Дерево без корней

Кровь монаха покрывала Мегуми с головы до ног. Во рту стоял густой, терпкий металлический привкус, пробиравшийся до самого желудка. Тошнило. Взгляд был прикован к концу коридора, где вниз уходила винтовая лестница. Он не моргал. Шатался. Продолжал упрямо идти, окровавленной ладонь оставляя алые мазки на тёмно-зелёных обоях. Холл внизу оказался пуст. На последней ступени Мегуми вцепился в перила и замер. За полупрозрачными дверями клубились тени. Они смеялись, звенели бокалами, смаковали сигареты и алкоголь. Праздновали продажу живых душ. Он сделал шаг. Потом ещё один. Мир качался, но дверь становилась ближе. Тело почти не слушалось. Кулаки сжимались до хруста. Ему хотелось закричать. Во всю мощь — до хрипоты, до крови в горле. Чтобы этот крик пробил стены, заглушил смех, звон стекла и чавканье жрущих ртов. Чтобы все услышали одну простую мысль: он живой. Дышит. Чувствует. Ненавидит. Он не товар. Не кусок мяса с ценником на рёбрах. Он — человек. Внутри всё жгло и рвалось наружу. — Да чтоб вас всех… — вырвалось у него дрожащим, надломленным голосом. Пальцы сами нашли позолоченную ручку двери. — Убью. Всех до единого… — Что ты делаешь? Голос упал сверху, словно удар кнута в тишине. Голова дёрнулась сама. Этот тембр Мегуми узнал бы из тысячи — даже если бы ему стёрли память. Он не раз проникал ему под кожу, словно яд. Сердце сорвалось вниз. За окном вспыхнула молния. На долю секунды холл превратился в негатив старой плёнки, и в этом резком свете проявился силуэт. — Я задал вопрос, сопляк. Пальцы Мегуми разжались сами собой. Он перестал дышать. В полумраке стоял Сукуна. И этого было достаточно, чтоб начать молиться. Хоть кому, кто мог его услышать. Мир сузился до одной точки. До этой высокой, лениво-развалистой фигуры, от которой пространство будто прогибалось и темнело. Только что Мегуми голыми руками убил человека. Чувствовал, как ломается хрящ, как тёплая кровь стекает по запястьям. И всё равно при одном взгляде на Сукуну внутри всё сжималось в ледяной комок, которому он до сих пор не решался дать имя. Нога отступила. Ещё шаг. И ещё. Сукуна не торопился. Каждый его шаг вперёд отбирал у Мегуми ещё один сантиметр свободы. Музыка за дверями глохла. Смех отдалялся. Коридор сужался и тонул во мраке пока спина не упёрлась в стену. Татуированные руки спокойно висели вдоль тела. Сукуна просто стоял и смотрел сверху вниз тем самым тяжёлым взглядом, от которого у Мегуми всегда немел затылок. — Ты куда-то собрался, щенок? Кровь на костяшках уже подсыхала, стягивая кожу тонкой коркой. Каждый раз, когда Мегуми сжимал кулаки, она трескалась с едва слышным шорохом. Чужая кровь — и Сукуна это видел. — Почему в таком виде? Мегуми заставил себя поднять взгляд. Лицо Сукуны оставалось непроницаемым. Ни удивления, ни отвращения, ни даже привычной издёвки. — Не твоё дело. Уйди. Сукуна чуть наклонил голову. — Не моё дело? — тихо повторил он. Пауза повисла между ними почти осязаемая. Потом он сделал шаг. Один-единственный. Неторопливый. Но от этого ещё более пугающий. И поднял руку. Мегуми дёрнулся. Тяжёлые пальцы грубо взяли его за подбородок и повернули лицо к слабому свету. Сукуна изучал его медленно, без спешки. Мегуми не дышал. Стиснул зубы, и смотрел в сторону, но только не на него. — Чья кровь? — вкрадчиво спросил Сукуна. — Одного придурка, — голос дрогнул и сломался на последнем слоге. — Не отпустишь — твоя тоже добавится. Сукуна едва заметно улыбнулся одним уголком рта. — Надо же, — прошептал он, и слова растворились в звуке грома. Пальцы ласково скользнули с подбородка на шею, и обхватили с той силой, от которого дыхание застряло под кадыком. Мегуми вцепился в запястье обеими руками, пытаясь разжать хватку. Их взгляды встретились на секунду, и Сукуна, быстро прикинув у себя что-то в голове, тут же потащил его по коридору. Легко, словно сломанную куклу. Мегуми упирался, цеплялся босыми ногами за ковёр, бил по предплечью, по рёбрам — куда попадёт, лишь бы остановить это движение в темноту от куда он совсем недавно так отчаянно выбирался. — Пусти… — голос захлёбывался. — Пусти, тварь! Скотина! Пусти! Сукуна не сбавлял шаг, и дверь в дальнюю комнату захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком. Мегуми полетел на пол. Ладони рефлекторно выставились вперёд