В лабиринтах памяти

      Сад ласкал взор свежей зеленью, ароматы цветов и трав пьянили, голубое небо и яркое солнце наполняли радостью и легкостью. Антуан шагал по дорожке парка клиники пружинистым, свободным шагом, помахивая саквояжем, в котором помещались смена белья, несколько книг и немного сластей. Он был счастлив: сессия была сдана успешно, и он перешел с отличными отметками на очередной курс, а еще не только профессор Руже, но и его коллеги, ученые и опытные мужи, оценили способности, аккуратность и ум Антуана. Впереди было два месяца каникул, которые он потратит не на праздности, конечно же, а на работу в клинике, где сможет уделять больше времени практике и помощи больным, чем зимой. Вот Матису, например, и…       Матис. Они будут рядом эти два месяца, изо дня в день, и вечера, все вечера будут принадлежать им двоим. Благодаря порошкам профессора Руже ночные кошмары Матиса отступили, но они все же соблюдали ритуал первого дня Матиса в клинике: Антуан приходил после отбоя, садился на стул и рассказывал Матису сказку или какую-нибудь историю, иногда пересказывал газетную заметку, заинтересовавшую его, конечно, не медицинского, а другого, легкого содержания, или сюжет книги. Под звук его голоса Матис засыпал покойно, Антуан сидел еще недолго, любуясь им, а потом уходил к себе и тоже засыпал мирным и легким сном. А следующим днем все повторялось, и пусть Матис еще не выздоровел, пусть его память еще была слаба, а воспоминания так и оставались в тени, все же это было счастье! Для Антуана так точно, потому так с каждым днем он осознавал все большее, что не только профессиональные чувства в отношении больного владеют им — Матис дорог ему иначе, и пусть Антуан никогда не откроется ему, множество тому есть причин, все же эти чувства делали его счастливым.       Матис же был если не счастлив, то, по крайней мере, без печали смотрел на жизнь свою: он улыбался чаще, иногда даже напевал, когда думал, что его никто не слышит, выполнял ловко и без возражений, а порой даже с радостью все поручения профессора Руже или доктора Денье, подружился, насколько это было реально для человека, который наутро не помнил вчерашний день, с другими больными и персоналом. Что ж, его жизнь определенно не была несчастливой, если вспомнить, как он попал в клинику, даже хромал он сейчас не так сильно, видимо, свежий воздух, хорошее питание и легкие нагрузки пошли ему на пользу. Вот и сейчас он трудился в садике при клинике, где его и нашел Антуан, правда, не Матис первым заметил его.       — Месье Демон, доброго дня! — Анжелика Руже приветливо улыбнулась Антуану, помахав ему ручкой, измазанной в земле. Она, ничуть не чураясь такой грязной работы, стояла на коленях на расстеленном покрывале перед клумбой, разбитой прямо перед парадным въездом в клинику, и то ли подсаживала что-то в буйство растений, то ли выпалывала сорняки. Матис же рядом с нею вскапывал землю, похоже, они собирались подсадить куст роз к тому, что уже красовался на клумбе — саженец, завернутый в ткань, лежал в теньке, ожидая своего часа.       — Добрый день, месье! — Матис тоже обернулся к Антуану, но смотрел на него, как на чужака. Да, конечно, они виделись в последний раз три дня назад, и Антуан, скорее всего, стерся из его памяти. Надо было давно привыкнуть к тому, что так есть и так будет, но каждый раз это резало по сердцу.       — Добрый день, мадемуазель Руже, добрый день, Матис! — Антуан подошел к ним, поставил саквояж на землю. — Творите волшебство, мадемуазель? — под руками Анжелики Руже и палка бы зазеленела, захоти она ее посадить. Цветы, пусть простенькие, деревенские, посаженные Анжеликой, смотрелись истинным великолепием, не хуже тех, что росли в парке герцогского дворца.       — Немного, месье Демон. Только немного, — Анжелика зарделась, кинула быстрый взгляд из-под полей соломенной шляпки на Антуана, потом посмотрела на Матиса. — Настоящее волшебство творит папенька, доктор Денье и вы, а я всего лишь занимаю руки.       Антуану нечего было на это ответить, он лишь кивнул девушке и уже собрался идти в клинику, как Матис окликнул его:       — Месье Демон!       Антуан обернулся: теперь Матис смотрел на него иначе. Теплее, мягче. Словно узнал. Словно Антуан был для него чем-то… важным?       — Да?.. — Антуан сделал несколько шагов к нему.       — Я хотел… — он замялся, и это было бы чрезвычайно неловко — стоять вот так и буквально прожигать дыры друг в друге, но Анжелика кашлянула весьма выразительно — Антуан вздрогнул от этого — и тем самым разрушила эти странные чары:       — Господа, если вас не затруднит, принесите мне воды.       Матис торопливо подхватил стоящее неподалеку ведро, кивнул:       — Конечно, мадемуазель!       Он так быстро, несмотря на больную ногу, зашагал по дорожке, что Антуан побоялся за ним не успеть, он едва успел схватить леечку, прежде чем почти побежал за ним.       — Матис!       Тот остановился за поворотом, где их уже не было видно ни от дома, ни с дороги, Антуан догнал его, дотронулся до рукава рубахи, по случаю лета и работ в саду на Матисе не было ни положенного жилета, ни сюртука:       — Вы… — в голове роились тучи мыслей, как всегда рядом с Матисом, хотелось сказать ему многое, но Антуан сдержал себя, лишь пробормотал: — вы так стремительны, за вами не поспеть.       Матис ковырнул носком ботинка землю, потупился:       — Простите, доктор…       «Доктор»… Значит, Матис вспомнил его. Или хотя бы вспомнил, что было об Антуане записано в его дневнике, он взял за правило каждое утро после пробуждения перечитывать свои заметки. Что ж…       — Ничего, — Антуан улыбнулся, подхватил Матиса под руку, повел дальше по дорожке. — Я вижу, вы в хорошем настроении сегодня?..       — Пожалуй, — Матис пожал плечами, тряхнул волосами, прибранными в хвост простой черной лентой. Стричься перед летом он не пожелал, а заставлять его не стали, лишь попросили заплетать волосы, и он то щеголял аккуратным хвостом, то гладко зачесывал и прибирал волосы за уши, если не работал в саду или клинике. — Сегодня неплохой день. Но все же меня тревожит одна вещь, я не знал, у кого спросить о ней, но появились вы, и, может быть, вы сможете мне кое-что прояснить.       Антуан притормозил, взглянул в лицо Матиса: сосредоточенное, немного взволнованное, Матис кусал губу, отчего она стала еще краснее, чем была прежде, а Антуан едва сдержал рвущийся наружу стон.       — Я попробую, — выдавил он, хотя мысли его были далеко от чего бы то ни было, кроме одного — красоты Матиса и того жара, что она вызывала внутри Антуана, как бы он ни гнал от себя эти греховные мысли.       — Утром я перечитывал свои записи. Вы знаете же, что есть вещи, что я перечитываю ежеутренне, я называю их «тезисы». Это основное, что мне помогает вспомнить, кто я, где я нахожусь, кто мне друг, а к кому я не так близок, как к прочим. Но еще я веду дневник, где я подробно описываю каждый день, чтобы помнить его до мелочей. Этот дневник я перечитываю не так часто, но сегодня был как раз тот самый день, и вот я отметил для себя, что доктор Денье, мой лечащий врач, он… Почему-то почти каждый день в моем дневнике стоит отметка о том, что он холоден или зол на меня, хотя, на мой взгляд, я не давал ему ни единого повода для его враждебного ко мне отношения. И сегодня — тоже, я не успел еще ничего сотворить, кроме завтрака, как ко мне пришел доктор Денье для ежедневного опроса моего состояния, мы побеседовали с ним, я изложил ему свои занятия на день и только, а он говорил со мной так, словно я чем-то обидел его. Доктор… Нет, я же называю вас Антуаном, вы позволили, и мы дружны! Антуан, откройте мне тайну, если она известна вам: что со мной не так? И почему доктор Денье так сердит на меня?       