наедине.

Всё в Мидее было завораживающим. Даже с приставленным к горлу лезвием Фаенон не смог бы оторвать от него взгляда — пускай это станет его смертью, пускай — он всё равно не перестанет смотреть. Гладкая кожа, сияющая от пота, крепкое, гибкое тело, вздымающаяся в тяжелом ритме грудная клетка, прилипшие ко лбу золотые локоны — наследный принц будто был соткан из мрамора и огня, подобен древнему божеству, олицетворение власти и силы. Были времена, когда Фаенон этому завидовал, подогреваемый пламенем гордости и соперничества, стремящийся нагнать и превзойти воина… Теперь в нём осталось лишь восхищение. — На что ты, ха-а… На что ты уставился, Спаситель? Даже сейчас в голосе Мидея есть определённая надменность, и Фаенону не удаётся скрыть своей улыбки при этой мысли — ему казалось восхитительным то, как гордость не покидала мужчину ни на мгновение даже в такие интимные моменты, разделённые на двоих. — Разве мне запрещено тобой любоваться? Мидеймос в ответ лишь фыркает, но алый румянец, расползающийся по высоким скулам, выдаёт его собственное наслаждение ситуацией. Пусть даже сейчас, когда длинные пальцы Фаенона ритмично и плавно скользят внутри него, наследный принц, казалось, был решительно настроен сохранить свой стоический фасад — ничего страшного, думает Фаенон. В конце концов, ему всегда нравилось принимать вызов. — Не вини меня, мой принц, — бормочет он низким, вкрадчивым тоном, не упуская, как едва заметная дрожь пронзает Мидея при столь развратном звучании собственного титула. — Имея возможность смотреть на тебя в подобный момент, лишь святой смог бы противиться соблазну — а я, к сожалению, всего лишь человек. — Ха, сколько лести, — смеётся хрипло и грохочуще Мидеймос, губы растянуты в насмешке, вид которой заставляет что-то в груди Фаенона обжигающе пылать. — Не знай я лучше, подумал бы, что меня пытается одурманить сладкими речами сам Загре— мф! Мужчина осекается, стискивая белокурые локоны Фаенона в почти болезненной хватке, когда тот намеренно прижимается подушечками пальцев к бархатистому жару внутри Мидея так, как это заставляет наследного принца извиваться и терять рассудок. Подобная уязвимость Мидея была пьянящей — один из свирепейших и могучих воинов Охемы полностью и добровольно в его милости, оседлавший его колени и позволяющий прикасаться к себе самыми греховными способами, был даром, способным свести с ума. К счастью, Фаенон давно усвоил, как принимать подарки с должной благодарностью, а потому не собирался упускать ни единой секунды их любви. — В моих словах лишь истина, — шепчет он с равно нежной и веселой улыбкой, оставляя мимолетный поцелуй на горячей от румянца щеке и с хищным восхищением наблюдая за тем, как меняется выражение лица воина с каждым толчком его пальцев, — разве ты не веришь мне, мой принц? — Хватит дразнить, — шипит вместо ответа Мидей, брови сведены к переносице в раздражении и избытке стимуляции, когда он тянет Фаенона за волосы и с угрожающим прищуром заглядывает в его глаза. — Ты достаточно наигрался, Спаситель. И тут, Фаенон должен был признать, действительно была его вина — искушенный столь редкой возможностью провести время лишь наедине, он позволил себе забыться, исследуя прикосновениями рук и губ каждый сантиметр испещрённой алыми линиями кожи, наслаждаясь каждым взбудораженным вздохом, каждым ответным прикосновением. Он мог бы провести так часы, ласкать и дразнить, пока наследный принц не забудет обо всех своих заботах, пока единственным, о чём он сможет думать, не останется собственное наслаждение; но у них не было достаточно времени, и они оба это понимали — в конце концов, каждая минута покоя была для них ценна. — Как пожелаешь. С последним дразнящим нажатием он высвобождает пальцы из пленительного жара, улыбаясь, когда Мидей при этом не может сдержать дрожащего выдоха. Мидей, позволяя партнёру устроиться поудобней, приподнимается с его колен — чувство сродни слабому электрическому разряду пронзает тело Фаенона, когда их эрекции не нарочно скользят друг против друга — и заводит руку за спину, пальцы уверенно обхватывают чужую разгоряченную длину и направляют, пока их тела не сольются в долгожданном единении. — Боги, Мидей, — хрипит Фаенон, каждый раз ошеломляемый чувством чужого жара вокруг себя словно впервые, — ты великолепен. Мидей лишь посылает ему слабую ухмылку, но она быстро тает, сменяясь приоткрытыми от тяжелого дыхания губами, когда он опирается на грудь теперь практически распластанного под ним Фаенона и скользит по его длине вверх, прежде чем тяжело опуститься до самого основания с низким стоном. И всё, что может Фаенон — сжимать беспомощно мягкие бёдра и смотреть, смотреть, смотреть, задыхаться от