Привилегия

      …Рэйч кривит брови с самого того момента, как Кеннеди её из бара увёл — но не к себе домой, а на стрелковый полигон.       Мало кому нужный вечером с субботы на воскресенье, тир стоит пустой, и возражающих против их позднего визита не находится. Разве только Рэйчел в щёку упирается языком, когда Леон протягивает девочке-обсессии шумозащитные наушники.       — И, — тянет Хэнсон, без спроса беря бинокль. — Мы тут что-то забыли?       — Пар выпустить забыли.       Оружие свинцовой тяжесть лежит в руках у Леона, но Хэнсон стреляет первой:       — Ты о ком сейчас говоришь?       — Угадай с трёх раз.       Рэйч снова усмехается, лицом строя гримасы, не всем парижским мимам подвластные:       — Если учесть, что я спокойна, как удав…       — Это спорно.       Волосы на глаза Леону падают, пока он исподлобья подглядывает за Рэйчел и чудесами её живейшей пантомимы:       — Ты мне все уши прожужжала про твоих придурков с работы, — холостые патроны укладывая в магазин, Кеннеди языком прицыкивает: — Я за них уже по-настоящему боюсь.       — С чего бы вдруг?       — Кто тебя знает, — он магазин в пистолет вставляет жёстким ударом ладони. — Вдруг к тебе в понедельник придут с очередным тупым вопросом, и в вечерних новостях в CNN появится сюжет о массовой поножовщине, устроенной психанувшей секретаршей?       Даже если и так, Леон рискует этот сюжет вживую не увидеть; закатив глаза, Рэйчел замахивается ладонью в попытке отвесить подзатыльник, сопровождаемый шипением:       — Знаешь, что, Кеннеди?!..       Кеннеди знает — и с ответным шипением:       — Тш-ш, всё, — запястье тонкое ловит прежде, чем ладонь Рэйчел опустится на мужскую шею, и прочее прекратит казаться таким интересным.       Подружка не прекращает брови хмурить, когда Леон указательным пальцем скуластое личико поворачивает в сторону мишени с указом:       — Смотри, как следует. Дважды повторять я не буду.       Своим хмыканьем Хэнсон искры высекает, что на коже ожоги оставляют, но всё-таки слушается.       Удивительно. Как же это она напополам не переломилась?       И Кеннеди берёт мишень на прицел. Та не двигается, но у Леона мушка чуть вправо и сильно влево гуляет, пока он прицелится в десятку.       Непозволительная роскошь для агента, спасшего задницу президентской дочки из рук обколотых оккультистов — ни припизднутый карлик с манией величия, ни Краузер, мутировавший в членистоногое «нечто» с хитиновым покровом на плече, ему бы таких погрешностей в прицеле не простили.       Хэнсон, вероятно, тоже не простит — ибо её скептицизм к идее «выходные начать в тире» чуть ли не третьим лишним марширует за их спинами.       Вдох. Выдох.       Не помогает?       Не удивительно.       Пистолет привычно отдачей бьёт по ладоням в попытках убежать из рук Кеннеди, когда он пулю за пулей выстреливает. Наушники Хэнсон грохот съедают, но Рэйч, что чуть позади стоит, всё равно плечами дёргается.       «Глок» Леон опустошает, оставив около пяти патронов на очередь привилегированной подруги.       Прищуривается — работа научила оценивать выстрелы без окуляров. Через ноздри выдыхает тихо, пока Хэнсон в ремешке бинокля путается, и за щёку изнутри себя кусает — чтоб горделивая улыбка от уха до уха не выдала Кеннеди с головой.       По крайней мере, не раньше времени.       Рэйчел в бинокль смотрит секунду. Две. Окуляры от лица отводит…       — Можно я не буду делать вид, что удивлена? — и только чудом глаза не закатывает.       Леон думает отказать — хотя бы пару пораженно-восторженных вздохов от Хэнсон за три пули в точный центр и ещё два выстрела в «девятый» круг услышать он всё-таки ожидает.       В выборе между «напроситься на похвалу» или «прослыть в глазах Рэйч «нарциссом» Кеннеди выбирает пресловутое «или».       — Можно, — ибо Хэнсон, похоже, не врубается, что с ним ей всё можно.       Можно перемывать кости раздражающим коллегам. Можно пить «не женские» настойки. Можно даже надевать не одинаковые комплекты нижнего белья.       Прежде, чем передумает, Леон Рэйчел дёргает к себе за талию.       Его грудь — к её спине. Его бёдра — к её бёдрам.       Гневливо поджимает губы, раздражённый теплом тренировочного полигона. Дрожь на прохладу тира списать не выйдет.       — Ты стойку запомнила? — одной рукой держа пистолет, второй ладонью Леон с правого уха Хэнсон отодвигает наушник, захватывающий ушную раковину целиком.       Голос — и громкость, и тональность — будто бы колёсиком радиоприёмника выкручивают вниз; Кеннеди чуть громче шёпота, чуть выше гулкого баса за спиной Рэйч говорит.       