Дерево без корней

За закрытой дверью слышался приглушённый хохот и звон бокалов. Чья-то удачная сделка. Мегуми стоял на балконе, глядя в пустой двор. Самодельный косяк медленно тлел в его пальцах. Он курил молча, тяжёлыми, обжигающими затяжками, чувствуя, как дым разъедает лёгкие. Это было единственное, что он выбрал сам в этой жизни. Он посмотрел на свою ладонь. Кожа казалась чужой. Линии на ней слишком глубокие, будто процарапанные ножом ещё до рождения. Пальцы медленно сжались в кулак. Суставы хрустнули. Эту жизнь он не выбирал. Начался дождь. Капли монотонно стучали по перилам. Мегуми прикрыл глаза и затянулся до самого дна, пока в висках не запульсировала боль. Медленно выдохнул. Серо-голубое облако дыма растворилось под холодными каплями. Он открыл глаза и понял, что ненавидит дождь. Сильнее, чем людей. Сильнее, чем себя. Докурив, он бросил окурок через перила. В коридоре Мегуми шаркал кедами по ковру, вслушиваясь в глухие удары басов снизу. Вечеринка обещала похмелье и головную боль на весь следующий день. Меньше всего ему хотелось столкнуться с этим хаосом ночью. Ключи поблёскивали в полумраке. Наоя упорно держал в коридорах этот томный, «утончённый» свет, из-за которого клиенты постоянно спотыкались о складки ковра. Сам Мегуми не раз падал здесь, тихо проклиная темноту. Но Зенин упорно оставался глух к жалобам. Дверь поддалась с тихим щелчком. Мегуми скользнул внутрь, нашарил выключатель и, одновременно скидывая кеды, шагнул дальше. Щелчок. Взрыв света. На его кровати сидел Кэндзяку. — У нас сегодня встреча? — Мегуми быстро собрал самообладание и отвернулся к шкафу, убирая обувь, словно ничего особенного не произошло. — Меня не предупреждали. Пришлось нагнуться, задвигая кеды на нижнюю полку. Когда он выпрямился и обернулся, монах всё так же неподвижно сидел, склонив голову набок. Взгляд не отрывался от него ни на секунду. — Можно и так сказать. Присядешь? — Кэндзяку похлопал ладонью по матрасу рядом с собой. Мегуми демонстративно скрестил руки на груди. Одно дело — принимать его как клиента. Совсем другое — это. От ситуации отчётливо веяло тем, что Наоя не в курсе. — Я просто хочу поговорить. Тебе не стоит меня бояться. Мегуми не верил его улыбке. Монах был мастером смены масок, и он знал их все. Сейчас улыбка была слишком доброжелательной, а глаза — слишком тёмными. — Думаю, вам стоит покинуть мою спальню, господин, — произнёс он ровно, не отводя взгляда. — Господин Зенин будет недоволен. Вы нарушили правила его дома. Мне известно, что сегодня у меня свободный вечер, а вы здесь без его разрешения. Монах склонил голову набок и снисходительно кивнул, словно соглашался. Но Мегуми чувствовал издёвку. Тот тянул паузу, готовясь выдать нечто, к чему он не будет готов. Так бывало не раз. Именно поэтому Мегуми боялся Кэндзяку больше, чем Рёмена. Больше, чем всех остальных вместе взятых. — Знаешь, почему сегодня вечеринка? — монах улыбнулся ещё шире, медленно поглаживая покрывало. — В честь сделки. Сегодня продали одного из нас. — Одного? — бровь монаха взметнулась вверх, рука замерла. — Ты так уверен? Мегуми кивнул и промолчал. Он не хотел вдаваться в речи безумца. Возможно, продали не одного — но сейчас его это не волновало. Куда страшнее был псих в собственной спальне и отсутствие охраны. Когда убирал обувь, он незаметно нажал тревожную кнопку на нижней полке. Она была в каждой комнате на случай угрозы