипит и в стороны брызнет искрами.              — Да?              Чёрт возьми, блять.              Кеннеди остаётся только усмехаться- уж где, но в клубах и барах предложение о разовом перепихоне уж точно не должно сопровождаться долгими раздумьями и моральными колебаниями.              И Леон бы не раздумывал — если б до этого он не знал Рэйчел. Если бы Хэнсон выпила с ним один-два шота, невпопад смеясь над шутками Кеннеди, от которых бы любая приличная девушка оскорбилась, а потом повисла б на мужских плечах с почти риторическим вопросом: «К тебе?».              Было бы всё так — и он уже бы выводил легкомысленную девицу с заплетающимися языком и ногами от ушей прочь из бара. Но одно «но» — это же… Рэйчел, мать твою, Хэнсон.              Рэйчел. Явно не подруга, и уж точно не спутница жизни Кеннеди — но спутница его выходных, проведённых в каком-то задрипанном баре, на вывеске которого буквы через одну перегорели.              Хотя бы потому идея о сексе с Рэйчел сейчас казалась ему… не этичной — как минимум.       — Рэйч.              Леон чуть наклоняется, словно бы их подслушать может кто-то.              В мешанине запахов бара, где «аромат» старого масла впитался в сами стены, парфюм Хэнсон в ноздри проникает.              Кеннеди в парфюмерии разбирается откровенно хреново, но это на запах как… что-то сладкое.              Сахарная вата? Господь помилуй.              Пытается откашляться, но не получается, и голос оттого грубеет сам.              — Из ближайших праздников только день Благодарения, — хмыкает он, указательным пальцем постукивая по ключице Рэйчел. — До дня дурака почти полгода. Так что…              Она шею разминает круговым движением шеи, вздыхая.              Леон знает этот жест. Пары недель совместных попоек хватило, чтоб запомнить — Хэнсон ожидает конца его тирады, чтоб после на каждый из доводов Кеннеди выдать контраргумент.              — …Прибереги свою шутку на первое апреля, хорошо?              — Я серьёзно, — женская ладонь обхватывает его указательный палец и в сторону отводит. — Назови мне хотя бы одну весомую причину твоего отказа.              Рэйч ближе подходит — чтоб Кеннеди слышал лучше за битами колонок, старых, как этот бар, её доводы:              — Если ты думаешь, что мне нужно что-то большее, то можешь не переживать — мне это не интересно. Просто… попробовать. Один раз.              Пальцы Рэйчел загибаются с каждым аргументом. А Леону кажется, что, сжимая постепенно кулак, она ладонь стискивает на его горле.              — Я надеюсь, тебе не стоит объяснять, что из себя представляет секс без обязательств? — в восклицании так и слышится отвращение к тому, что со стороны наверняка выглядит, как ханжество. — Чтоб просто попробовать — и забыть, если ничего не получится.              Хэнсон как-то раз обмолвилась, что в офисе работает. Постоянно правит какие-то отчёты, в обеденный перерыв бегает начальнику за кофе и неустанно скандалит с бухгалтерией, когда у них что-то не сходится.              Леон это знает. Но сейчас понимает — он не удивится, если вскроется, что во внерабочее время Рэйчел подрабатывает барыгой.              Слишком хорошо на искушение подталкивает.       — А если получится?              Он спрашивает резко, не раздумывая.              Не потому, что этим вопросом задаётся давно.              Нет, упаси Господь, ни в коем случае.              Спрашивает, чтоб поставить Рэйч в тупик. Вынудить, наконец, включить мозги и слова дурацкие, предложение глупое об единоразовом — как акционный купон — перепихоне, забрать назад.              Но хер там; тому, как Хэнсон пожимает плечами, стоит поучиться даже безнравственным гедонистам:              — Ну, и прекрасно.              Леону хочется только прыснуть. Это просто пиздец какой-то.              — Отсутствие обязательств — это, в каком-то смысле, тоже прерогатива.       Кеннеди сдерживается, чтоб языком не прицыкнуть; ай, как ладно она это всё стелет!..              — На дружбу с привилегиями намекаешь мне?              Лицо Рэйч открыто, а в чуть пьяном взгляде — почти деловая хватка.              — В конце концов, для чего иначе была сексуальная революция?              Леон вряд ли удивится, если в конце этого разговора Хэнсон из-за спины своей вытащит договор об отказе от претензий друг к другу.              А вместе с бумагой — швейное лезвие, чтоб уговор скрепить кровью.              Он возвращается взглядом к бокалу виски; кубики льда тают, разбавляют выпивку.              И Леону было неплохо самому «разбавиться» — чтоб сказать Рэйчел чёткое «нет» и лишить возможности совершить ошибку.              Но не помогает — ни разбавленный виски, ни взятые на размышление секунды, полные грохота шипящих колонок.              Хэнсон все ещё сидит напротив. Под щёку подставив кулак, сморит одновременно в душу Кеннеди и куда-то мимо. Волосы, спутанные от танцев под латинские мотивы, по плечам раскиданы, а в просвете неглубокого декольте пот на груди Рэйчел сияет алмазной пылью.              Порок и бюрократия в одном лице.              Сквозь зубы само по себе рвётся ругательство.              Блядство…              В конце концов, Леон был… мужчиной. Вот так просто — а мужчине, у которого в личной жизни в последние лет пять не было ничего, кроме теней и отголосков его неудачных отношений, не выходило не желать женского тепла.              Если не душевного, то хотя бы физического.              И, откровенно говоря — в последнее время проститутки с утолением телесного голода справляются просто отвратно.              — Рэйч, — головой Леон качает так резко, словно боится передумать, и пальцем постукивает по виску в попытке растрясти серое вещество в мозгу Хэнсон.              — Давай не будем, м?              Кеннеди задумывается о причинно-следственных связях своего отказа лишь после того, как уже сказал «нет».              Потому, что аморально? Не убедительно — всякие понятия о «правильности» Леон похоронил в день гибели Раккун-Сити.              Потому, что это Рэйчел? Тоже так себе аргумент — ибо, ну…              Ну, кто такая Рэйчел Хэнсон?              А она — девушка-случайность. В один из выходных на плечи Леона прыгнула, со спины спутав Кеннеди с каким-то «Генри».              Как выяснилось позже, — за примирительным шотом текилы — с затылка Кеннеди до жути походил на одногруппника Хэнсон, с которым та всегда сидела в кафетерии и вместе травилась кофе из автомата за двадцать центов.              Если б Рэйчел внимательней в тот день посмотрела прежде, чем с разбегу кинулась на шею к Леону, или если бы Кеннеди, поведением дурной девчонки раздражённый, на череду извинений только зубы стиснул да глаза закатил, к чёрту посылая, то они бы не стояли сейчас тут, у стойки, пытаясь друг друга убедить в необходимости — или излишестве — единоразового перепихона.              И не сказать ведь, что Хэнсон занимала какое-то особое место в жизни Леона. Не сказать, что совместными попойками в выходные дорожил настолько, что мог отказаться от предложения, которое мужчины обычно не отвергают.              Не в барах. Не будучи пьяными. Не стоя напротив симпатичной девчонки, которую переубедить может только отражение в зеркале.              Но он отказался.              К счастью? К сожалению?              Хер знает.       Рэйчел вздыхает. Выдыхает. Слов не говорит, но они и не нужны — всё на лице Хэнсон читается по слогам.              Вот она, обратная сторона эмоциональности, её неумения оставаться сдержанной, равнодушной.              Леон попросту не смеет сомневаться в искренности Рэйч.              — Твою мать… Ладно, — Хэнсон ладони вскидывает в капитуляции, в жесте, умывающим руки.              Леон рискует красноту в щеках Рэйч и хмурость бровей списать на раздражение от его отказа.              А вот причину огня под собственной кожей да тесноты в груди найти уже не рискует.              