Она плечи напряжённые перекатывает волной по его груди. Словно камень о камень точит.       Леон ещё со школы знает — камень о камень даёт искру.       — Ты очень переоцениваешь мою внимательность, — и Рэйч хмыкает, голову вбок наклоняя.       До мочки уха Леону губами больше не дотянуться.       Проще прижаться к изгибу шеи, где за неделю укусы и засосы побледнели, почти идеально замаскированные под слоем тонального крема и пудры.       — Ну, моя ж ты умница, — Кеннеди едва ли понимает сам, за что девочку-обсессию хвалит, когда «глок» вкладывает в руку, которая тяжелее офисного степлера ничего не держала.       А потом всю её, Рэйчел Хэнсон, в руки свои берёт. Ладони — на бёдра укладывает жёстко, коленями к ногам женским поджимаясь подчёркнуто нежно:       — Левая нога — опорная. Вперёд её поставь, согни чуть… Нет, не так сильно вперёд.       И сам колено выставляет, вынуждая Хэнсон послушаться. Хотя, «вынуждая» сюда не подходит — Хэнсон губы поджимает, но стойке Вивера не думает противиться.       Руки с бедёр убирать не хочется. Выступы тазовых костей Рэйчел слишком удобны, чтоб за них держаться.       Тело девочки-обсессии привычно делается пластилином — и Кеннеди действительно бы стоило уже привыкнуть, как она руки делает послушными.       Но хер бы там — что-то, что пугает приступом собственничества, в груди у Леона рычит утробно, шею хрустом разминает и руки тянет к Хэнсон.       Привыкнешь к такому. Как же.       — Правый носок… — Кеннеди нужно горло прочистить, чтоб своим голосом говорить, а не низким тоном над ухом Хэнсон громыхать. Но не может. — …Наружу. Угол — в сорок пять градусов.       Ладони всё-таки поднимает нехотя по талии вверх, — тесно к коже прижимая, чтоб пальцами мурашки до единой под кофтой поймать.       Под тканью прощупывается пояс от бюстгальтера, который, в соответствии с их маленькой традицией, Леон ближе к утру будет застёгивать.       Она вдыхает тихо, но, вот ирония-то — у Рэйчел лёгкие только чудом не лопаются передутыми воздушными шариками, а дышать всё равно нечем.       — У тебя левая сторона рабочая, — колено Кеннеди, упирающееся в сгиб её ноги, давлением об этом напоминает. — Поэтому, левую руку сгибай. В локте. Несильно. А правую выпрямляй.       Хэнсон — не из тех, кто людей любит просто за то, что они люди; одних только рассказов Рэйч, «что она сделает, если тупица Киллиан хоть ещё раз принесёт отчёты без печатей», хватает, чтоб в этом убедиться.       Но когда девочка-обсессия в ладонях держит «Глок», то бормочет с недовольством и почти что пацифистским тоном:       — Неудобно.       Леон знает — врёт. Врёт.       Не бывает Рэйч неудобно, пока спиной в его грудь вжимается.       За всё время, что «дружат», ни разу ему не пожаловалась.       Дразнится, что ли?       Ну, и на здоровье…       — Потому что локоть напрягла.       Кеннеди пальцы спускает по предплечью, пока до острого костяного сгиба не доходит.       Руку двигает медленно, с чем-то, что отдалённо напоминает ласку.       Смысла от неё, ласки, никакой — когда у Леона не пальцы, а кунаи.       — Давай, расслабляй, — и чуть постукивает, сжимает во впадинках локтя, отводя его влево. — И плечо тоже опусти чуть.       Рэйчел слушается — что, к слову, редкость. Большая редкость, что не вызывает привычной реакции — а привычен на такое поведение блядский стояк.       Всему виной — её ошибка.       — Не так. Правым плечом не работай.       Кеннеди ладонь со ствола «Глока» перемещает на плечевой пояс девочки с субботы на воскресенье. Сжимает, чтоб стрелковую руку расслабила, не прижимаясь к ней ухом.       На деле же выходит так, что Рэйч обязана напрячься ещё сильнее.       И она напрягается. Через ноздри воздух всасывает, шею вытягивает ввысь куда-то, чтоб затылком вжаться в плечо Леона.       Ему чуть голову сейчас поверни — да за ушком её целовать. Или мочку укусить.       — Только левым плечом работай. У тебя на него опора идёт, — и в миг тот где-то на периферии мыслей у Леона проскальзывает осознание, почему он не сможет в конце своей карьеры стать рекрутером молодых агентов.       Терпения не хватит. Первого же оплошавшего новобранца по стенке размажет к чертовой матери.       А Хэнсон целая и здоровая уйдет потому, что с ней лопнувшее терпение Кеннеди компенсирует чем-то более… лояльным — в сравнении с банальным рукоприкладством.       — Кеннеди, ты же понимаешь, — пистолет в руке Рэйчел делается будто бы липким от тепла двух пар рук, и Хэнсон глаза с мишени, центр которой, даже прищурившись, не может увидеть, перекатывает на друга:       — …Что, если ты хотел покрасоваться, то тебе было достаточно просто снять футболку?       