Антуан молчал, пока Матис весьма нервно и эмоционально рассказывал о своих невзгодах, но вот они дошли до колодца, и там, под сенью деревьев и вдалеке от лишних глаз и ушей Антуан позволил высказать свое предположение. Каждое слово, каждая мысль, которую он озвучивал, отдавались в сердце, словно кто-то колол туда маленькой, но очень острой иглой:       — Послушайте, Матис…       Тот взялся уже за веревку, чтобы достать воды, но замер, обернувшись на Антуана и внимательно на него глядя:       — Да?..       — Я не знаю, насколько вы опытны в делах любовных… Нет, не то, — говорить о таком, да еще с человеком, который нравится — очень сложно. Но Антуан не мог солгать о своих предположениях или проигнорировать вопрос вовсе и просто отговориться какими-нибудь глупостями. — Понимаете: доктор Денье, он имеет определенные чувства к одному предмету. Одной даме... А эта дама не отвечает на его тепло, и как будто бы мало было этого, она уделяет довольно много своего времени и внимания другому субъекту. И доктор Денье, он очень переживает из-за этого, нервничает и поэтому срывается. Едва ли он имеет что-то против вас лично, Матис, вы прекрасный человек, и доктор не может этого отрицать, но обстоятельства складываются таким образом, что доктор не может просто проигнорировать их и… Думаю, вы понимаете?.. — сказать в лоб Матису, что Денье злится на него из-за того, что Анжелика Руже, милый невинный ангел, уж очень привечает и довольно много времени, больше, чем с прочими больными, проводит с Матисом, он не мог. Не мог в открытую признать то, что, по его наблюдениям, Матис нравится Анжелике, а Анжелика — Матису. Второе для Антуана было куда более невыносимо, потому как… Нет! Он даже думать не будет об этом.       — Думаю… Думаю, что я понимаю, — Матис покусал губу, кивнул, легко улыбнулся. От его улыбки, предназначенной уж точно не Антуану, а вероятнее всего, той даме, о которой говорил Антуан, заныло в сердце, Антуан сильнее сжал ручку лейки, уже нагревшийся металл резанул руку и немного отрезвил. — Спасибо, Антуан. Теперь мне ясно все, — Матис отвернулся к колодцу и плеснул ведром, кидая его в воду, показывая, что далее разговор можно не продолжать. Антуан подставил ближе лейку, помог Матису вытянуть тяжелую ношу, цепляясь тоже за шершавую веревку и стараясь ни в коем случае не коснуться рук Матиса, едва ли он смог бы выдержать это сейчас.       До клиники обратно они дошли молча. Матис был, по всей видимости, погружен в мысли о мадемуазель Руже, такая теплая и нежная улыбка искрилась на его лице, а Антуан… Говорить о своих чувствах он никогда не рискнет, даже с самим собой, не то что с Матисом, говорить о ходе лечения — глупо, да он же и не врач, а о чем-то отстраненном — вышло бы фальшиво, ведь все мысли были о другом.       — Мадемуазель, — Антуан с легким поклоном поставил лейку рядом с Анжеликой.       — Благодарю! — Анжелика улыбнулась, кивая, поднялась с колен, отряхивая руки от земли, даже в испачканном фартуке и с волосами, выпавшими из-под шляпки, она выглядела чудесно! — Матис, помогите мне с кустом.       — Конечно!       Антуан закусил губу, видя, с какой скоростью и энтузиазмом мужчина ринулся на помощь, тряхнул волосами:       — Не буду вам мешать, господа! — он кивнул, подхватил свой саквояж, ему нечего тут было делать более, кроме как бередить свои раны, а это не то, что нужно ему и им!       А у самого входа его догнал экипаж одного из меценатов, и пришлось провожать господина к доктору Денье, потом приносить им кофе вместо горничной профессора Руже, и Анжелика, и Матис отошли на задний план, хотя мысли о них не исчезли из его сознания, а чувства — из сердца.