Ибо… Блять.              Это всё неправильно.              Неправильно — что она предложила. Что он отказался — возможно, точно так же неправильно.              Но ещё важнее — неправильно то, как легко она сдаётся.              Потому, что Хэнсон не соглашается так просто. Хэнсон, блять, до хрипа в голосе спорит насчёт веры в гороскопы и преимущества кетчупа над сырным соусом.              Её сговорчивость не сулит нихрена хорошего.              Леон обещает себя размазать собственноручно по стойке бара, когда его рука сжимает запястье уходящей Рэйчел…              

***

             — …Под комодом ищи свой лифчик, — бросает Кеннеди, когда она, неудачными поисками своего белья разочарованная, начинает кровать вверх-дном переворачивать, поднимая подушки, край одеяла, покрывала тормошить. — Или у окна.              — Ну, скажи ещё «на люстре», — Хэнсон хмурится ещё сильнее, что могло бы даже напугать. — Я, вроде, всё уже вверх-дном перевернула…              Леон затягивается сигаретой и усмешкой так, что горло едва не спутывается морским узлом. Глаза сами убегают на потолок — он Богом готов поклясться, что не удивится, если белое кружево лифчика действительно будет болтаться на светильнике.              Но, увы и ах, из декора на лампе — только слой пыли на дне чаши.              А когда Кеннеди прекращает рассматривать тени, отброшенные светильником на потолок, и снова взглядом цепляется за Хэнсон, то девушку «субботу-воскресенье» находит, стоящей на коленках возле его комода. Одной рукой шаря под гардеробом, Рэйч не прекращает попыток спрятать наготу груди от Леона.              В выборе между желанием вытянуть шею, понаблюдать за оттопыренными бёдрами Хэнсон, обтянутыми тканью шорт, и благородно отвести взгляд в сторону, Кеннеди разрывается всё то время, что Рэйчел на коленях своих оставляет синяки.              — Твою мать, — шипение должно напугать всяких монстров, прячущихся, по законам детских страшилок, под кроватями, когда подружка всё-таки цепляет ногтём мизинца лямку лифчика. — Ну, и как он здесь оказался?..              С усмешкой нежно-колючей, со струёй табачного дыма, выпущенного через ноздри, Кеннеди прищуривается:              — Если ты забыла, то давай напомню, м?              Рэйчел поднимается на ноги, на кулаке покачивая своё белье. Леон на белые тонкие кружева смотрит и задаётся вопросом: на кой чёрт вообще нужно такое бельё, которое наготы не спрячет, а, напротив, всю обнажённость только подчеркнёт?              Всё равно, что долгожданный подарок завернуть в красивую упаковку.              То есть — бессмысленно; ведь, в попытке добраться до сокровища, скрытого за мишурой, подарочную упаковку обычно грубо рвут, а банты летят прямо в мусорные вёдра.              — Тебе с какого момента? — Леон пепел снова в пепельницу стряхивает, не способный не ухмыляться уголком губ. — С самого начала в баре, или можно сразу перейти к тому, как мы приехали сюда?              Рэйчел смотрит так, что Кеннеди осознает: если бы у его девушки с субботы на воскресенье не было комплекса насчёт её груди, — абсолютно, блять, бессмысленного и глупого комплекса — то лифчик бы точно полетел ему в лицо на правах первой вещи, попавшейся Хэнсон под руку.              — Очень смешно.              Она отворачивается, оттряхивает кружево от пыли, и фигура Хэнсон — такая тонкая, что едва ли не просвечивающаяся насквозь через ранний утренний свет — поворачивается к Леону спиной.              Во рту у него вдруг становится слишком много слюны — как, блять, у собаки Павлова.              Только вот у четвероногих и хвостатых рефлекс срабатывает на грохот миски, а у Кеннеди — на россыпь родинок по спине Рэйчел.              Он ищет свою любимую — ту, что у тазовой кости.              Разочарование, захлестывающее от осознания, что родинка уже спрятана под поясом шорт, едва ли поддаётся описанию.       