Останусь

Вчерашний день оставил много приятных воспоминаний. Эграссель давно чувствовал себя обязанным вернуть Лололошке пикник, который тот устроил для него во время его лечения. Когда человек попросил сыграть для него, в голове почти мгновенно возник план отвести его на свою секретную поляну. Кто ж мог подумать, что Лололошка так сильно устанет, что уснет, не дождавшись вечера, когда всю поляну превращают в звездное небо маленькие светлячки? Эграссель не обижался, наоборот, ему было приятно, что Лололошка ему настолько доверяет, что в принципе согласился пойти в такие дебри. Жаль только, что не согласился зайти в гости. По понятным причинам, это ясно, но все равно жаль. Только что Эграссель закончил испытания наручей. Они работали идеально, все ровно так, как планировалось. Он чувствовал себя самым счастливым эльфом на свете, составляя отчет в виде письма для Лололошки. Отложив готовое сообщение в сторону, эльф откинулся на стуле, смотря на наручи перед собой, но мыслями находясь в совершенно другом месте. Предстоящий разговор с отцом тревожил, как неминуемое стихийное бедствие. Раз к нему нельзя быть готовым, то можно действовать решительнее. Эграссель собрал все необходимые записи, чертежи и положил с собой наручи. За порогом дома его встретил тяжелый, жгучий холодом каменных стен воздух. Невольно эльф подумал, что сердца жителей этого города абсолютно такие же. Даже несмотря на то, что эльфы открыли ворота объединенного города для других рас, их сердца оставались закрыты для перемен. Он прошел через оживленные торговые улицы, мимо величественных зданий, мимо спешащих по своим делам горожан. В воздухе витал запах пряностей и трав из лавок знахарей и алхимиков, смешиваясь с ароматом выпечки из пекарни за углом. Эграссель нехотя признал, что соскучился по этой жизни за время, проведенное в Глассгарфе. Исследовательский институт встретил его сдержанной холодной красотой. Высокие колонны из белого камня, украшенные сложной резьбой, массивные ворота, охраняемые безмолвными статуями и несколькими цветущими кустами… Он бывал здесь сотни раз, но каждый раз испытывал давление, как в первый. Толкнув тяжелые двери, Эграссель оказался в обители науки. С порога с ним поздоровались несколько пробегающих мимо эльфов — почитатели отца. Нужно отдать должное Тадмавриэлю, до смерти своей жены он был великим ученым, а для некоторых остается таким и по сей день. Они верят, что сейчас он работает над делом всей его жизни. Проходя через коридоры исследовательского муравейника, эльф все глубже погружался в собственные мысли и переживания. Внешние звуки казались все дальше и дальше. — Добрейшего дня, Эграссель. Голос над самым ухом резко выдернул из темного облака переживаний и заставил обернуться. — Дипломат Лукий! — Удивленно воскликнул Эграссель и тут же, спохватившись, вежливо поклонился человеку. — Доброго дня. Вы по работе или навестить отца? Мужчина в возрасте с длинной черной бородой улыбнулся, заставляя вокруг темных зеленых глаз появиться мимические морщинки. Его густые брови добродушно подлетели вверх: — По работе, по работе… — Расстроенно покачал головой он. — Но к Тадмавриэлю тоже зайду, но позже. Перекинувшись еще парой вежливых фраз, Эграссель попрощался с другом отца и продолжил свой путь к его кабинету. Совсем скоро перед ним возвышалась единственная резная дверь в тихом коридоре. Отец не любил шум, он мешал работать. Эльф нервно переминался с ноги на ногу, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Постучать в эту дверь всегда было самым тяжелым. Глубоко вдохнув, Эграссель набрался смелости и постучал. Ответа не последовало. Как всегда. — Отец? Отец, это я… Услышав обычное недовольное ворчание, Эграссель толкнул дверь и вошел. Лаборатория поражала своим беспорядком. Столы были завалены книгами, колбами, ретортами и прочим алхимическим оборудованием. В воздухе витал густой запах трав, реагентов и чего-то неуловимо мерзкого, напоминающего гниение. Посреди всего этого хаоса за столом работал его отец. Его высокая худощавая фигура с длинными седыми волосами, собранными в небрежный хвост, согнулась над записями. Его лицо, когда-то строгое и благородное, теперь было изрезано морщинами усталости. — Что тебе опять нужно? — рявкнул Тадмавриэль, не поворачиваясь к сыну. — Я занят. — Отец… — нерешительно начал Эграссель, делая шаг вперед. Кончики пальцев подергивало от холода. — Наручи… Они закончены, — проговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. Молодой эльф достал из сумки наручи и протянул их отцу. — Взгляни. Можешь не сейчас, а как появится время… — Эграссель запнулся. Отец медленно повернулся к нему. Его взгляд скользнул по наручам, словно этого достаточно, чтобы определить их ценность. — И что? — спросил он равнодушно. — Думаешь, меня это интересует? У меня тут дела поважнее, чем твои детские забавы. Он снова отвернулся и принялся копаться в своих колбах и книгах. Эграссель чувствовал, как вера в собственные силы покидает его, и