Так разбивается сердце.

Больше нет никаких детских рук. Больше нет забавных ухмылок, нет страха и неопределенности. Есть клокочущая в груди жажда. Она точно так же неоспорима, как и любая другая, только потянись — и будет тебе ответ на любой вопрос. Джон громко стонет, когда к животу прикасаются прохладные от слюны губы; его изводит, но приходится кусать кожу во рту, чтобы не закричать. Саймон проходится по коже языком, попутно расстёгивая джинсы Мактавиша и чувствуя, как моментально каменеет его собственный член. Так необыкновенно пропитываться этим всем, будучи взрослым мужчиной. Опытным мужчиной. Он хочет его. В голове Райли эта мысль никак не исчезает, даже несмотря на то, что он уже в его руках. Так сильно, что голова кружится, а рот так и наполняется слюной, словно подсознательно хочется Мактавиша сожрать. Сожрать его, потому что слишком много копилось. Долго копилось. Год за годом, росло и совершенствовалось в нём. Говорить в таком состоянии практически невозможно: Джон только захлёбывается воздухом, пока Саймон целует его всё выше и выше, пока снимает с него одежду и трогает уже губы, провоцируя новые звуки: — Да… — Что «да»…? — Продолжай. Это необычно не только потому, что наконец-то случилось. Не только из-за дрожащего всем телом Джона, не из-за слишком сильной хватки за талию. Не из-за оглушающего с каждой секундой всё больше возбуждения. Это необычно, потому что все прошлые годы разводили их раз за разом, чтобы затем свести к этому моменту — спонтанному, отчасти вызванному злобой и долгими задержками в реакциях. В комнате теплеет, когда кроме Джона ничего не остаётся. Они даже не смотрят друг другу в глаза, когда начинают понимать, что именно между ними происходит. Когда Мактавиш зажмуривается, разрешая Райли покусывать ему шею, жарко дышать на ухо и смазывать накопившейся слюной. Спешка ни к чему, но Саймон уже не уверен в себе: ему кажется, что хватит какой-то простой минуты, чтобы он закончил, ведь напряжение и возбуждение настолько велики, сильны и прочны. Джон всё это время, пока Саймон начинает в нём двигаться, по началу боязно и крайне медленно, жмётся губами в его плечо. Между ними уже скользко и мокро, дышать нечем, а лёгкие горят от учащённого дыхания. — Блять… — сглатывает Мактавиш, но слова звучат не как матершина, а как отражение эмоции, — С-Саймон… Он впервые за долгое время снова заикается, чем откровенно смущает. Мысленно Райли на доли секунды возвращается обратно, и приходится махнуть головой, чтобы напомнить себе — они здесь, потому что так нужно. Они наконец-то вместе. И, судя по загнанным стонам Джона Мактавиша, ему нравится, только от волнения он сжимается, мышцы становятся почти каменными под кожей. — Расслабься, Джонни… — шепотом просит Саймон, когда и он вдруг ощущает, что Мактавиш слишком напряжён. Приходится остановиться. Прижаться к его губам своими, мягко надавить, раскрывая, и только тогда продолжить двигаться. Медленно, растягивая секунды неописуемого удовольствия. Почти ложного, ведь поверить в него так необъяснимо сложно. Поверить в то, что они всё те же, а не совершенно новые люди. Что именно этот мужчина, стонущий под Саймоном, держащий его за затылок и целующий с нескрываемым желанием — именно он. Тот мальчик, которому было дело до избитого соседского англичанина. И он расслабляется. Немного жмурится, когда становится невмоготу, но лицо у него такое… откровенное. Саймон целует его поочередно — скулы, подбородок, губы, даже веки. Джон обнимает его обеими руками, до боли прижимая к себе. Спустя тягучие секунды становится тяжело. А потом — легко. Так легко и волнительно, что они не сразу понимают, что остановились. Казалось, проходят часы, но двинуться всё также трудно. Саймон впервые понял, что боится открывать глаза. Боится открыть их — и оказаться в ванне, взрослым или же маленьким. Боится услышать громкие шаги отца. Боится, что в тот злополучный вечер не увидит мелкого Джона Мактавиша, и что не тронет губами его любимый стакан годами ранее. — Прости меня, Джонни… — почему-то говорит он, старательно проглаживая его голову поочередно обеими ладонями. В комнате так темно, что его лица больше не разобрать, но