Она руки просовывает под лямки бюстгальтера.              Кеннеди знает, что будет дальше.              Знает — и ничуть не ошибается в своей уверенности, когда Хэнсон, грудь поправляя в чашках, садится к Леону на кровать спиной. Знает — и не ошибается, когда она ловко пальцем волосы скручивает в жгут и наверх их задирает.              Жест, отточенный до совершенства. Жест, знакомый с самой первой их разовой «пробы», не способной не стать постоянной.              Кеннеди закусывает сигарету, руки освобождая, когда застегивает на спине Хэнсон белье — это привычка. Точнее даже, это традиция — сорвать с Рэйчел всё, что только есть на её теле, раскидывая тряпки по всей спальне, чтоб после с осторожностью надеть на свою девушку «субботу-воскресенье» бельё.              Кожа под пальцами Кеннеди тёплая.              Слюны во рту все ещё много, но горло кажется сухим, до нёба забитым песком.              Сколько раз он это делал?.. Чёрту одному известно — Леон пережил с Рэйчел празднование Хэллоуина и Рождества, Пасхи и Дня Независимости США.              Даже блядский День Сурка отметил в «дружеской» компании.              Всё так. А научить себя справляться с дрожью в пальцах, что всякий раз, садись к нему Хэнсон с голой спиной и расстёгнутым лифчиком, ознобом гладила руки, так и не научился.              Скажешь кому — не поверят.              Леон молчит — потому что об их сексе без обязательств никто, кроме Рэйчел, не знает.              А самой Хэнсон он многое из жизни своей, напоминающей кромешный пиздец, поведает.              Но такой откровенности Рэйч узнать не позволительно.              — Между прочим… — Кеннеди поправляет лямки бюстгальтера. Это уже лишнее, но Леон вспоминает об этом, когда проводит пальцами по фурнитуре белья.              Он руки торопится снова закинуть за голову раньше, чем совершит ещё что-нибудь, что совершенно ни к месту.       — …Я бы не удивился, если бы сегодня мы нашли твой лифчик на люстре.              Спина Рэйчел, устающая от работы в душном офисе с постоянно зависающим компьютером, становится чересчур прямой. Леон знает, что это значит, и новой затяжкой свою улыбку горчит:              — И не закатывай глаза.              — Я не закатываю.              Хэнсон врёт — Кеннеди уже научился это отличать. Когда она врёт, то на месте сидеть не может — словно боится, что огонь на щеках заживо сожрёт.              И Рэйч с кровати встаёт, возобновляя свои поиски оставшейся части одежды.              — А-то я не знаю…              Хэнсон достаточно майку надеть да туфли застегнуть ремешками у лодыжек, чтоб махнуть ему рукой и до следующих выходных пропасть.              А Леону достаточно это всё увидеть, чтоб начать очередной отсчёт от воскресенья до пятницы с одной мыслью: дожить. Дождаться.              Дотерпеть.              Табак горчит во рту. Как бы старательно пульмонологи страшные картинки, угрожающие раком лёгких, не размещали на пачках сигарет, сейчас никотин в крови и на кончике языка Леону приходится на руку.              Потому, что получается болезную тесноту в рёбрах списать на курение.              Не приходится искать иное объяснение душащей горечи.              А ему горько — взаправду горько. Прошло достаточно времени, — с Хэллоуина до Дня Независимости — чтоб Кеннеди смог отличить секундную тоску от мысли, заползшей чёртовым трупоедом куда-то под кожу.              Прямая пропорция, лёгкая зависимость: чем чаще они с Рэйчел встречаются под предлогом секса без обязательств, тем сильнее хочется оставить её подле себя.              И… наверно, — рано или поздно, — но это бы должно было случиться.              Это была бы суровая, но совсем не ироничная шутка суки-судьбы — пожать друг другу руки при договорённости о сексе без обязательств, без «капания на мозги», чтоб потом, в середине рабочей недели, перед сном чужие фотографии просматривать и… скучать.              