В тишине тира, отдающей звоном после череды выстрелов, вопрос Рэйч напоминает звук, с которым на несчастные Хиросиму и Нагасаки рухнула ядерная боеголовка.       Во рту делается сухо, что Атакама покажется оазисом.       Она правое плечо расслабляет. Леон был бы полным придурком, если б в словах Хэнсон не разглядел зелёного сигнала светофора.       Хватка пальцев-ножей на женской руке делается бессмысленной.       Ладони, как намагниченные, тянутся снова на выступы тазовой кости.       — Когда ты успела стать такой скучной, м?       Кончиком носа задевает мочку уха Рэйчел и потом, когда она в руках чужих хмыкает, то понимает — никак не пытается даже оспорить слова Хэнсон, что задумывал перед ней красоваться.       Кеннеди бояться чего-то разучился ещё в день гибели Раккун-Сити, но от щекотки блондинистых волос Рэйчел, что по мужской шее елозят, вздрагивает.       Девочка-обсессия словами играется:       — Я предпочитаю слово «непривередливая», — и на нервах его, как на скакалке, прыгает.       Леону немая, утробная усмешка кривит лицо.       Тазовые кости Рэйч острыми выступами в ладони упираются, колясь и режась.       А Кеннеди скорее руки себе наживую будет штопать, нежели сейчас расслабит пальцы.       — Не будь такой врединой, Хэнсон.       Под ехидный, откровенно дразнящий смешок девочки-обсессии, что теснее вжимается спиной в мужскую грудь, Леон подбородок ставит ей на правое плечо — чтоб Рэйч, конечно же, не подняла сустава при стрельбе.       Тёплым дыханием над ушком раздаётся уговор:       — Давай, милая. Если попадёшь в десятку — я тебя поцелую…              

***

             — …Как ты эту дрянь вообще куришь?              Транспортировка из стрелкового полигона, где в один из майских выходных он после череды неумелых выстрелов разложил Хэнсон на первой попавшейся под руку горизонтальной поверхности, в спальню, где душно, дымно и сумрачно, просто мгновенна.              Рэйч без предупреждений изо рта Леона вырывает сигарету.              Пальцами по его губе мажет.              Чудо, что Кеннеди их поцелуями не ловит.              Первая мысль — потушит. Ткнёт горящим концом в пепельницу, ставя точку — как в пререканиях о «дружески-привилегированных» советах, так и в очередных «тайно-привилегированных» выходных. А после свалит за порог, привыкшая к тому, что Кеннеди её никогда не провожает, и задержится, только чтоб Арчи потрепать за ушком.              Но хер бы там — Хэнсон прикуривает.              Затягивается глубоко — так, как ЗОЖ-ники не умеют. Но кашляет и кривится всё-таки по-девчачьи:              — Фу, — девочка-обсессия только язык не высовывает в попытке из гортани выгнать горький дым. — Лёгкие выплюнуть охотно!..              Леон, в руки которому возвращается сигарета, знать не знал, что привилегированная дружба — не единственная вредная — но такая нужная — привычка Хэнсон.              Взгляд от помады, отпечатавшейся бледными остатками на сигарете, скользит перекатом на растрёпанные — после их ночи с субботы на воскресенье — локоны; блондинистые, почти что платиновые волосы вокруг головы Рэйчел пушатся.              Словно иконописный нимб вьют.              Посмотрите на неё. Эдакая святоша.              — Значит, ты тоже куришь.              Не вопрос. Констатация факта — после того, как Хэнсон смачно затянулась «Parliament», вопросы о её пристрастии к табачной продукции делаются риторическими.              — Ну-у… — обсессия с чарующей простотой хлопает глазами. Ну, точно ангел — только падший. — «Курю» — это громко сказано.              Она с кровати, где у ног Кеннеди сидела на своём месте, встаёт — без предупреждения. Ступает опять к зеркалу.              Фигура Хэнсон кажется — как и минуту назад — чуть ли не до болезного худой. Спину обнимает ранний, почти сумеречный свет; Рэйчел тогда и вовсе кажется прозрачной, пока в отражении оглядывает себя перед выходом — каблуки, классические шорты, обтягивающая майка…              Хороша. Пиздецки хороша — даже со смазавшимся макияжем и лямкой лифчика, выглядывающей из-под майки.              Леон раму разломает в доски. Без колебаний. Кулаки изрежет о стекло с серебряным напылением — если это заставит девочку-обсессию смотреть на него.              — Правильней будет сказать не «курю», а… так, — плечо Хэнсон с неохотой подскакивает, когда она с комода возле зеркала подхватывает сумочку: — Балуюсь.              