стоял, словно парализованный. — Отец, пожалуйста, просто взгляни на них. Мы потратили столько времени и сил… Внезапно Тадмавриэль взорвался. Он с силой ударил кулаками по столу, затем резко обернулся, схватив колбу с какой-то мутной жидкостью. — Ты все еще здесь? Убирайся отсюда! Не мешай мне! Ты только тратишь мое время! — заорал он, швыряя колбу в сторону сына. Эграссель едва успел увернуться. Колба разбилась о стену, лишь слегка обдав его брызгами зловонной жидкости. Он отшатнулся назад, чувствуя, как под ногами хрустят осколки. Молодой эльф застыл на месте, рассеяно смотря на растекающуюся по полу темную слизь и отблеск стекла в ней. — Почему ты так жесток ко мне, отец? — Эграссель потерял контакт с реальностью. Он чувствовал себя осколком колбы, который разъедается мерзкой жидкостью. — Ты просил меня не беспокоить тебя невоплотимыми мечтами, я воплощаю их, а ты даже не хочешь взглянуть. Неужели побыть моим отцом — это что-то невозможное для тебя? С тех пор, как мама ушла… — Не смей говорить о Тейрассе!!! — Тадмавриэль яростным взмахом руки опрокинул со стола стопку книг и несколько колб. Отец был вне себя от злости. Его надрывной крик заставил молодого эльфа вернуться в реальность, но было слишком поздно. Тот уже оказался рядом с ним и с силой прижал Эграсселя к стеллажу с книгами. От удара зазвенело в ушах. Боль от затылка электрическим разрядом пробежала по телу, подкашивая ноги, но сила, с которой Тадмавриэль прижимал его, не позволяла упасть. Первобытная ярость в глазах отца разгоралась все сильнее. Он сжал шею сына до побеления костяшек, словно собирался умертвить его. — Как у такой прекрасной женщины, как она, могло родиться такое жалкое ничтожество, как ты?! Удар. Голова по инерции откинулась в сторону. — Да как ты, убогое отродье, вообще смеешь рот в мою сторону открывать?! Еще удар. Эльф почувствовал, как лопнула губа. Во рту появился металлический привкус. Перед глазами все плыло. Эграссель пытался сдерживать слезы, удержаться в реальности. Он жадно глотал воздух, пытаясь высвободиться из хватки. Невыносимый комок боли разрастался в его груди с каждой секундой. — Ты такой же слабак, как и твоя мать. — Прошипел Тадмавриэль ему на самое ухо и отбросил в сторону, как тряпку. Реальность расплывалась, словно была одним из тех кошмаров, что не так давно преследовали его. Мысли в голове превратились в комок ваты, медленно поглощающий сознание. Приземление вышло не самым удачным. Не сразу, но Эграссель почувствовал жжение в ладонях и мерзкую липкость. — Что ты, что она, оба не в состоянии бороться за себя. Смотреть противно! В Эграсселя снова что-то полетело, он едва успел поднять руки, чтобы прикрыть голову. Он понимал, что нужно бежать, — об этом кричало буквально все, — но исчезающее в вате сознание не реагировало. Наверное, подняться и броситься к двери его заставил инстинкт самосохранения. Спотыкаясь и падая под градом летящих в него предметов и проклятий, он выбежал из лаборатории, захлопнув за собой дверь. Он бежал по коридорам, не обращая внимания на других. Он чувствовал боль в руках, кровь, стекающую по пальцам, и обиду, обжигающую, словно раскаленное клеймо. Даже прохладный уличный воздух не помог ему прийти в себя. Он задыхался, но продолжал бежать, пока не захлопнулась дверь его дома. Однако даже оказавшись в безопасности, его сознание продолжало кричать: «Убежать, скрыться, исчезнуть. Умереть». Эти мысли навязчиво кружились в голове, не давая успокоиться. Слезы уже бежали по щекам обжигающим ручьем. Хотелось кричать, но голос пропал. Он утонул в боли. Воздуха не хватало. Сердце отбивало бешеный ритм так громко, что каждый удар был как выстрел. Такой же убийственно-хладнокровный. Дрожь парализовала тело, не давая пройти дальше порога. Эльф согнулся в приступе тошноты. Прижавшись к холодной стене, Эграссель скатился по ней на пол. Мерзко, больно, холодно… Недалеко от него стояла скрипка, которую он опрометчиво забыл убрать. Не собираясь и секунду потратить на мысли о том, что было бы, увидь ее отец, Эграссель достал инструмент из футляра. Он не чувствовал ладони — только холодные покалывания и мерзкую липкость, — но был полон решимости сыграть. Ему нужно было сыграть. Сначала это были просто бессвязные звуки — пальцы совсем не слушались. Заставив их подчиниться, Эграссель начал играть. Это была уже не та музыка, что раньше. Смычок безжалостно резал струны. Это был хаос, безумие, бред. Мелодия была резкой и диссонирующей, словно крики сотни измученных душ. Струны кричали о боли вместо него. Он играл, играл, играл, даже когда струны начали впиваться в пальцы до крови. Он чувствовал, как боль пронизывает его тело, но не мог остановиться. Музыка была единственным, что не давало сорваться с края. Он играл даже тогда, когда из-за одного неловкого движения застрявший в ладони осколок порвал несколько струн — эти разорванные струны сшивали раны на его душе. Он продолжал играть, теряя счет времени. Он кричал. Он играл, пока его сознание покидало его.