Точнее, убеждать, что скучаешь по телу, — по ощущению волос в кулаке; по россыпи мурашек на плечах, появляющейся в момент щелчка застёжки бюстгальтера; по родинке на тазовой кости, которую не получается проигнорировать, к которой постоянно прижимаешься губами — а не по душе, в этом теле заключённой.              Это должно было случиться — или с ним, или с Рэйчел.              Кеннеди, как джентльмен, на себя берёт все морально-нравственные колебания и мучения, когда понимает, что в какой-то момент мысль оставить Хэнсон в своей постели после очередной встречи из случайной, дурацкой фантазии становится навязчивой идеей.              А если уж говорить языком психиатров — превращается в обсессивный фикс.              И этот фикс — худощавый, длинноногий и почти обнажённый — ходит теперь по его квартире, планируя в память о себе до следующих выходных оставить лишь запах сладких духов на постельном белье.              Мало этого. Позарез мало — Леону остопиздело просыпаться по ночам и путаться в обманах органов чувств, когда носом упирается в соседнюю подушку, пропитанную ароматом Хэнсон, а ладонью хлопает впотьмах по второй половине кровати — холодной, как злоебучий айсберг.              Дурак?              Дурак. Рассчитывал на дружбу с привилегиями, а получил тысячу и одну назойливую мысль, гудящую где-то под коркой мозга с понедельника по пятницу.              Где ты? С кем ты? Тебе хорошо? Только скажи мне, подай блядский знак, — жёлтую машину на перекрёстке, трехцветного кота, четырёхлистный клевер, что угодно, блять, — и я приду.              Но с тем вместе… Леон знает, что не придёт. Даже если кто-то из его соседей купит жёлтую тачку; официантка из кафе возле дома начнёт подкармливать кота с рыжей мордой, белым пузом и чёрным хвостом; магазин для охотников и рыболовов, мимо которого Кеннеди на работу едет, закроется, и заместо него откроется ирландский бар, на вывеске которого будет лыбится ублюдский лепрекон с клевером в ладони.              Леон не придёт. Потому, что у них с Хэнсон всё чётко — только, действительно, договор не подписали, когда уславливались быть друг другу телами, а не душами.              Под диктовку Хэнсон, Кеннеди кивал, соглашаясь, что их секс раз в неделю — как одна из физических потребностей, какую удовлетворять можно без чувств, лишних для обоих.              Рэйч не врала там, в клубе, когда уверяла, что любви не хочет.              Тогда этого было более, чем достаточно, чтоб с глубоким выдохом всё-таки вжать Хэнсон в стену после долгих переговорных процессий.              Но то — тогда. А сейчас Леон в очередное воскресенье остаётся в кровати с ошмётками нутра, которое сшивает в одиночку до следующего уикенда — чтоб Рэйчел было, что разорвать повторно в грядущую субботу.              Лежит, курит и смотрит, как Хэнсон по спальне его ходит, одеваясь.              Капкан на ноге Кеннеди захлопывается со свистом ржавых металлических челюстей.              Рыпаться бесполезно. Да и откровенно поздно.              И всё, что остаётся — молчать.              Язык себе кусать, чтоб не сказать того, за что Хэнсон первым делом ему смачной оплеухой съездит по лицу, и простыни сжимать в осознании, что даже этого не хватает.              Что ему не получается быть таким, как раньше.              Что больше не получается не целовать её. Не выходит брать только со спины, чтоб лица не видеть. Не выходит не гладить руками по телу, по груди, из-за которой у Рэйчел беспочвенные комплексы; не выходит не искать глаз Хэнсон, не прижиматься лбом к изгибу её плеча.              Не получается у Кеннеди их секс делать обезличенным. Не получается тупой фрикции из разряда «вставил-всунул-кончил» — чтоб всё это нахуй провалилось.              А у Рэйч получается. Получается прекрасно; скорее небо рухнет на землю, чем Хэнсон останется у него в ночь с субботы на воскресенье…              