Гортанная усмешка горло царапает лапой медведя Гризли; о, да, баловаться — это в характере Рэйчел. Потешиться, позакатывать глазки под потолок да безалаберно волосы понакручивать на пальчики, не напрягая свою хорошенькую головку размышлениями из разряда: «а что будет потом?..».              Леон едва ли говорит о сигаретах. Да и, Рэйч, вероятно, тоже вряд ли думает про его «Parliament» — если Хэнсон вообще думает.              Она волосы поправляет крайним, контрольным — как выстрелом — движением, когда сумку на плечо вешает.              Кеннеди дым спускает по трахее с пониманием — нихера не в сигаретах дело.              Дело в том, что она уходит. Дело в том, как она уходит — из уикенда в уикенд, тратя на их «дружеские» встречи порядка пяти-семи часов выходной ночи, Хэнсон закрывающейся за ней дверью запускает новый цикл длиной в неделю.              Откровенно блядскую неделю, в течение которой Леон с дотошностью, больше напоминающую маниакальность, под коркой мозга снова и снова, как заевшую пластинку, прокручивает крайнюю их встречу.              Вплоть до мелочей проигрывает каждый миг — как Рэйчел привычно опаздывает на семь или десять минут и за их столик падает, сквозь зубы выпуская смачное «блять»; как в такт песням на испанском покачивается на стуле, едва в баре начинает играть что-то с латинским мотивом, не забывая неправильно подпевать; как Хэнсон наощупь расстёгивает на шее цепочку во время поездки до дома Леона; как теснее жмётся кожей к коже, пока Кеннеди красивый лифчик из кружев отбрасывает куда подальше, голой грудью смущённая; как смеётся хрипло, пока по шее поцелуи приоткрытыми губами стекают к ключице, а бёдра двигаются с траекторией цунами; как в пояснице выгибается настолько, что только чудом позвоночник не ломается напополам; как немо хмыкает надутыми губами всякий раз, едва её, выдохшуюся после двух «подходов», Леон без спроса — и права на отказ — в объятия заточает, шипением на ухо веля отдохнуть немного…              Каждый взгляд, вздох, каждую секунду затянувшейся тишины; это должно пугать.              И это пугало. Раньше. Сейчас — уже нет.              Сейчас это уже надо.              — Ну, что…              Рэйч к кровати подходит тихо — вопреки каблукам.              Уголок губ Хэнсон приподнимается. Ждёт брошенного невпопад «пока» или «до встречи», чтоб копной блондинистых волос махнуть да ретироваться к херам.              Работа на американское правительство и жизнь с нескончаемой чередой разносортного пиздеца учит не реагировать остро, но в такие моменты у Кеннеди кровь выкипает.              Потому, что он ненавидит тот десяток секунд, каким регулярно оканчивается любая их встреча.              Ненавидит Рэйч, которая поднимается и уходит без раздумий, не задумываясь, чтоб отступить от их уговора хоть раз.              Ненавидит себя, что вообще так много об этом рассуждает — и с тем вместе, не может не рассуждать.              — …До следующих выходных?              Леон кивает. Не смеет не кивнуть.              Будто бы есть выбор поступить как-то иначе.              Точней, выбор-то есть — и даже не один.              Можно схватить за запястье, чтоб ещё минутку-другую посидела — подождала, пока докурит, и своровала затяжку его «дряни». Можно у порога в спину с россыпью родинок стрельнуть признанием, которое Леону язык с грудиной жжёт, и смотреть, как Хэнсон это дерьмо будет разгребать.              А можно сказать Рэйчел, чтоб больше не приходила — пока петля на шее Кеннеди не затянулась в конец.              Гортань до нёба забивают порохом, пока утробная усмешка немотой высекает искру — пожалуйста, выбирай не хочу.              Только потом не плачься.       — Давай, Хэнсон…              Руки скрещиваются на груди, а Леон в голове своей этими самыми руками заживо хоронит желание пальцы Рэйчел поймать и притянуть их куда-то в район трещащих рёбер.              Чтоб девочке-обсессии азбукой Морзе под ладонь отбило простым указом-просьбой: «Оставайся».              Но он только голову поворачивает вбок.              — …До следующих выходных.              Сигарету тушит в пепельнице на тумбочке, где «Parliament» теснится с использованной упаковкой от презерватива и фольгированным фантиком от вишнёвой жвачки Рэйчел.              И Хэнсон поднимается легко с места, не способная — а точнее, не желающая — себя ничем задержать.              Каблуки босоножек глухим стуком отдают по полу спальни, — а Кеннеди кажется, что шпильки её туфель мнутся по его нутру, в грудной полости оставляя «нечто», стоптанное в кровавое месиво.              Его девушка с субботы на воскресенье огибает кровать.              Комок мышц, что в анатомическом атласе подписан «сердцем», рвётся в ошметки.              