отлично слышно дыхание: сбитое, но медленно восстанавливающееся в норму. Мактавиш откидывает голову и, судя по звуку, хватает ртом воздух. — В чём дело? — Саймон догадывается и трогает дрожащим большим пальцем местечко под глазом, где ожидаемо ощущает влагу. Джон плачет. — Нет, ну ты чего… — Слушай, Саймон… тут… — Мактавиш поднимается, садится на кровати и, накинув край одеяла, тянется к выключателю. Спустя секунду мягкий жёлтый свет освещает кровать и часть помещения. В этом оттенке Джон выглядит удивительно приятно, даже несмотря на грубоватую мускулатуру и общую брутальность. Он отводит взгляд и смотрит в сторону, облизываясь. Всё ещё растрёпанный. Райли кажется, что он может моргнуть — и всё пропадёт. Такая глупая мысль. Они должны оба идти в душ, смыть с себя всё, что осталось, но… Джон медленно стирает остатки слёз и широко улыбается. — Что ты хотел сказать? — осторожно спрашивает Саймон, сидя напротив. Теперь ему кажется, что он зря это сделал. Напал на Джона, пока тот был пьян — да и оба они были пьяны, хотя сейчас Саймон и чувствует себя трезвее, чем когда-либо. — Дело не в том, что ты когда-то не приехал. Я просто не находил в себе сил собрать себя в руки и просто сказать правду. Хотя, как мне кажется, ты и так всё знаешь. Ты не из глупых, Саймон Райли. И снова он назвал его именно так. Саймон Райли. Прямо как тогда. Только уже не с детской наивностью и испугом, а именно с… верностью. Чёрт, Райли был готов молиться на это ощущение трепета в груди от того, как именно он зовёт его по имени. Какие именно эмоции несёт в себе Джон. — Я пытался быть со всеми. Женщины, мужчины. Но всегда… останавливало что-то. Я не мог даже нормально, блять, потрахаться. Я всегда думал о том, что совершаю ошибку. Жить было невыносимо. Саймон опустил голову. Сказать ему было нечего. Его сексуальная жизнь была редкой и скупой. Настолько, что работа поглотила его целиком. Стала заменой всему. Стала всем. А потом он. Джон «Соуп» Мактавиш. В его строю. В его команде. Его помощник. Его всё. — Посмотри на меня, лейтенант. — тихо попросил Джон. Пришлось послушаться, но в носу уже предательски защипало. Да, именно так — после шикарного секса, впервые за годы, получив желаемое, ощутив себя живыми, они оба вели себя как дети. Реагировали как дети. И эти дети в них, никак не убитые временем, требовали друг друга. — Я тебя люблю, Саймон. Делай с этим, что хочешь. Когда уходит неприятная боль слева, в груди, то сразу же приходит жар. Он покрывает каждую частичку, отрезвляет сильнее ледяной воды на голову, заталкивает в такую западню, что дышать становится всё труднее. — Я тебя люблю. — ещё раз говорит Мактавиш, будто первого раза было слишком мало. На этот раз он берёт Саймона за руку и притягивает, резко ставшего послушным, к себе. Смотрит сначала в глаза, затем на губы — и наоборот. И так медленно, по-настоящему целует. Нежно, несмотря на покалывающую щетину на лице, и глубоко, только без похабного настроя. Саймон не может сказать вслух, но ищет, ищет в себе эти силы. Ищет, потому что ему никто и никогда не говорил о любви. Он не умеет говорить этих слов — я люблю тебя. Он умеет принимать удары, пинки и пули, умеет их же и отдавать. А любовь… Она есть. Грелась и теплилась всё то время, что они были рядом или же нет. А Джон, видимо, протащил её через всё это сам. Один, гордый и достаточно уже отдавший, чтобы заслужить искренний и честный ответ: — Люблю… — Райли только выдыхает, даже не шёпотом, а каким-то сдавленным воздухом. — Тебя… — Джонни… И ещё раз. И ещё раз. Бам. Бам. Бам. Саймон следит за ноутбуком и не может отрываться от мельтешащей точки отслеживания. За окнами шумит ливень, выходить ещё рано. Он поправляет разгрузку и посматривает на Джона. Тот вертит на безымянном пальце чёрное кольцо и щелкает зубами. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Прекрати, Джонни. — Я впервые так сильно нервничаю. — почему-то говорит Мактавиш, следом шикая и снова принимаясь вертеть кольцо. — Оставь его, блять, в покое. — Мне, блять, тревожно! — Джон. — Что? Саймон на несколько секунд обрывает связь с базой, только чтобы сказать всего несколько слов: — Я люблю тебя.