Painfully

А тем, кто ложится спать, спокойного сна Спокойная ночь — Отъебись от него, — злобно рыкнул Сонхва, пряча под своими руками целую, кажется, вселенную, необъятную и горячо обожаемую. Его Вселенная лихорадочно тряслась и плакала. Могла ли Вселенная плакать? Могла ли страдать? Он считал, что да, могла, и молча пил каждую из слёз, утирал губы и расцеловывал рвущиеся отчаянием неотвратимости веки. Всё, что имело хоть какие-нибудь крупицы смысла – смявшиеся marlboro в нагрудном кармане, в котором, кажется, вместе с пачкой смяли и втоптали в целое объёмное ничто сердце, теперь трепещущее от одной лишь мысли о том, что не придумали ещё способа, чтобы по щелчку пальцев без единого катализатора излечить такую отвратительно мощную боль. — Хочешь – колоти меня. Хоть все рёбра переломай, — он укрыл Хонджуна всем своим существом, шмыгнул кровавым носом, разошёлся истинным ароматом воинственности и, кажется, приготовился в случае надобности вытащить треклятую платину откуда бы то ни было – лишь бы катализировать. Лишь бы его Вселенная больше не проливала горе по не успевшему произойти, — но его – не трожь. — Нос раскрошу, и даже не задумаюсь. В тот день они возвратились, как и повелось, поздно, но теперь стуча не энергетиками в пакете и скрипя не пластырями с пингвинами (Хонджун-то, всё-таки, не соврал – последний на его губу отдал. Жалко лишь, что тот совсем уже не клеился и давным-давно покоился под кипой смятых бумаг в пятнистых вёдрах. Вот бы им душу расколоченную залепить и стянуть кровоточащие краешки) – стуча действительно раскрошённым носом, да вот нос этот был не обидчика – Сонхва – скрипя зубами, которые, казалось, уже совсем изжили себя и стёрлись. Настолько гадко было. Хонджун снова плакал навзрыд, едва справляясь с комом ваты и разливая спирт так, что накрапывало на скрипучий пол по локтям. Сонхва поравнялся с ним и осторожно, страшно боясь чего-то эфемерного, столько времени витавшего над их беспрестанно больными головами, поцеловал его. Почуяв что-то близкое, терпко-трепещущее и рассыпчатое, как (сахарный) песок, сделанный из крошек стекла, Хонджун прильнул и обхватил практически под нижней, громко, сладко выдыхая, так, как если бы мог одним поцелуем оттянуть на себя лишние шоколадные стружки. Шерхебель прошёлся по сердцу с грохотом и застыл у ярёмной, грозясь перерезать к чёртовой матери, и Сонхва, отчего-то безумно страшась, схватил прямо над ней, надеясь, что в противном случае оцарапает пальцы. (Пусть хоть скальп снимет). И никаких счетов оплачивать не нужно – только те, в которых нужно любить-любить-любить, лелеять и обожать, медленно вталкивая в твёрдую кровать и вживляя неслышный шёпот над ухом. Потянув Хонджуна за плечо, он опрокинул их, безвыходно сцепленных, и острыми, больными коленями ударился о такие же острые – но совсем не больные, почти что – рёбра. Ногами словил каждую крошечную дрожь, впитал книзу, чтобы мягко выдохнуть в обкусанные губы и не забыть пальцем растереть кровь, вскрывшуюся, всё-таки, заразой-шерхебелем. Пока у Сонхва больное всё, от и до: колени, пальцы, губы, лёгкие, спина, сердце, душа, а теперь – и нос в придачу, у Хонджуна больное лишь одно-единственное. И одно-единственное это он пылко, вязко, как солодовым, целовал у основания шеи, грыз, словно не мог никак насытиться (впрочем, почему это «словно», если так оно и было). Сонхва мог испить его слёзы до окончательного высыхания и опустошения этих бескрайних озёр, а вот Хонджун испить ничего не мог, изо всех сил, впрочем, стараясь – безуспешно. Чем больше и длиннее он тянул носом зажжёный у артерий и вен воздух, травя самого себя и закуривая, чтобы от губ – к губам, да исключительно дымом и полуразрушенной влюблённостью, тем жаднее колотилось в межключичной впадине, дробя кости. — И что? — Добро рассмеялся Хонджун, прихрюкнув, и, не возымев успеха, решил покрыть этот виноград другим сортом. Куда более бродящим и спиртовым, таким, какой они бы ни за что себе не могли позволить – разве что вот так, смявши постель взмокшими от вожделения телами и окропив багряным, не вишнёвым – карминным. Но Хонджун, преисполнившись отчаянной тяги, разгладил своим подбородком напрягшуюся мышцу подле плеча и шмыгнул носом прямиком в неё, коротко зализывая оставленную расстройством и болью рану. Стыда более не существовало, он расщепился и выскочил в приоткрытую форточку вслед за тонким, текучим гол осом. Ведь что Вселенная без звёзд?