для «товара». — Хочешь, я расскажу тебе одну историю? — Нет. Я хочу, чтобы вы покинули мою комнату, — голос звучал ровно, хотя взгляд метался между монахом и дверью. — Пожалуйста, не усложняйте. — Пожалуйста? — Кэндзяку усмехнулся, но, к счастью, поднялся с постели. — Раз ты так просишь — изволь. Сердце колотилось. Каждый мускул был напряжён. Мегуми почти не дышал, наблюдая, как монах неторопливо стряхивает с рясы несуществующие пылинки, намеренно играя на нервах. — Кстати! — он вдруг выпрямился и впился взглядом в юношу. — Я хотел сказать тебе, что эту комнату и этот бордель ты покинешь вместе со мной. Остатки косяка всё ещё туманили голову, но Мегуми не ослышался. В горле встал ком. Обрывки мыслей сложились в жуткую картину. — Мне нужно поговорить с Наоей, — он решительно шагнул к двери. Как его могли продать, даже не предупредив? Зенин сейчас праздновал, но Мегуми надеялся застать его хотя бы в подобии вменяемого состояния. — Зачем? Поговори со мной, - сильные руки перехватили его со спины, прижали к жаркому телу, сжались стальным кольцом. — Что ты так взволновался? Всё будет хорошо. Хозяин тебя не обидит. — Отпусти! Вежливость кончилась — на кону стояла свобода. Мегуми яростно вырывался, но ноги уже не касались пола. Монах поднял его, словно он ничего не весил, и потащил к кровати. Мегуми знал, что худощав, но только сейчас по-настоящему осознал, насколько он слаб. — Отъебись! — локоть пошёл назад для удара. Ситуация выходила из-под контроля. Где охрана?! Где, чёрт возьми, Сатору?! — Вот каким ты можешь быть, — прохрипел монах над ухом, легко перехватывая руку. — Мне нравится. Не теряй запал, мальчик мой. Кэндзяку бросил его на кровать лицом вниз и придавил широкой ладонью, не давая вырваться. Паника захлестнула мгновенно. Мегуми кричал достаточно громко, надеясь, что его услышат. Но вместо шагов охраны — только смех над ухом и липкое касание на ягодицах. — Да блять! С каждой секундой под тяжёлым телом монаха Мегуми понимал: до изнасилования остались считанные мгновения. Кэндзяку навалился всем весом, дыша прямо в ухо. Мегуми скривился от влажного языка на шее и мерзкого бормотания. Всё было плохо. Пиздец как плохо. И дело было даже не в том, что его купил Кэндзяку. С этим он, возможно, ещё мог бы смириться. Проблема была куда страшнее: Мегуми знал, что он не первый, кого монах выкупал для личных «развлечений». Судьба предыдущих была незавидной, и он не был готов умирать — особенно пока ещё жив отец. Штаны уже спустили до колен. Никто так и не пришёл. Значит, его действительно продали без каких-либо прав. Мегуми судорожно соображал. Единственное, что радовало — трусы пока оставались на месте. Лёгкие горели. Он беззвучно хрипел под монахом. Бордель никогда не был сахаром, но так страшно ему ещё не было. Покрывало тёрлось о лицо. Слюна пропитала ткань и размазывалась по щеке. Мегуми не прекращал бороться, хотя понимал, что силы неравны. Он не плакал. Не проронил ни слезинки — даже когда сквозь собственное хриплое дыхание и мерзкие комментарии монаха услышал треск рвущихся трусов. — Я буду наказывать тебя очень медленно, мой милый мальчик, — прошептал Кэндзяку, прижимаясь к шее. Жадно вдохнул запах. Мегуми был готов поклясться, что его сейчас вырвет прямо под себя. — Я хочу, чтобы в этот раз ты плакал. — Пошёл к чёрту! Я тебе глотку вскрою! Захлебнёшься кровью! Слышишь?! Сдохнешь, сука! Монах слышал. И