***

             …Вырвавшись из ленивой дрёмы, Леон на шелест простыней оглядывается.              На голой спине Рэйчел — след от загара; контуры от бретелей и застёжки купального лифа остаются на коже светлыми полосами.              Кеннеди спрашивает раньше, чем мысли в голове встают в порядок, и он вспоминает, что вопрос задаёт риторический:              — Уходишь, м?              Конечно, уходит. Когда она не уходила?              Когда он не оставался в пустой спальне, слуха лишаясь в тишине стен, от которых ещё пару часов назад рикошетили всхлипы, стоны да шлепки?              Рэйч угукает, когда, зевая, надевает белье. Привычно разворачивается к Леону спиной с расстёгнутым лифчиком, пока критично осматривает свою рубашку — в ту неделю у неё работы было столько, что на «встречу» к Кеннеди приехала сразу с офиса.              — Квартал закрываем, — Хэнсон не из тех людей, кто сильно любит жаловаться, но нагота, тишина и стук утреннего дождя на тёмной улице наталкивают на откровенный скулёж. — Дел тьма… Отдохнуть хочу перед понедельником.       Девочка-фикс — как прошедшая секунда; кажется, вот она, рядом, только руку протяни и схвати, но чем отчаянней тянешься — тем дальше становится.              И Леон тянется — чтоб сгрести её в охапку, закутать Рэйч в одеяло и задремать снова, успокоенный телом под боком и звуком, с каким капли на окнах разбиваются; «это же ещё входит в перечень «дружеских» привилегий?..».              Леон тянется — и она ускользает, позволив только мельком провести пальцами по бёдрам, когда принимается капроновые колготки искать где-то на полу.              — Хэнсон, чтоб тебя…              Кеннеди стонет недовольно, и остаётся только пальцы скрестить в надежде, что Рэйч подумает, будто бы скалится лишь оттого, что разбудила его этим побегом.              — Тебе здесь не спится, или что?              — Не спится, — из-под прикрытых век подруга усмехается, и Леону даже глаза не надо открыть, чтоб увидеть, как через плечо оглядывается. — У меня собственная кровать есть.               Он молчит, пытаясь… просто дышать. Просто лежать, молча, стараясь в этой тишине аккуратно, без лишнего шума свернуть шею собственному желанию сделать… да что угодно, блять — например, постель Рэйчел разобрать вплоть до деревяшек каркаса, чтоб ей спать более было негде.              — Дождь хоть пережди.              По ощущениям проходит не больше минуты, когда Кеннеди в попытке взбодриться всё-таки лицо трёт ладонями. Смысла ложиться спать после ухода Хэнсон всё равно не будет.              — Ты же без зонта.              В предрассветной мгле Рэйчел выглядит… сексуально. Фигура на фоне окна — как картинка из нуарного кино; ногу поставив на стул, Хэнсон по ноге тянет вверх чулки, пояс которых под офисной юбкой пропадает.              Леону становится больно в двух частях тела. В челюстях — оттого, что он хронологию её суток прослеживает и понимает: всю эту офисную красоту узкой юбки и туфель на каблуке каждый день видят коллеги Рэйч — а они, если рассказам Хэнсон верить, просто ёбанные сперматоксикозники.       Второй больной частью тела оказывает член. Ну, тут пояснения вряд ли требуются.              — Кеннеди, — девочка-обсессия усмехается с нежной колючестью, когда поправляет волосы, растрёпанные Леоном и подушками.              Тянется рукой к расчёске, что на столе возле зеркала лежит.              Ему расчески не нужны; Кеннеди всегда собственных пальцев хватало, чтоб гнездо на голове привести в порядок.              На гребне остаются только волосы Хэнсон.              — Ты знаешь, что для таких ситуаций придумали такси?              — Для защиты от дождя? Прости, но для этого изобрели зонт.              — Тогда сойдёмся на мысли, — Рэйчел глаза закатывает. Леон знает это, даже когда Хэнсон спиной к нему стоит, своей расчёской приводя причёску в подобие порядка. — Что я заказала для себя большой железный зонт с четырьмя колёсами и рулём.              Кеннеди хмыкает, раскидываясь распятием по кровати. Смотрит в потолок.              Было бы неплохо, если бы сейчас люстра ёбнулась ему на голову…              

