Так разбивается сердце.

«Долго думал, как начать, но понял, что письма писать — не моё. Короче, у меня в июне выпускной. Вот уже через месяц. Понимаю, что как гром среди ясного неба или типа того… приезжай, Саймон. Я серьёзно, приезжай, я жду тут только тебя, каждого лета жду, а тебя нет. И мне скоро уезжать. Я хочу тебя увидеть. Да и нужно уже поговорить, как ты думаешь? Нужно? Ну, о той ночи…»

Тот вечер. То лето. Всё-таки не каждый год Саймон пропускал возможность приехать. Ночью он снова вышел из дома, пройдя мимо запившего отца и включенного телевизора. На улице было прохладно, гулял лёгкий летний ветер, разбрасывал уже опадающую листву. Он прошёл за угол, подумывая посидеть на заднем дворе, но холодная рука его перехватила. Саймон остановился и посмотрел на него — Джона. Тот был в толстовке с капюшоном, почти сползшим с головы. — Чего не спишь? — шепнул Райли, осматриваясь, нет ли кого из соседей. Между домами оставалось только несколько метров, а забор находился уже за спиной Мактавиша. За год парень неплохо подрос. — Ждал, пока ты выйдешь. Ты ведь рано утром уезжаешь. — почти недовольно выдал Джон. — Хочешь поговорить? — Нет. — качнул головой Джон, нервно покусывая губу, — Только обещай, что не будешь меня потом ненавидеть. — Обещаю. — непонимающе нахмурившись, пообещал Райли. Мактавиш точно так же обернулся, осмотрел улицу. Было темно, но чей-то дежурный фонарь освещал достаточно хорошо, чтобы можно было убедиться в том, что от волнения парень раскраснелся. Он выждал всего пару секунд, а потом кинулся на Саймона. Холодные ладони взяли его за лицо, а дрожащие тёплые губы прикоснулись к краю рта, совсем быстро и бегло. Неумело, без похоти, как обычно целуют близких людей или родителей перед сном. Райли всё это время держал глаза закрытыми, но сердце в груди билось с бешеной силой. Казалось, что весь мир сейчас разъедется по сторонам, разойдётся, как шов на ране. Так не должно быть. Но оно ведь есть. Это чувство к подростку, это тепло между ними, оно ведь не выдуманное и не навязанное. — Извини, Саймон Райли. Мне тоже было страшно.

