Останусь

Усталость выжгла душу Лололошки. Казалось, все потеряно. С каждой победой над порождениями Очищения, с каждым новым открытием о мрачной истории Архея, его надежда тухла свечой на ветру. Мир казался безнадежно испорченным, погрязшим во тьме, из которой, казалось, не было выхода. Да, они создали лекарство, но в масштабах заражения они не смогут произвести необходимое количество. Из носителей эльфийской крови остались только они с Джоном и Сайрисса. Принять очищение, чтобы найти Отца и уничтожить его на месте, казалось уже не такой плохой идеей… Они решились на этот шаг. У них не было другого выхода, кроме как довериться. Он начал сомневаться. Он начал видеть в Очищении не только зло, но и потенциал для возрождения. Он начал верить, что можно найти компромисс, что можно построить новый мир, основанный на гармонии с Отцом. Нет, нет, нет! Это все не мои мысли! С каждым часом его воля слабела. Он чувствовал, как его мысли становятся чужими, как его решения принимаются не им, а кем-то другим. Но он не мог сопротивляться. Он был слишком уставшим, слишком отчаявшимся. Он хотел верить в лучшее, он хотел найти выход из этого кошмара. И вот, настал момент, когда он хотел сдаться. И в этот момент Лололошка едва не перестал быть собой. Его глаза, некогда полные жизни и решимости, потускнели, в них появилось нездоровое сияние, отблеск чужой воли. Его мысли больше не были его собственными. Они были пропитаны идеями Отца, его извращенной философией. В его голове постоянно звучал голос Отца, шепчущий, убеждающий, контролирующий. Он заставлял Лололошку сомневаться в правильности его пути, в его решениях, в его друзьях. Доверять кому-то так тяжело… Особенно когда от этого зависит, потеряешь ли ты недавно обретенного себя.

***

Эграссель ощутил это, как удар молнии, пронзивший тьму его долгого сна. Не как гнев Отца, не как холод Очищения, а как...тепло. Родное, до боли знакомое тепло, которое он почти отчаялся когда-либо почувствовать вновь. Он проснулся не резко, а словно поднимался из глубоководного сна, выныривая на поверхность, где его ждал свежий воздух и яркий свет. Память нахлынула волной, затопив его разум обрывками счастливых моментов, потерянных клятв и нестерпимой боли. Родное поместье, веками служившее его тюрьмой, казалось теперь тесным и удушающим. Он жаждал вырваться из этого каменного плена, ощутить под ногами живую землю, увидеть небо, не замутненное тьмой. Ноги, долгое время скованные сном, дрожали, отказываясь повиноваться. Он оперся о кристалл скинта, выросший вокруг него, пытаясь унять внезапную слабость, охватившую его. И тут он увидел его. Лололошка. Стоял, явно чем-то озадаченный. Его лицо, измученное, но все еще прекрасное, было обрамлено растрепанными прядями волос. Так обожаемые эльфом темно-синие глаза были скрыты под темным стеклом. Ну не дурак ли…? Бесконечная ночь, а он носит солнцезащитные очки. Время остановилось, давая двоим насладиться долгожданной встречей. Все вокруг потеряло значение… … Кроме одного. Помнит ли он меня? Все, что было между ними, стерто временем… Их дружба, чувства, обещания… Имя Эграсселя было стерто одной ошибкой. Он отрекся от него, лишившись всего. Вполне заслужено… Но он был рад видеть рыцаря Лололошку, пусть и не мог теперь назвать его своим… Он все еще любил. Эграссель хотел броситься ему навстречу, заключить в объятия, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Но он боялся. Боялся коснуться, боялся разрушить эту хрупкую иллюзию. Боялся, что Лололошка исчезнет, как сон, оставив его вновь в одиночестве. Он понимал, что это больше не его Лололошка. Понимал, что тот изменился за года путешествий, но был готов узнать его вновь. Человек перед ним не знал о том, как появилась искра, какие отношения их связывали, какое обещание дали друг другу в последнюю встречу. Что это эльф виноват в том, что над их родным миром завеса. Что это он попросил забыть… Прости меня… Он видел шрамы на его лице. Видимо, этот сказочный рыцарь совершил не один подвиг. Сколько миров он посетил? О скольких приключениях мог рассказать? Эграссель, держи себя в руках… Он не помнит тебя. Не делай ему больно. История, которую рассказал эльф, упускала все личные подробности. Тон, которым он говорил, исключал любое проявление чувств. У него не должно быть личности – он преступник, уничтоживший родной мир своими амбициями. А сердце ныло. Оно болезненно сжималось, кричало, рвалось в такие близкие, но совсем далекие объятия любимого. Ты сам все потерял… Все, что осталось у Эграсселя – его жизнь. Да, он надеялся в глубине души на то, что другие Первые найдут способ его спасти… Надеялся на Лололошку. Но он не держал обиды – как можно, если сам попросил принести себя в жертву, ожидать спасения? Просто… Не хотелось оставаться в одиночестве. Это эгоистично и лицемерно… Я ведь не один… Отец, каким бы он не был, со мной… Но тогда почему одиночество за все года съело его на столько, что ничего не осталось? Я обязан расплатиться за свои ошибки. Последними словами, которые Эграссель сказал Лололошке, были о том, что он останется в Архее. Я родился здесь… Вырос. Я терял, работал, любил… Мой дом станет моей могилой. – Я принимаю это решение, – его собственный голос звучит удивительно уверенно. – Я принимаю решение умереть. Прости меня, мой рыцарь… Прости за то, что останусь кровью на твоих руках. Вспышка перед глазами и секундная боль. Эльф перестал чувствовать Свет. В какой же момент все пошло не туда? Эграссель просматривал кадры своей жизни. Он не мог винить своих родителей – не то воспитание. Он не мог винить Лололошку – слишком его любил. Он не мог винить Начало – он же не идиот. Он мог винить только себя. За то, что был слишком самонадеян… За то, что ступил на этот путь… За то, что убил своего Лололошку… Не стоило нам тогда встречаться… Возможно, тогда его любимый не проливал бы слез, лишая жизни. Надеюсь, ты будешь счастлив.