***

             — …Прекращай.              Он упускает момент, когда Рэйчел снова оказывается на его кровати — но уже одетая и готовая свалить сразу после обмена пары фраз.              Хэнсон кивает на пепельницу, на сигарету, зажатую промеж челюстей Леона. Он понимает и руку уводит прежде, чем брусочек пепла упадёт на простыни. Девочка с субботы на воскресенье морщит нос; понимает, что зря себе на шею брызгала духи, — всё равно пропахнет куревом.              Куревом и его телом, его парфюмом.              — Бросай курить, — указывает равнодушно. Словно знает, что Леон не послушается.              И Кеннеди действительно не послушается. Только усмехнётся с простоты Хэнсон — «бросай», говорит…              Будто бы так просто это всё — взять и бросить курить. Взять и прекратить думать о Хэнсон с понедельника по пятницу.              — Если мне не изменяет память…              Намеренно делает глубокую затяжку — такую, что где-то в трахее застревает сухой кашель. Леон его проглатывает вместе с частью табачного дыма, пока вторую часть всё-таки через ноздри выпускает.              Между ним и Хэнсон — никотиновая завеса плывёт туманом.              Леон вряд ли удивится, если Рэйчел уже не окажется в его спальне к моменту, когда табак развеется по комнате едва заметной дымкой курева.              И вряд ли не захочет оттого сломать стены кулаками.              — Я не спрашивал твоего мнения на этот, — сигаретой машет, — счёт.              Кеннеди бровь выгибает. Правую. Это жест Хэнсон, но Леон его себе приватизирует втихаря.              А Рэйчел и не особо противится.              — И, вообще, милая…              Он к пепельнице тянется, по краю постукивая, когда с полу-глухим смешком бросает:              — Тебе не кажется, что для подружки с привилегиями, ты слишком любишь мне указывать?               Леон курит. Отсчитывает в тишине секунды. Зачем эту хрень сказал? Хороший вопрос — и, что самое главное, вопрос без ответа.              Но, молвишь — не воротишь, как известно — и Кеннеди выжидает, когда Хэнсон оплеухой ему ответит за всё, что её раздражает.              За отброшенный под комод лифчик. За дым на коже, только сбрызнутой парфюмом. За косвенное предложение пойти нахер со своим отказом от сигарет.              — А тебе не кажется, — она брови у переносицы сводит так, что хуже всякой оплеухи, пока на шее застёгивает ожерелье. — Что для друга с привилегиями, ты слишком любишь, когда я тебе указываю?              Он замолкает. Он, блять, не верит, что Рэйч не понимает — если так продолжит говорить, то чёрта с два она уйдёт в ближайший час.              Подвеска крылышка на тонких серебряных звеньях напоминает цепочку, за которую Леону дёрнуть хочется, как за поводок — чтоб меж своим лицом и лицом Рэйчел не оставить и сантиметра.              Кажется, привилегированная это понимает — и потому только всякий раз по пути из бара в спальню снимает ювелирию с шеи.              — Ты не думала никогда, Хэнсон…              Тело — побережье, на которое набегает цунами; дрожь особо концентрируется в паху, когда Кеннеди, дым выпуская, подмечает:              — … Что довольно сложно тебе отказать, когда ты на мне скачешь, как одержимая?              Уголок губ ползёт вверх сам по себе. Для Леона это — чёртов надувной круг. Шанс — в случае чего — срулить, что это всё — одна большая шутка, к которым Рэйчел относится или чересчур серьёзно, или… просто относится.              В тот раз она именно относится; губы похожим образом, что и Кеннеди, кривит, наощупь цепочку защёлкивая где-то в волосах:              — Кто бы мне говорил про одержимость.              Усмешка над ухом свистит пулей. Леон уже давно от них научился уворачиваться, но теперь замирает.              Чёртова мишень — прицель наведи да изрешети…