The Serpent’s Kiss

Лето 1900-го

Прошёл ровно год после смерти Арианы. Год после того, как Гриндевальд исчез, оставив за собой только чувство горечи предательства. Дом Дамблдоров на Крестовой улице стоял в утренней тишине, окутанный тем особым безмолвием, которое приходит только после траура. Солнечный свет пробивался сквозь тяжёлые шторы, но даже он казался приглушённым, словно сама природа не решалась тревожить эту печаль. Альбус сидел в старом кресле у окна, и время словно остановилось вокруг него. За этот год его лицо словно покрылось невидимой пеленой усталости — не телесной, а душевной. В синих глазах, когда-то полных любопытства и жажды знаний, теперь жила только боль. Но даже в своей печали он оставался прекрасен — той хрупкой красотой, которая приходит к тем, кто слишком рано столкнулся с потерей. Кэтрин стояла у камина, наблюдая за игрой пламени. Она была единственной, кто остался рядом после всех потерь, единственной, кто не отвернулся, когда мир Альбуса рухнул. За этот год её присутствие стало для него якорем — не тем, что удерживает от падения, а тем, что напоминает, что есть причины остаться. — Я думал о том, что сказал Геллерт, — произнёс он тихо, не поднимая взгляда от сплетённых рук. — О том, что любовь — это слабость. Кэтрин ответила не сразу. Она повернулась от камина, и в её глазах мелькнула старая, знакомая, та, что никогда до конца не заживает, боль. В этот вечер она раскрылась ему ещё сильнее, чем прежде. — Он был неправ, — сказала она наконец, её голос дрожал едва заметно. — Слабость — это неспособность любить. А ты… ты любил слишком сильно. Всех нас. Альбус поднял голову, встретив её взгляд. — Иногда я думаю, что было бы проще, если бы я умел не привязываться, — прошептал он. — Не любить так сильно. Тогда потери не причиняли бы такой боли. Кэтрин медленно подошла к нему и опустилась на соседнее кресло. — Знаешь, что я думаю об этом? — её голос стал тише, более личным. — Мне было семнадцать, когда убили моих родителей. Семнадцать лет, Альбус. Я помню, как сидела в их крови и думала: «Если бы я их не любила, не было бы так больно». Я обещала себе больше никого не любить. Никогда. Он смотрел на неё с новым пониманием в глазах. — Но знаешь, что случилось? — продолжила она, касаясь его руки. — Годы прошли, и я поняла: та боль, которую я чувствовала, сидя рядом с их телами — она была не наказанием за любовь. Она была доказательством того, что любовь была реальной. Что они значили для меня всё. И если бы у меня была возможность прожить всё заново, зная, чем это закончится, я бы всё равно их любила. Каждый день. Слёзы заблестели в уголках её глаз. — Мы с тобой одинаковые, Альбус. Мы знаем, каково это — остаться совсем одному. Когда весь мир рушится, и ты понимаешь, что больше нет никого, кто бы понимал твою боль. Но разве от этого наша любовь становится менее ценной? — Кэтрин… — голос его стал мягче. — Нет, позволь мне сказать, — она взяла его руки в свои. — Я знаю одиночество не хуже тебя. Знаю, каково это — просыпаться каждое утро с пустотой в груди, где когда-то жили люди, которых ты любил. Но я также знаю, что если мы позволим этой боли сделать нас неспособными любить, то мы предадим память о тех, кого потеряли. Альбус закрыл глаза, впитывая её слова. — Геллерт говорил, что любовь делает нас уязвимыми, — прошептал он. — Конечно, делает, — согласилась Кэтрин. — Но альтернатива — это не сила. Это смерть души ещё при живом теле. Я видела таких людей, Альбус. Они думают, что защищают себя, но на самом деле они уже мертвы. Он открыл глаза, и она увидела в них что-то новое — не просто боль, а принятие. Решение. — Кэтрин, — позвал он, и в его голосе звучала такая нежность, что у неё сжалось сердце. — Подойди ко мне. Она поднялась, но он остановил её жестом. — Я не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь, — сказал он, поднимая её руку к своим губам. — Не могу быть тем, кого ты ждёшь. Но и без тебя… — он замолчал, подбирая слова. — Без тебя я просто исчезну. — Альбус… — Нет, позволь мне договорить. — Он повернулся к ней всем телом, его глаза искали её взгляд. — Я знаю, что ты голодна. Знаю, как тяжело тебе скрывать это. И я знаю, что ты никогда не попросишь. Воздух между ними сгустился. Кэтрин почувствовала, как что-то в груди сжимается — не голод, а что-то более глубокое и болезненное. — Я предлагаю себя, — продолжил он, и в его голосе не было ни страха, ни жалости к себе. — Не потому что слаб. Не потому что хочу умереть. А потому что… это единственный способ остаться близко. Единственный способ дать тебе то, что нужно, и получить то, что нужно мне. Она смотрела на него долго, изучая каждую черту его молодого лица, пытаясь понять, говорит ли он правду или просто устал от жизни. — Ты уверен? — спросила она наконец. — Никогда не был более уверен ни в чём. Он откинул голову назад, обнажая шею — не в покорности, а в доверии. В абсолютном, безоговорочном доверии. Кэтрин наклонилась к нему медленно, её губы коснулись его кожи сначала нежно, почти невесомо. Она чувствовала, как бьётся его пульс — ровно, спокойно, без страха. Когда её клыки вонзились в его шею, он только тихо выдохнул — не от боли, а от облегчения. Его кровь была тёплой, сладкой, пропитанной магией и памятью. В ней были отголоски всех его радостей и печалей, всех его надежд и разочарований. Она пила медленно, осторожно, чувствуя, как его рука ложится ей на затылок — не чтобы остановить, а чтобы удержать ближе. Это не было эротикой. Это было чем-то более глубоким — близостью душ, которые слишком много пережили вместе и слишком хорошо понимали боль друг друга. Это было признание того, что они оба сломлены, но в этой сломленности находят покой. Когда она отстранилась, его глаза были закрыты, а на лице читалось умиротворение, которого она не видела уже целый год. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что остаёшься. За то, что не требуешь от меня больше, чем я могу дать. За то, что позволяешь мне быть близко, даже когда я разрушен. Она провела пальцами по его волосам, и он прислонился к её прикосновению, как кот к ласке. — Мы оба сломлены, — сказала она тихо. — Но разрушенные вещи иногда держатся друг за друга крепче, чем целые. Он улыбнулся — впервые за много месяцев. Печально, но искренне. — Да, — согласился он. — Наверное, так и есть.