и ободрались о доски. Он зашипел, а Сукуна тихо хмыкнул. Мегуми поднял голову, и не отводя взгляда, смотрел снизу вверх, пока тот делал первые шаг вперёд, тут же — рванул в сторону одним отчаянным, звериным движением. Но Сукуна перехватил его раньше, чем он успел сделать и двух шагов. Без видимого усилия поймал за плечо, развернул и швырнул обратно. — Сидеть, — одним словом пригвоздил его к месту. Мегуми лежал на холодных досках. Каждая щель впивалась в спину. Он дышал через боль, через ненависть и не двигался. Сукуна придвинул кресло, сел, перекинул ногу на ногу и полностью расслабился с видом человека, которому совершенно некуда спешить. Достал из внутреннего кармана чёрную пачку сигарет, вынул одну, щёлкнул зажигалкой. Звук в тишине прозвучал как выстрел. Прикурил, затянулся и медленно выдохнул дым прямо в лицо Мегуми. Тот резко отвернулся, зажмурившись. Горьковатый запах всё равно проник в лёгкие, и он закашлялся. — Ну, — произнёс Сукуна, устраиваясь удобнее, — рассказывай. Мегуми вздёрнул подбородок. Затылок покрылся мурашками. Он не знал, куда себя деть. Как сбежать. И был ли в этом теперь смысл. Сукуна не отпустит — наиграется и бросит к ногам Наои. А тот сдерёт с него кожу живьём за убийство монаха и выкинет псам. Мегуми видел этих псов. Наоя часто пугал ими новичков. — Кого прикончил? — Сукуна чуть наклонил голову, чтобы лучше видеть лицо мальчишки. — И главное — как. Хочу услышать детали. До последней капли. Мегуми судорожно подтянул колени к груди и пополз назад, пока спина не упёрлась в стену. Сукуна нахмурился, промолчал и просто ждал. Адреналин, который до сих пор гнал кровь по венам, уходил. На его место пришла — пустота. Холодная, ровная, как будто внутри не осталось ничего, кроме эха сердцебиения и вкуса чужой крови на губах. Мегуми обхватил себя за плечи, пытаясь удержать то немногое, что ещё не развалилось, и подняв взгляд, одними губами произнёс: — Убил. Сукуна приподнял бровь и подался чуть вперёд. — Кого? — Монаха. — Как? Мегуми на секунду замер. Перед глазами вспыхнули горячие брызги крови, хлюпающие звуки и широко раскрытые глаза Кэндзяку, в которых медленно угасала жизнь. — Осколком. В сердце, — грудь тяжело поднималась и опускалась. — Я не считал удары. Сукуна откинулся на спинку кресла и одобрительно покачал головой. — Молодец, сопляк, — глубокая затяжка. Тонкая струя дыма ушла к потолку. — И каков твой план? Мегуми пожал плечами. — Ты ведь коп. Арестуй меня. Сукуна медленно покачал головой с таким усталым презрением, что Мегуми на миг почувствовал себя ещё меньше и ничтожнее. — Думаешь, это тебя спасёт? В горле пересохло. — А что ты предлагаешь мне делать? Сукуна не ответил сразу. Докурил до фильтра, смакуя каждую секунду, потом бросил окурок в сторону. Помолчал, глядя сверху вниз, и только потом, лениво хлопнул себя по бедру. — Ползи сюда, щенок. Тишина. Мегуми смотрел на него — на спокойное лицо, расслабленную позу, ладонь на бедре — и не двигался. В груди сжалось что-то хуже страха. Понимание, что выбора снова нет. И не было с той секунды, как он увидел его в полумраке холла. — Нет, — твёрдо ответил он, не отводя взгляда. — Я не стану этого делать. — Почему? — почти обиженно улыбнулся Сукуна. — Тебе ведь это так нравится. Чего противишься? В голове взвыл сигнал бежать. Но вместо плана — только хаос. — Мне никогда не нравилось, придурок! — выплюнул Мегуми, вкладывая в слова всю оставшуюся злость. Он вжался в стену сильнее, будто холодные доски могли стать щитом. Сукуна смотрел на него с лёгким любопытством, будто на зверька, который скалится из клетки. — Забавный, — он щёлкнул языком и растянул губы в предвкушении. — Хорошо, что наши вкусы совпадают. Мегуми не успел ничего понять. Сукуна подорвался с места и без предупреждения схватил его за щиколотку, рванув к себе. Стена ушла из-за спины. Ладони заскребли по доскам. — Нет! Пусти! Пусти! — слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. Мегуми забился, ударил свободной ногой, попытался перевернуться, но хватка была железной. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Опять. Только теперь вырваться уже не получится. Сукуна — не монах. Силы несравнимы. Грозная тень нависла сверху, заслонив свет. — Не бойся, — почти мурлыкнул Сукуна, сдавливая горячими ладонями его плечи. — Тебе понравится. Тебе всегда нравиться. Мегуми брыкался изо всех сил, орал до хрипоты, бил кулаками куда попало. Но толку от этого было мало: каждый удар тонул в твёрдых мышцах, покрытой татуированной коже. Сукуна зажал ему рот, пропахшей табаком, ладонью, и резко вдавил голову в пол. Затылок тут же запекло, а после — горячий, влажный язык, медленно прошёлся по его шее, оставляя липкую дорожку слюны и мурашки животного ужаса. Мегуми мгновенно вцепился зубами в ладонь как загнанная в угол собака, со всей оставшейся силой. До вкуса чужой крови на языке. До треска толстой кожи на зубах. Он мотал головой, не разжимая челюсти, готовый оторвать кусок плоти — биться до победного. Сукуна зашипел и отдёрнул руку. В следующую же секунду та же ладонь с размаху врезалась ему по лицу, и голова мотнулась в сторону, а глазах вспыхнула ослепительная пелена. — Зараза. Мир перевернулся, и Мегуми перестал понимать, где верх, а где низ: Рёмен схватил его за волосы и рванул вверх, заставляя встать на колени. — Я научу тебя, как нужно себя вести, щенок. Боль в затылке была невыносимой. Мегуми вцепился в запястье Сукуны, пытаясь хоть немного ослабить хватку, но в тот же миг тяжёлый кулак влетел ему под дых. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Он согнулся пополам, судорожно хватая ртом пустоту. Следующий удар пришёлся в рёбра, потом ещё один. Сукуна бил без остановки, с каким-то звериным, наслаждающимся удовольствием, словно хотел выбить из него весь дух — и у него это прекрасно получалось. Кости трещали, мышцы горели, а в голове возгорались новые и новые вспышки боли. Мегуми уже не понимал, куда именно приходятся удары. Была только боль — тяжёлая, волнами, без единой паузы. Его швырнули в стену. Тело ударилось спиной, сползло вниз и осело на пол бесформенной, дрожащей грудой. В ушах стоял оглушительный звон. Рот заполнился кровью. Чей-то далёкий голос, словно сквозь толстый слой ваты, что-то говорил, но слов было не разобрать. Дышать не получалось. Перед глазами всё плыло. Тень надвигалась. Не думая, Мегуми выставил вперёд дрожащую руку — последний инстинкт самосохранения. Тень остановилась всего на миг. Потом наклонилась, схватила его за кисть, и резко, безжалостно вывернула её с сухим, тошнотворным хрустом. Боль взорвалась ослепительно-белым светом. Крик вырвался сам — свой, чужой, он уже не мог их различить. — Вот так. Кричи и моли о пощаде, — прошептал Сукуна прямо ему в ухо, губами медленно скользя по шее. — Я знаю, ты умеешь просить. Так проси, щенок. Проси — и, может, я подумаю. Мегуми трясло крупной дрожью. Его бы вырвало, если бы было чем. Сукуна рывком поставил его на колени, схватил за волосы и ткнул лицом в свою ширинку. — Соси. Мутило. Сломанная рука ныла. Затылок пёк огнём, где волосы были натянуты до предела. Но он всё равно покачал головой. — Соси, я сказал! — Рёмен дёрнул его голову вверх, запрокидывая так, что шея хрустнула. — Иначе раньше своего папаши отправишься на тот свет. Слова холодно щёлкнули посреди хаоса. Он должен отомстить. За всё. Он не может умереть здесь — на коленях, вот так, перед этим отбросом. Сукуна не убьёт его сейчас. Будет медленно мучить, унижать, топтать, методично уничтожая в нём последнее человеческое. Мегуми поднял заплывший взгляд. Из ноздри стекала тонкая горячая струйка крови, капая на пол. Дрожащей, почти бесчувственной рукой он потянулся к ширинке, и Сукуна удовлетворённо хмыкнул. Мегуми опустил глаза, не в силах больше видеть его довольную рожу. Он смотрел в пол, в никуда — только не в эти глаза. Действовал механически, полностью отключив всё, что ещё можно было отключить: эмоции, мысли, стыд, страх. Осталась лишь боль в руке, звон в ушах и металлический вкус крови на языке. Тяжёлая ладонь легла ему на голову и нежно погладила. — Послушный пёсик, — пробормотал Сукуна с лёгкой улыбкой в голосе. Мегуми закрыл глаза, шумно выдыхая через ноздри. Где-то глубоко, под толстыми слоями боли, мути и отчаяния, тлело одно-единственное холодное и ровное знание. Он выживет. Сбежит. Доживёт до того дня, когда сможет вонзить нож в сердце этому ублюдку. И тогда уже никому и ни за что не будет пощады. Тихие, довольные вздохи послышались над головой. Мегуми почувствовал — пора. Он заглотил глубже, до самой глотки, и резко сомкнул челюсти.