И с ним вместе ещё что-то рвётся — например, самообладание Кеннеди.              Он за талию Хэнсон перехватывает прежде, чем Рэйч окажется вне зоны досягаемости.              Опрокидывает свою привилегию поперёк кровати — ни себе, ни ей не давая возможности образумиться, отстраниться или закричать.              Знакомое положение тел — до аритмии, до боли в паху знакомое. Леон нависает над Хэнсон, зажатой меж матрацем и мужским телом; цепочка, что на шее его болтается и амплитудой качков внимание Хэнсон частенько ворует, звеньями шелестит по ткани майки Рэйчел, а сам Кеннеди…              А сам Кеннеди, блять, ноги женские под коленками подхватывает и на пояс себе закидывает.              Обувь — Хэнсон туфли называет «босоножками», для Леона же это просто «тапочки на каблуках» — слетает со стоп Рэйч. Под весёлое постукивание танкетки по каркасу кровати шпильки отскакивают куда-то в дремучие ебеня.              Кожа обкусанных губ цепляется за клык девочки-обсессии, когда она — разложенная, но оттого и улыбающаяся улыбкой, в которой спеси больше, чем нервных клеток в спинном мозге — прищуривается.              На Леона смотрит, молча.              Кеннеди уже за это — за один хитрый взгляд из-под ресниц и понимающее безмолвие проклятой, привилегированной, улыбки — хочется Хэнсон позвонками впечатать в эту блядскую кровать.              Было бы проще, если бы она возмущалась. Задавала визгом риторические вопросы и глуповатые восклицания из оперы: «Ты что творишь, дурак? Отпусти меня сейчас же!..», вдогонку кулаками пару раз стукнув по плечам.              Было бы стократ легче.              Но когда крайний раз ему Хэнсон играла на руку?              — Не уйдешь никуда, — Леон голоса не узнаёт, когда к ней наклоняется — чтоб самодовольного блеска в глазах напротив не увидеть. — Не сейчас, Рэйч…              Лицом — в волосы девушки «суббота–воскресенье». Носом — в мягкую линию изгиба, где шея переходит в плечо.              Показатели глюкозы в крови от сладости парфюма Хэнсон подскакивают так высоко, что Леону ручкой машет сахарная кома…              

***

             — …А-ну поставь на место!       Кеннеди оглядывается через плечо; Рэйч в комнату несётся так, словно в руках у Леона не флакон духов, который он в ленивом ожидании своей привилегии решает повертеть в ладонях, а треснутый ртутный градусник.              Хэнсон проявляет чудеса ловкости канатоходца, когда в тесной комнате, выполняющей сразу роли гостиной и спальни, маневрирует промеж бельевого комода и рабочего стола. Умудрившись не разбросать по полу попкорна с тарелки, Рэйчел перемахивает через гантели по полтора килограмма и чуть ли на спину к Леону не лезет, выцарапывая парфюм.              Выглядит недовольной. Такой, какой он её забрал с работы, где все, кому не лень, делают Рэйчел мозги с понедельника по пятницу.              Сегодня, кажется, Хэнсон решает отыграться. На самом Кеннеди.              — Ты чего?              — Это мои любимые духи.              Усмешку удержать не удаётся — кажется, смотрители в музее так не беспокоятся за рассыпающиеся в пыль экспонаты, как Хэнсон трясётся за полупустой бутылёк, пахнущий жжёным сахаром.              — Какая трагедия, — Леон давно уже не в том возрасте, чтоб обижаться, — в особенности, на девчонок, но фырканье так и рвётся откуда-то из горла: — Не страшно, что на нём теперь мои отпечатки?              Только чудом Рэйчел, что в ту субботу вся на взводе, не оставляет от него кучку пепла.              — Ты не поймёшь.              Кеннеди снова фыркает; можно ли сказать, что завуалированно Хэнсон называет его сейчас тупым дураком?              — Они сняты с производства. Больше их не купить.              — Дай угадаю… — прояснение вносит некую ясность, но Леон не успевает — да, и не собирается — прикусывать язык: — Духи назывались «Смерть Диабетика»?              — Очень смешно.              Но по лицу Хэнсон такого вывода сделать не получается. Она глаза закатывает, руки на груди скрещивает и чуть ли не всей собой обтирается о футболку Леона, когда из угла выходит к дивану и на софу забирается.              Скрещенные по-турецки ноги коленкой задевают край кофейного столика.              — Ты идёшь, или я одна буду кино смотреть?              В тесной спальне-гостиной Леон задаётся единственным вопросом, ответ на который ищет в углах комнаты — и ищет безуспешно.              Какого чёрта они вообще пытаются сделать вид, будто через час не будут в постели вертеться, одежду оставив на полу?              — Доверюсь твоему вкусу.               Новый глупый вопрос не заставляет себя долго ждать: какого чёрта на диван не падает, укладывая Рэйч сразу под себя?              Но в этот раз у Кеннеди есть ответ.              Хэнсон, что с выразительностью хмыкает и кнопки жмёт на пульте, никуда не денется. В следующие выходные снова будет с ним.              А то, что эти выходные они проводят на женской территории — исключение из правил; стечение обстоятельств в виде аварийного отключения отопления в доме Кеннеди и закрытия их бара на спецобслуживание в ночь с пятого на шестое марта определяет местом их встречи квартиру Рэйчел.              И, по профессиональной привычке, Леон первым делом оценивает обстановку — даже когда на диване мелькают под краем домашней футболки бёдра Хэнсон, обтянутые шортами времён старшей школы.              В комнатке Рэйч… блять, даже слов толком не найти. Тесно? Может быть. Уютно? Вполне себе.              В глазах рябит? Определённо.              На комоде и навесных полках теснятся безделушки всех мастей — полк из тюбиков кремов для рук только чудом ещё не обрушивается на дешёвые фоторамки из белой пластмассы, обклеенные стикерами. Духи смешиваются запахами со свечами в ароматическую бомбу, от сладости которой только чудом не наступает асфиксия.              Если б Леон был аллергиком, то чиханье началось бы ещё на пороге квартиры Хэнсон.       Вздох царапает глотку; девчачья натура Рэйчел, что стереотипно требует обилия розового цвета, мягких игрушек и свежих цветов, отражение находит в её комнате — хотя Леон и думал, что Хэнсон похоронила в себе куклу Барби лет эдак пятнадцать назад.              А потом ещё один вздох, что на бритвенной грани балансирует с усмешкой, засечки оставляет на нёбе.              Кеннеди, конечно, очень далёк от эталона, — особенно в том, что касается создания уюта и прочего ведения быта — но, была бы его воля…              Бо́льшая половина барахла на прикроватной тумбочке полетела бы в мусорное ведро, освободив место под пачку сигарет и пепельницу.              — О, — восклицанием Рэйч, что каналы щёлкает, вынуждает обернуться. — Нашла.              — Что там?              Кеннеди ближе подходит, крайний взгляд кинув на россыпь неприбранных шпилек и заколок Хэнсон. И если в их беспорядочном положении есть какой-то шифр, Леону его уже не разгадать.              Он на диван падает. Руки магнитятся к спине Рэйчел, прибавляющей громкость.              — «Дневник Бриджит Джонс».              Твою мать. Это шутка какая-то?              Кеннеди кончиками пальцев по коже — такой же нежной, вкусной и сладкой, откровенно девчачьей, как комната вокруг — ведёт зацепками.              Хер бы там; Рэйчел в экран упирается взглядом, только чуть-чуть, самую малость шею запрокидывая.              Выразительный изгиб брови Кеннеди остаётся без ответа.              — Хэнсо-он… — пальцы в упрямстве и ласке следуют ниже по шее.              Там, где миг назад была рука Кеннеди, оказывается его язык.              — Если ты меня так за духи решила проучить, то скажи сразу.              В попытках найти баланс между — отнюдь не неожиданными — приставаниями Кеннеди и картинкой на экране телевизора, привилегированная шею чуть вытягивает. Отвечает не сразу, но всё-таки какие-то слова на подкорке мозга собирает в относительно ладное предложение:              — Ты сам сказал, — аромат жжёного сахара по изгибу плеча течёт карамелью. — Что доверяешь моему вкусу.              Леон не находит в себе желания придумывать сладкую — как её кожа — ложь:              — Я погорячился.              Ладонями-кандалами придерживая Хэнсон за талию, он губы пускает в прогулку по шее, плечу. Пальцы без разрешения, спора и долгого колебания под футболку пробираются, продавливают подушечками впадинки рёбер, что прощупываются прекрасно, когда девочка-обсессия с шипением, в котором и толики недовольства нет, тянется макушкой под потолок.              Рэйчел снова тратит неприлично много времени, чтоб пробормотать что-то не слишком убедительное:              — Мы договорились, вообще-то, кино посмотреть.              — Смотри, — смешок кубиком сахара застревает в горле; «кино посмотреть»… Она хоть сама-то в это верила? Хоть немного? — Я тебе не мешаю.              Хэнсон молчит. Заместо неё всё — и больше — говорит венка, что под языком у Леона вздрагивает всякий раз, когда кожу задевает случайно зубами.              А когда Кеннеди правой рукой по талии, по животу, по боку скользит, левой цепляясь за пояс домашних шорт, то сонная артерия Рэйч только чудом не взрывается железным фонтаном.              