***

Гарри стоял у окна четвёртого этажа, прикидываясь, что просто смотрит на двор. На самом деле его взгляд неотрывно следил за одной фигурой. Кэтрин Пирс. Естественно. Она шла медленно, слегка склонив голову, будто слушала шаги собственных мыслей. Плащ обтекал фигуру, подчёркивая её странно «старинную» осанку — не выученную, а врождённую, как у людей, выросших в другое время. И вдруг Гарри заметил, что её движения странно напоминали то, что он видел только один раз в жизни — на балу для гостей клуба Слизней: танец вампира из румынской делегации. Та же идеальная, почти хищная грация. Шаги слишком плавные, голова чуть запрокинута, взгляд рассеянный, но настороженный. Как у существа, которое никогда не забывает, что оно охотник. Он вспомнил, как три дня назад в библиотеке она прошла мимо него, не глядя. Но всё его существо на миг напряглось, как у животного, которое почувствовало в траве запах крови. Шрам не кольнул, но в груди промелькнуло что-то… первобытное, древнее. Как холодок вдоль позвоночника. И запах. Это был не аромат духов. Это был… чуть уловимый, едва заметный запах меди и чего-то пепельного, как в старом склепе. В тот миг Гарри подумал: «Она не такая, как мы». Но также быстро он и отогнал эту мысль. Теперь, глядя на неё сверху, он снова чувствовал тот же холодок. Не страх, а скорее… предчувствие. Что под этой юной внешностью таится возраст. Что-то, что дожило до наших дней из другой эпохи. — Гарри? — голос Рона выдернул его из мыслей. — Ты чего там уставился? — Ничего, — пробормотал Гарри. — Просто задумался. — О, Пирс? — не удержался Рон. — Ты ведь на неё пялился, не отпирайся. Гарри хотел сказать «нет», но промолчал. Он смотрел на её волосы, темнеющие в свете пасмурного дня, на белую кожу, странно матовую, почти полупрозрачную. Он не знал, что это значит. Но чувствовал — что-то в ней неправильно. В ней была… жажда. Её нельзя было увидеть глазами, но её можно было почувствовать. Жажда, которую даже магия не может скрыть. Он сжал кулаки так, что костяшки стали белы, как мел. «Что бы это ни было, я узнаю», — подумал Гарри. А в глубине сознания, там, где спала чужая часть его души, что-то шепнуло: «Она не твоя врагиня… она — твой родич». Гарри вздрогнул и отогнал эту мысль. Но теперь он знал: за ней нужно следить. И лучше — одному.