***

Капли падали с крана, разбиваясь о поверхность ванны. Прямо между ног, растекаясь в крохотную лужицу. Кап. Кап. Кап. Бам. Бам. Эхом по комнате. В наушниках всё ещё играла музыка. Саймон Райли с перевязанной грудью, полуголый, в одних только джинсах с подвёрнутыми штанинами по голень, лежал в ванне. В силу роста ноги пришлось вытянуть, они свисали с бортиков. Это была не та же самая ванна, что в тот раз, когда ему было не так много лет и его избили на улице. Но это оказались те же самые эмоции, чувства и страхи. Их маленькие прохладные ладошки путешествовали по телу, напоминая о том, что он всё ещё живой, и что совсем скоро моральная сила кончится. Начнётся боль физическая. Пройдёт действие обезболивающего. Закончится виски. Закроется даже круглосуточный алкомаркет. Всё было хорошо. Хорошо до тех пор, пока Джона Мактавиша не перевели к нему на «воспитание». Сержанта Джона Мактавиша, зовущего себя «Соуп». Подумать только — к чему вся эта показуха? Всё было нормально. «Покажи лицо, покажи лицо». Будто он с детства не наблюдал за его чёртовым лицом, не видел все эти гримасы. Будто хотел видеть истинные причины их странного, в который раз, нежелания мириться с ситуацией. Мактавиш не умеет обижаться, но ходит перед ним суровый и хмурый. Они уже не дети. Не дети. Чем дальше в лес, тем громче стук капель между ног, бьющихся в акрил. Бам. Бам. Бам. Бам… и кулак Саймона бьёт в кафельную стену. Костяшки покрываются плёнкой крови, она же остаётся мазнёй на некогда белых швах. Некрасиво и непрофессионально. Джон Мактавиш — солдат. Подчинённый. Сержантик на побегушках. Никакого Джонни здесь нет. Нет… Он есть. Хватит себя обманывать. Есть, где-то под одеждой, тёплым телом и горячими руками. Напористыми взглядами его голубых, сука, глаз. Он там, он есть, он рядом с ним. Но ничего между ними словно и не было. Никогда не было. Где-то на этом моменте, когда Мактавиша ранили, оно и треснуло. Надорвалось. Где-то так это и было — хрупко и как-то даже жалко. Терять — нет, а вот попусту отдать что-то сломанное Джону — стыдно. Зачем ему эта хрень, которую и не склеить? Зачем ему, Мактавишу, чьё-то разбитое чёртово сердце? Может, разбитое ещё на улице. А может — даже в тот самый момент. В какой из? Когда ему притащили половину аптечки или когда позвали в дом? Или когда поцеловали у дома ночью? Или когда завалили на кровать и рыдали в его руках? Когда же это произошло? Сегодня. Может уже и повторно. — Можно переночевать у вас, лейтенант? — Зачем? — После концерта не смогу уехать. Планирую напиться. — Ок. Согласился, позволил этому засранцу лучезарно заулыбаться. И всё. Прощайте. Райли медленно прикрыл веки. Музыка в наушниках больше не звучала. Звучал в голове собственный голос, зовущий всё закончить. Зовущий прекратить. Но ему не хотелось прекращать. Он уже влюблён в Джона Мактавиша. Он влюблён в него с самого детства, видимо. Как последний придурок. Приходит время подняться, вытереться. Снять бинты, переодеться в чистую одежду и открыть ему дверь. Перед этим набраться так сильно, чтобы не держать языка за стиснутыми зубами. Приходится быть пьяным и злым. Ненавидящим весь мир. С мокрыми волосами, тяжёлым взглядом, скривлёнными губами. — Как и ожидалось, я напился… — Мактавиш заходит в квартиру и стаскивает попутно куртку. Вешает, спотыкается об собственную ногу и, откинув голову, выдыхает: — Ты ждал меня? Саймон не находит сил для ответа. Он тысячу раз ответил «Да» в собственной голове, но сейчас не может сказать и слова. — Ты ждал меня, лейтенант? — снова спрашивает Джон, и пьяный голос кажется дрожащим и отчасти злобным. — Ждал. — неслышным шёпотом отвечает Райли. Он на грани падения. В ту же самую пропасть, о которой когда-то говорил и Джон. Она такая чёрная, неприятная. Страшная пропасть. Но туда хочется. Она затягивает. Она отражается в голубых глазах шотландца непрекращающейся просьбой. Она же звучит и в продолжении голоса: — Я устал. А ты разве нет? — Знал бы ты. — Знаю. Они так и стоят в коридоре, где места для двоих слишком мало. Но так и лучше. Пути назад нет. Слава Господу Богу. Саймон кладёт руки на лицо Джона и сжимает, шикнув от вынужденной злобы: — Я хочу тебя. Первый шаг. — До смерти, нахуй, хочу тебя. Второй шаг — уже более честный, почти на грани, рядом с опустошением и блеклой верой во взаимность. Джон почти закатывает глаза, медленно моргая, но не в силах переварить услышанное. Он накрывает руки Саймона своими, но они так же быстро соскальзывают и безвольно падают. — Мне снится. — неверяще шепчет Мактавиш, — Опять снится. — Что значит «опять»? — Значит, что уже снилось, не будь таким тупым, Саймон Райли… — Очнись, Джонни, — давит сквозь стиснутые зубы Саймон, втягивая воздух, — Ты в моей квартире. Пьяный. Три. Три, прямо сейчас — третий шаг, окончательный. Мактавиш открывает рот и его целуют, обхватывая губы, размазано и похабно, без капли детской неопытности. Детей больше нет. Прошлое перечёркнуто. Джон хватается за воротник футболки Райли, жёстко тянет, разрешая на себя свалиться. Его впихивают в одинокий угол у самой двери и, задрав кофту, берут руками за горячее тело. Бам. Бам. Бам. — Я хочу тебя прямо, нахуй, сейчас. — рычит Саймон ему на ухо, чувствуя, как готов умереть от одного лишь звука, который вот-вот слетит с губ сержанта.