На диване, как и во всей комнате, двоим людям уже тесно. Он с ног стягивает шорты, что со школьных уроков физкультуры у Хэнсон остались, в сердцах отшвыривает куда-то на комод и сопротивления не встречает никакого — за исключением бормочущего вопроса Рэйч:              — Ну, тебе, что, совсем не интересно?              Не возмущается. Не пихает его прочь. Даже губы в обиде не дует.       Леон только шипит, к коже вплотную прижимая губы:              — Очень интересно.              Поцелуи в шею едва ли успокаивают. Поцелуи на внутренней стороне бедра и вовсе действуют зеркально наоборот — волнуют, кровоток гонят сильнее, провоцируя дрожь в кончиках пальцев Хэнсон.              Он чувствует. Всё чувствует — не только то, как у Рэйч фокус внимания с телевизора смещается и гуляет тем же маршрутом, который его язык по обсессии прокладывает.              У Кеннеди самого потихоньку срывает стоп-краны.              Рваным движением подвязывая края футболки высоко на талии Хэнсон, почти под грудью, он девочке уступает диван — джентльмен херов.              Колени Леона упираются в пол. Стопы Рэйчел — в край кофейного столика.              — Расскажешь мне потом, — губы по низу обнажённого живота скользят. Обсессия вздрагивает, словно её не целуют, а режут.              Пальцы нижнее белье на выступах бедренных косточек мнут.              — Что там в фильме было…              

***

             — …Если мне не изменяет память… — у Рэйч, что под ним головой по простыне крутит, шею подставляя, в голосе — карамелизированный цианид калия.              Горькая сладость раскрывается на языке Леона, не желающего слышать то, что она скажет, без размышлений скажет — в почти что обвинительной манере.              Отчаяннее губами следует по брызгам любимого парфюма, только зубами не царапая — только бы ей, как и ему, башню снесло.              — …То мы уже почти попрощались.              Кеннеди не бьётся с размаху башкой об стену только потому, что заживо пришит, примагничен к своей привилегии.              Прекратить Рэйч целовать? Всё равно, что контрольный — и пуля через шею навылет, на стене оставляя ошметки разорванных голосовых связок.              В глотке вибрирует что-то низостью на стыке похоти и тоски; откуда Хэнсон силы находит, чтобы, лёжа с разведёнными в стороны ногами, помнить об их «дружбе»?              Мало того, что помнить… ещё и напоминает назидательно.              Зараза, блять…              — И я собиралась уходить.              Нож, что колом промеж рёбер торчит, — с самого того момента, как он в эту катастрофу под названием «секс без обязательств» влезает, — проворачивается с каждым слогом на все триста шестьдесят градусов.              Кеннеди рычать хочется. И нежным быть хочется.              Нихера не получается.              Пальцы Леона столько раз мечтами обвивались о запястье Хэнсон, уходящей с рассветом, что теперь их не разжать; под коленкой стискивая ногу, что икрой скользит по мужской пояснице, он Рэйч прижимает к кровати бёдрами.              Вторая рука ныряет с разбега в волосы, что на вид — золото Америки, что расплавили, и оно теперь платиновым ручьём по кровати его течёт.              Твёрдая выпуклость под боксёрами явно веселит Рэйчел.              А Леона усмешка, что где-то над ухом громыхает, приводит в бешенство.              Плавающая в жидком золоте рука сжимается в кулак.              — Замолчи, — это должен был быть указ, а выходит что-то на грани просьбы и мольбы. — Просто замолчи нахер.              С лица его обсессии, его фикса, его блядской привилегии уничижительную усмешку не стирает даже кулак, поводьями дёрнувший намотанные волосы.              Хэнсон чудом не отшатывается, когда Леон заглядывает в лицо его девушки с субботы на воскресенье.              Кеннеди никогда рисовать не умел. Карандаши падали из рук, способных зарисовать разве какую-нибудь простецкую схему, нужную для удачного совершения спасительной операции, а кисточек да гуаши с акварелью Кеннеди и вовсе не видал со времен начальной школы.              Никогда рисовать не умел — но, закрывая глаза, он под веками набрасывает из раза в раз линии скул Рэйчел так, что до слёз можно довести какого-нибудь Рафаэля Санти.              Хэнсон от излишней скромности не страдает — и не могла ею никогда страдать, иначе бы не оказались в этом привилегированном капкане. Головой чуть качает из стороны в сторону…              Одно движение — а для Кеннеди уже вся её одежда лишняя.              