***

Убийство выжгло в душе Лололошки дыру размером с мир. Он не знал его, но боль, пронзившая его собственное сердце вместе с сердцем прекрасного эльфа перед ним, оставляла пепел непонимания. Холод, сковавший тело, не шел ни в какое сравнение с леденящим душу одиночеством. В руках, сжимающих окровавленные клинки, играла дрожь, а в душе – отвращение к себе. Он сделал то, что должен был, но привкус победы походил на горечь поражения. Внутри бушевала буря: сомнения, страх, злость – все смешалось в непереносимую боль. Правильно ли? Не было ли другого пути? Вопросы терзали разум, не давая вдохнуть. Он смотрел на мертвое тело Эграсселя, пытаясь ухватиться за хоть какую-то нить, связывающую их. Но в памяти – лишь мутная пустота, черная дыра, поглотившая все. Каждое безуспешное усилие рождало лишь новую волну отчаяния. Кто он? На сколько они были близки? Почему его смерть так режет сердце, заставляя задыхаться от тоски? Почему ему показалось, что для него потух свет? Лололошка чувствовал себя ограбленным. Украли часть его самого, оставив лишь зияющую рану и осколки чужих воспоминаний. Ярость рвалась наружу, бессильная и слепая. Ненавидел необходимость, приведшую его сюда. Ненавидел непонимание, терзавшее его. Свинцовой плитой на плечи давила осознание: мир спасен. Они сделали первый шаг, который сможет однажды вернуть Архею процветание. Но какой ценой? Цена – его покой, его память, его… что-то, что он не мог назвать, но ощущал, как потерю родной души. Ноги, будто вросли в землю, отказываясь уходить. Здание рушилось… Рушился и мир внутри. Он стоял, парализованный горем, оплакивая незнакомца, чья смерть оставила незаживающую рану в его сердце. Жгучая соль слез резала глаза, но он не смел сдвинуться с места. Я однозначно проклят… Проклят оставлять и терять.