***

Эграссель проснулся от обжигающей боли в ладонях. Ночь уже давно вступила в свои права, не давая простым смертным возможности видеть без света. Он поднялся с пола, словно марионетка, ведомая невидимыми нитями. Ноги двигались неуверенно. Шатаясь, но он, словно в трансе, добрался до своей комнаты и зажег лампу. Его пальцы были опухшими и кровоточили. Из его ладоней торчали осколки стекла, едва поблескивающие в слабом свете огня. Эльф повернул голову к порогу. С трудом, но он разглядел темное пятно на месте, где он проснулся. Покалеченная скрипка лежала рядом, словно безмолвный свидетель его страданий. Эграссель снова посмотрел на свои руки в полумраке. Искалеченные… Как он сам. Он не смог выдержать этого зрелища. Его снова вырвало. Несмотря на плывущий мир перед глазами, он старался сохранить сознание. Собственное тело казалось чужим, неконтролируемым. Ему нужно обработать раны. Слоняясь по комнате между шкафами, словно призрак, он подготовил пинцеты и наполнил таз водой. Аккуратно опустив туда свои руки, Эграссель поморщился и зашипел. Жгучая боль пульсировала все сильнее. Вода мгновенно окрасилась кровью. Затем он начал кропотливую работу. Осколки стекла были мелкими и острыми, словно иглы. Их нужно было извлечь все до единого, иначе раны могли воспалиться и загноиться. Руки дрожали, но эльф старался держать их неподвижно. Он осторожно поддевал осколки пинцетом, стараясь не сломать их. Это было тяжело, учитывая, что в некоторых местах раны уже запеклись. Разрывать их снова было еще больнее, чем чувствовать стекло в руке. Каждый раз, когда ему удавалось вытащить очередной кусок, он вздыхал от облегчения. Работа требовала предельной концентрации и терпения. Он вытаскивал осколок за осколком, а они не кончались. Боль была мучительной, но Эграссель старался не обращать на нее внимания. Он сможет потерпеть. В какой-то момент он почувствовал, что теряет сознание. Подкатывала тошнота. Мир вокруг снова начал расплываться, и он понял, что ему нужно остановиться. Он вытер пот со лба и сделал несколько глубоких вдохов. По щекам снова покатились слезы, которые Эграссель не мог остановить. Прошло время, он снова принялся за работу. Эльф вытащил осколок, другой… И вот он — последний. Эграссель откинулся на спинку стула, обессиленный. Руки горели огнем. Его взгляд упал на букет увядших полевых цветов, который он все никак не хотел убирать, несмотря на то, что те засыпали лепестками добрую часть стола. Нужно закончить с этим и отправить Ло письмо… Эграссель нашел у себя бинты и мазь. Мазь пахла терпкими травами и чем-то неуловимо сладким. Она должна была помочь обеззаразить раны. Эльф осторожно нанес субстанцию на свои руки и тщательно перебинтовал их, как мог. Может, ему только казалось так, но боль стала чуть слабее. Попробовав пошевелить забинтованными пальцами, Эграссель почувствовал себя опустошенным. Он взял в руки перо и дописал в утреннем отчете, что некоторое время не сможет появляться в Глассгарфе из-за работы в исследовательском институте, за что извинился. Он чувствовал себя ужасно, обманывая своего единственного друга, но эльф не мог допустить, чтобы Лололошка переживал за него. Закончив письмо, Эграссель нашел в себе силы немного прибраться. Он вылил окровавленную воду, выкинул осколки, отмыл пол от рвоты и засохшей крови. Эльф не глядя убрал скрипку в футляр. Он не нашел в себе сил посмотреть на то, что стало с инструментом. Едва переставляя ноги, он дошел до кровати. Эграссель свернулся калачиком, но сон не шел. Он неподвижно и тупо смотрел в окно под гудение оглушающей тишины, пока не начало светать. Пока первые утренние лучи не обожгли белокаменные стены Гохледдола. Глаза эльфа закрывались, не в силах более проливать слезы. Объединенный город проводил его в сон рассветом, холодным и безжалостным.