Рык из утробы застревает в трахее; блядство… Какое же блядство — Рэйч под ним лежит и ни черта не делает, но всё равно выглядит так, словно предлагает лучший секс в его жизни.              Предлагает и знает — Леон не откажется. Не сможет отказаться.              А если даже вдруг и сможет — то попросту не захочет.              — Мы договаривались…              Она напоминает так, что с хрустом рёбер в груди Кеннеди разрывается в попытках понять, что будет эффективнее: придушить Хэнсон до закатанных глаз или поцеловать её, языком назад в глотку заталкивая всё, что Рэйч думает озвучить вслух?              — Секс есть секс, — и точку заменяет судорожным вздохом, когда от натяжения волос в чужом кулаке шея оголяется. — Помнишь?..              Вставший костью в горле рык всё-таки вылетает на выдохе:              — Помню, — Леон пуговицу на шортах расстёгивает грубовато.              Только вот ирония; секс с Рэйч был уже не нужен так, как нужна была сама Хэнсон. И речь не о теле под боком, что в постели по ночам сопит и одеяло на себя стягивает в сонном эгоцентризме.              Что её тело… Кеннеди больше, чем за полгода, его уже изучил так, что топографический атлас составить мог, все родинки расставив наизусть.              Что её тело… Кеннеди в реакциях тела Рэйч разбирается сейчас лучше, чем в собственных.              Шорты отшвыривает куда-то за спину. Майку — ещё дальше.              — Всё я помню…              Попытки убедить в этом Рэйчел выглядят нелепо. Попытки убедить себя выглядят жалко.              Леону нихера не остаётся, кроме как пальцами отодвинуть в сторону нижнее белье — чтоб оно не улетело куда-то совсем в ебеня — и, прелюдии побросав, войти.              Картинка перед глазами рассыпается чёртовым калейдоскопом. Пульс в висках таранит череп, и в намешанных в единый комок ощущениях Кеннеди чувствует, как кристаллизуются капли пота на коже.              Это не секс. Ёбанный наркотический приход — вот что это такое. Та блядская нирвана души и тела, что оба улетают куда-то за орбиту всякий раз, когда Хэнсон, дыхание задерживая под ним, с первым же толчком выгибается колесом в пояснице.              Для Рэйчел, ноги забрасывающей на спину Кеннеди — маленький косячок лёгкой травки, от которой не бывает даже ломки.              Для Леона, умирающего и воскресающего промеж бёдер Хэнсон — пять кубов героина, что вводят ровно раз в неделю, в ночь с субботы на воскресенье.              Это — то, что Кеннеди напополам ломает хребет, вынуждая из костяной муки лепить новые позвонки.              — Но я сказал тебе уже, Рэйч…              Голос чужой, да и доносится будто бы не из груди Леона, но Кеннеди уже не пытается разбираться, кто и что говорит. Не до той поры, пока она — его привилегия, которая чувственно глаза жмурит, пока её размашистыми толчками любят, — тяжёлым дыханием вводит что-то, что вызывает привыкание.              Вводит внутривенно — и сама под кожей плавает. Иглой по кровотоку бежит, покалывая остриём то в груди или в горле, то в паху или в висках.              С ней — мучение; без неё — пытка.              — …Ты не уйдёшь.              И после услышанного отдышаться не даёт; шею — красную, искусанную и вылизанную — оставив в покое, Леон на локтях приподнимается.              Он целует так, будто запрещает ему отказывать. Так, что по рту Рэйчел расползается привкус горечи собственных духов вперемешку с отчаянием, желанием и безумием.              Волосы, спутанные локоны, что к утру теряют свой завиток, по простыне трутся, в кулаке Леона дрожа и натягиваясь ремнями портупеи.              И он на себя тянет песочные кудри. Голову Рэйчел запрокидывает, пока Хэнсон захлёбывающимся стоном в губы прямо не обозначит — всё, край, ей дальше больно.              Ему самому больно. До хруста рёбер больно, но Кеннеди свою маленькую привилегию целует везде, где только дотягивается, укусы оставляя и сразу же их «прижигая» новыми поцелуями — так, как совсем не больно.              И двигается тоже не больно. Вдумчиво. Скользяще.              Двигается громко — что каждый выпад бёдер буквально орёт: «моя, моя, моя!..».              Дышать не получается — с головой накрывает. Отчаяние? Похоть? Изуродованное нечто на стыке «любви» и «потребности»?              Хер поймёт это дерьмо…              Леон не понимает. Давно уже ничего не понимает, давно ни за что не отвечает — кроме одного…              — Никуда не уйдёшь, Рэйч…              «...Пока ты не почувствуешь то же самое, что и я.»              Ранний солнечный свет лезет под прикрытые веки осознанием — у них проблемы.              Пиздец какие проблемы.