ощущений, пока его принц столь сладостно изводит его, и всё равно продолжать жадно впитывать каждую чужую эмоцию, боясь упустить даже самую малейшую деталь. Возможно, отчасти его необходимость запомнить Мидея, запечатлеть каждую малейшую частицу его образа в своей памяти была продиктована вечно живущим на периферии сознания страхом. Любой день мог стать для них последним — Мидей мог быть бессмертным, но Фаенону, слишком знакомому с горечью потери, не было достаточно и такой гарантии. Поэтому ничто не могло помочь тому, как в подобные моменты уединения — не важно, страстные или невинные, — он не мог оторвать от Мидея глаз. Внезапно чувство болезненной нежности накрывает Фаенона разрушительной волной — быстрее, чем он успевает одуматься, рука взмывает к лицу Мидея, и изящные пальцы обнимают залитую румянцем щёку, заставляя воина в удивлении открыть успевшие сомкнуться в наслаждении глаза. — Любовь моя, — шепчет Фаенон севшим голосом, сам не уверенный, что хочет донести, но позволяющий надломленной нежности в своём голосе говорить за себя, — моё солнце. Всё в Мидее было завораживающим; но больше всего остального Фаенон был пленён его глазами. Расплавленное золото сияло безграничным спектром эмоций, от ярости и гордыни до тихой, скрытной теплоты — какой бы фасад ни пытался воздвигнуть Мидей, глаза всегда выдавали его, честные в каждом своём оттенке. Вот и сейчас они признаются самыми первыми — Фаенон загипнотизирован тем, как удивление сменяется столь редкой ничем не прикрытой мягкостью, без слов подтверждая, что Мидей каким-то образом понимал его спутанный клубок чувств. Он чувствует тепло ладони, накрывающей его собственную, и наблюдает, как воин слегка склоняет голову, прижавшись к ней щекой и закрыв глаза, полностью замирая — сердце Фаенона от столь умиротворенной картины, кажется, начинает трещать по швам. — Оставь свои переживания хоть на мгновение, — бормочет Мидей, наблюдая за ним из-под приоткрытых век, и даже напускное раздражение не прорывается в его голос — там есть лишь уверенность в собственных словах. — Для них у нас всегда будет новый день. И Фаенону откровенно нечем возразить — поэтому он лишь кивает, переполненный благодарностью и любовью. Как бы он ни старался, он никогда не мог скрыть своих страхов от Мидея, но тот научился быть с ним терпеливым, раз за разом убеждая, что никуда не исчезнет, и Фаенон не мог просить о большем. Похоже, удовлетворенный безмолвным ответом, воин отпускает его руку, вновь находя опору на груди партнёра, и медленно, неторопливо начинает двигаться вновь. Не нужно много времени, чтобы отголоски тревоги полностью растворились в возбуждении — очень быстро мысли Фаенона оказываются полностью заняты моментом, без единой заботы и грядущем и возможном, и весь его разум сужается лишь до нависшего над ним Мидея, плавно ускоряющегося и сжимающего его так, что Фаенон терял способность дышать. — Мой принц, — шепчет он, мягко притягивая мужчину ближе, пока они не столкнутся в терпком, возбужденном поцелуе — Мидей низко стонет в его губы, перемещая руки так, чтобы удобнее опираться на них по обе стороны от головы белокурого златиуса, и отвечает ему с жадным напором, от которого у Фаенона по всему телу пробегает дрожь. Воздух между ними кажется раскалённым, словно угли в горне, заставляя их задыхаться. В конце концов они вынуждены разорвать поцелуй, но Фаенон не позволяет Мидею отстраниться далеко, прислоняясь к его лбу собственным и трепетно разделяя тяжелое дыхание на двоих. Рука мужчины тем временем скользит меж их телами, ласково пробегаясь кончиками пальцев по содрогающемуся животу златогривого воина и оплетаясь вокруг его члена, заставляя сладостный стон сорваться с губ Мидеймоса. Фаенон подстраивается под чужой ритм, оглаживая и сжимая чужое возбуждение, вслушиваясь в каждый звук наслаждения, вырываемый из его любви, и это подталкивает его самого ближе к краю — кульминация застигает их практически одновременно, оглушительная волна удовольствия, заставляющая руки Мидея подогнуться и позволить ему обессиленно упасть на задыхающегося Фаенона. Они позволяют секундам тянуться в тишине, безмолвно пытаясь собрать остатки рассудка воедино и прийти в себя. Первым с этой задачей справляется Мидей — тяжело застонав, он пытается скатиться с Фаенона, но тот лишь обхватывает его за талию и прижимает к себе, не готовый отпускать. — Отвратительно, — морщится недовольно воин, явно возмущенный размазанной между их животами белёсой жидкостью; Фаенон, опьянёный эйфорией и нежностью, на это лишь смеётся, позволяя слабой улыбке расползтись на своих губах. — И пусть, — ухмыляется он Мидею с намёком на задиристость, — ты сам сказал — для забот всегда есть новый день.