посмеивался над каждой угрозой. Подсунул подушку под извивающееся тело и вдавил лицо Мегуми в матрас. Мегуми судорожно выдохнул, сжался изо всех сил. Горячий член упёрся, крик захлебнулся в ткани. Кэндзяку вдавил его голову ладонью в мокрое полотно. Воздуха не хватало. Мегуми хватал ткань руками, отбивался. Лучше задохнуться. Лучше сдохнуть от напряжения, чем позволить этому случиться. Отчаяние придало сил. Ногти вонзились в бёдра монаха, раздирая кожу до крови. Тот зашипел и ударил по рукам. Давление на затылок ослабло. Мегуми рванул голову вверх, жадно глотая воздух, и встал на стёртые колени. Монаха повело вбок. Он опёрся на подушку и встретился взглядом с Мегуми — взглядом, полным обещания смерти. Не теряя ни секунды — штаны спущены, трусы разорваны, тело болит — Мегуми на четвереньках рванул к изголовью кровати. — Куда?! Тяжёлая ладонь обрушилась на плечо. Из глаз посыпались искры. Мегуми сквозь зубы процедил стон и ударил пяткой в лицо монаха. Хруст. Сдавленный крик. Кэндзяку отпустил его, зажимая нос. Сквозь пальцы потекла кровь. Сломал. Но этого было недостаточно. Рука нырнула под матрас. Осколок вазы холодил ладонь. Мегуми развернулся и увидел лицо Кэндзяку. Растерянное. Непонимающее. Кровавая ладонь монаха взметнулась вверх, и в эту же секунду Мегуми занёс удар. — Стой! Осколок вошёл в ладонь. Кэндзяку вскрикнул и отдёрнул руку, пятясь. Мегуми не слышал его слов, только видел неподдельный ужас в глазах. Он боялся. Его. За все годы – эта была лучшая награда. Мегуми оскалился и бросился вперёд. Монах рухнул с кровати. Мегуми — следом, путаясь в спущенных штанах — навалился сверху, зажав коленями туловище. Он представлял это совсем иначе. Но сейчас было не до эстетики. Началась борьба. Кэндзяку корчился, пытаясь сбросить тело, втрое слабее своего. Но адреналин и ненависть придавали Мегуми нечеловеческие силы. Кровь из перерезанной ладони заливала предплечье и рясу. Осколок скользил в пальцах. Капли падали на лицо монаха, и сквозь красную пелену тот смотрел снизу вверх на парня, из которого хотел сделать послушную зверушку в клетке. Не вышло. — Сдохни! Рывок. Острие вошло в глаз. Кэндзяку заорал, силясь сбросить его. Мегуми не двигался. Он выдернул осколок. Занёс над головой и обрушил в грудь. Монах широко раскрыл глаза, изо рта потекла кровь. Сопротивление прекратилось. Мегуми не мог остановиться. Удар за ударом. Кричал, не слыша собственного голоса. В голове — пустота. Перед глазами — только кровь. — Сука! Осколок остался в теле. Мегуми замер. Руки тряслись. Физической боли не было — только жар. Он смотрел на широко раскрытые глаза монаха, сосредоточившись на том, где был второй. Облизнул пересохшие губы. Почувствовал вкус крови. Осознание приходило медленно: он убил человека. Под ним лежал труп. Вокруг — лужа крови. Осколок глубоко в груди, прямо в сердце. Кровавые отпечатки на белой керамике. Убил. Осознанно. Должен был ужаснуться. Но вместо ужаса внутри поднималось что-то другое. Отмщение. Он улыбался. Мегуми склонился над телом и прижался лбом к мёртвому лбу. — А ты мне не верил, сука… и сдох, как я обещал. Выпрямился. Огляделся. Всё было залито кровью. В отражении зеркала — он сам: окровавленный, с горящими глазами. Поднялся. Механически натянул рваные трусы и штаны. Его шатало. Мегуми толкнул дверь и побрёл по тусклому коридору навстречу басам музыки, оставляя за собой кровавые следы босых ног.