***

Поздний вечер окутал замок тишиной, нарушаемой только далёким завыванием ветра за окнами. В кабинете профессора Снейпа горела единственная свеча, отбрасывая длинные тени на стены, увешанные полками с банками и склянками. Северус сидел за своим столом, окружённый старыми манускриптами, пожелтевшими от времени письмами и несколькими древними артефактами. Последние несколько дней его преследовало смутное беспокойство. Фамилия «Пирс» звучала знакомо, но он никак не мог вспомнить, откуда. Это раздражало его больше, чем он готов был признать — его память обычно была безупречной, особенно когда дело касалось потенциальных угроз. Он перелистывал страницы старого реестра обменных студентов, проверяя записи за последние тридцать лет. Ильверморни, Шармбатон, Дурмстранг — никаких упоминаний о Кэтрин Пирс. Более того, в списках американской школы вообще не было учеников с такой фамилией. «Странно», — подумал он, откладывая реестр в сторону. Следующей была стопка родословных магических семей Великобритании — толстые тома в кожаных переплётах, некоторые из которых помнили ещё времена основания Хогвартса. Снейп методично просматривал индексы, ища знакомую фамилию. «Пирс… Пирс…» — бормотал он под нос. Наконец, в одном из старейших гобеленов рода Пьюси он нашёл то, что искал. Две женщины с фамилией Пирс — одна жила в 17-м веке, другая в 18-м. Он внимательно изучил их портреты, сравнивая с образом, который запечатлелся в его памяти. Похожи, но не совсем. Черты более грубые, типично английские. У Кэтрин было что-то… экзотическое. Восточноевропейское, возможно. Снейп откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. Слишком распространённое имя, слишком мало совпадений. Но в её внешности, в манере держаться не было ни одной английской черты. Даже акцент — хотя она говорила безупречно — иногда выдавал что-то иностранное. Он снова взглянул на портрет девушки из древней родословной. Тёмные волосы, бледная кожа, правильные черты лица… Похожа, но словно отдалённая родственница, а не прямая наследница. Внезапно его осенило. Он резко выпрямился, хватая перо. «А если она существовала в магической истории Великобритании намного раньше? — записал он на клочке пергамента. — Не как современная студентка, а как… кто?» Мысль была безумной, но Северус давно понял, что в магическом мире безумные идеи часто оказываются правдой. Он начал мысленно перебирать возможности. Метаморфомаг? Нет, их способности имели определённые ограничения. Полукровка? Возможно, но какая именно? Или… Снейп замер, поражённый внезапной догадкой. Он вспомнил, как она двигалась в коридорах — слишком плавно, почти беззвучно. Как её кожа была бледной даже для английской зимы. Как она избегала яркого солнечного света. «Невозможно», — прошептал он, но руки уже тянулись к полке с самыми древними томами. Если она действительно то, о чём он начинал подозревать, то имя могло быть изменено множество раз за долгие годы. Пирс — просто очередная маска. Но какое было настоящее имя? Откуда она родом? Снейп почувствовал, как в груди нарастает знакомое возбуждение охотника, напавшего на след. Он не знал ещё, что именно ищет, но инстинкт подсказывал: она определённо «не наша». И секрет её происхождения был гораздо глубже, чем простая история об обмене студентами. Он потянулся к самому старому тому на полке — летописи необычных магических существ, замеченных на территории Британии за последние триста лет. Пора было начать настоящее расследование.

***

Кэтрин сидела за письменным столом в пустой аудитории. За окнами завывал холодный ноябрьский ветер, и замок казался живым существом, которое тихо прислушивалось к каждому её слову. На столе лежал лист пергамента, чернильница и лёгкое серебряное перо. Она коснулась кончиком пера бумаги, помедлила — и начала писать. Дорогая Мелисса, Кажется, тебе пора узнать, что я сделала то, чего не планировала. Я рассказала всё одному человеку. Он знает. Про меня. Его зовут Драко Малфой. Сын Люциуса и Нарциссы Малфой, если тебе это о чём-то говорит (я уверена, что да). Из тех, кто считает себя аристократией магического мира. Драко — холодный, циничный, слишком умный для своих шестнадцати. Он первый увидел, что я не такая, как все, и не стал отворачиваться. Наоборот — подошёл ближе. Я не внушала. Не стёрла память. Он теперь знает, что я вампир. И, что удивительно, пока не кричит об этом на каждом углу. Более того, он проверил мою уязвимость — сорвал кольцо прямо с руки (этого никто не увидел). Умный мальчик. Рискованный, но умный. Я не знаю, чем это обернётся. Но иногда правда надёжнее лжи, даже если открываешь её не тому, кому следовало бы. Гарри Поттер тоже начал замечать. Он ещё не понимает, что именно его ко мне тянет, но я видела этот взгляд. В нём читается озадаченность. И последнее. Ты была права, когда сказала: «Не мне тебя учить, ты — Кэтрин Пирс. И ты умеешь выживать». Но даже я иногда забываю, как высока цена этого выживания. Особенно теперь, когда в игру входят чувства, которые я не планировала испытывать. Я держу ситуацию под контролем. Насколько это возможно. Если всё это ошибка — ты имеешь право злиться. Но… я устала быть одна. Даже здесь. Я доверяю Драко. Не знаю, правильно ли это. Я всё так же готова исчезнуть, если придётся. Но впервые за долгое время мне не хочется. Твоя, К. Она подождала, пока чернила подсохнут, сложила пергамент, запечатала сургучом и приложила кончик пальца к печати, оставляя почти невидимый знак — для Мелиссы этого будет достаточно. В полумраке замка письмо выглядело совсем невинным. Но за буквами скрывалось куда больше, чем позволено говорить вслух. Кэтрин поднялась, бросив последний взгляд на окно. Хогвартс дышал вокруг неё. И в этом дыхании таились её старые страхи… и новые чувства, от которых даже она не знала, как защититься.