***

      Пусть чувства Антуана в отношении Матиса и причиняли ему боль, он не собирался отказываться ни от них, ни от совместного времяпрепровождения с Матисом, и ежевечерние их встречи продолжались. Вот и теперь, через несколько дней после того памятного разговора у колодца, Антуан обошел этаж с больными, проверяя, все ли в порядке, и направился к Матису.       — Можно к вам? — он постучал, как обычно, прежде, чем войти, дождался позволения, и лишь потом открыл дверь. Матис уже был в постели, как и всегда, что-то быстро писал в своем дневнике, положив его на колени, карандаш быстро-быстро бегал по строчкам.       — Антуан! — при виде Антуана Матис отложил и дневник, и карандаш, тепло ему улыбнулся: — Конечно, входите. Я жду вас. Как и всегда… — последнюю фразу он добавил чуть тише, глядя прямо Антуану в глаза. Едва ли он был в состоянии вынести этот прямой взгляд и не выдать своей тайны — Антуан разорвал их контакт, прошел к окну, чтобы поправить занавеску, потом занял свое место у стола, приглушил газ:       — Вы уже приняли порошки? — он принял у Матиса протянутые им письменные принадлежности, положил их на край стола.       — Да, — Матис кивнул, опускаясь на постель, от полоски голой кожи в вырезе ночной рубахи, мелькнувшей, когда Матис натягивал на себя одеяло, перехватило дыхание. Антуан рвано выдохнул, нервно потер колени:       — С-славно, — проговорил тихо. Замолчал. Что-то он должен, зачем же он сюда… Ах да, история! — Что ж, тогда закрывайте глаза и засыпайте. А я пока расскажу вам о…       Он начал свой рассказ, сегодня это была одна из историй Марты, много раз им слыханная, потому хорошо запомнившаяся, и он говорил свободно, но мысли его были о другом: о Матисе, конечно, о том, как светлело его лицо при виде Анжелики Руже, о том, как с каждым днем, несмотря на болезнь Матиса, становились они все ближе, и как сам профессор Руже не препятствовал тому.       Он дошел уже до середины истории и подумал даже, что Матис заснул — тот не издал ни звука, кроме звука тихого дыхания, как Матис подал голос, приподнявшись на подушках:       — Антуан?..       — Да, — Антуан осекся, моментально забыв на чем он остановился в своем рассказе. — Вам плохо? Что-то нужно? — обычно Матис не прерывал его, а спокойно засыпал, убаюканный его рассказами.       — Нет, ничего. И все в порядке вроде бы, только вот… Я боюсь, что могу ошибаться, но вы не рассказывали мне эту историю ранее? Мне она кажется такой знакомой… — Матис покусывал губу, приподнявшись на локте и внимательно глядя на Антуана.       — Я?.. — Антуан задумался, перебирая их вечера. — Да, пожалуй… — Матис уже более полугода был в больнице, и множество историй Антуан рассказал ему за это время: сказок Марты, сюжетов книг, светских сплетен, вычитанных в журналах. И несмотря на то что на утро Матис не помнил ни слова из того, что услышал вчера, Антуан не повторялся в своих «колыбельных». До этого самого дня, когда он, задумавшись, принялся рассказывать ту историю, что уже слышал Матис ранее. — Но что вы помните? — Антуан подался к Матису, чуть подвигаясь к нему вместе со стулом, Анжелика Руже растаяла как дым, теперь все мысли его вновь были только о Матисе.       — Я помню, что дальше принцесса будет скрываться у дракона, и что каменьев в пещере драконьей будет неведомо. И… Нет, все, более — ничего. Но мне помнится больше ваш голос, и что была метель, когда в прошлый раз вы рассказывали мне эту сказку. И на вас был… — Матис пощелкал пальцами, — синий сюртук. Не ваша форма, а сюртук.       Антуан охнул, почти слетая со стула, присаживаясь у постели Матиса на корточки и хватая его за руки, Матис уже сел на постели, и ему пришлось чуть наклониться в сторону Антуана, отчего светлая прядь мазнула того по лицу, Антуан чуть поморщился — щекотно, но убирать ее не стал:       — Матис! Это же чудо! — он сам не помнил того дня, но зима действительно стояла снежная, и метели были частые, и сюртук синий у него действительно имелся, и порой вечером Антуан снимал халат и приходил к Матису без него, так что воспоминания могли быть настоящими. А рассказ, его придумала сама Марта, и едва ли Матис мог услышать его от кого-то другого. — Что вы помните еще?.. — Антуан сжал осторожно руки парня, жадным взглядом шаря по его лицу, немного растерянному и даже чуточку напуганному, Антуану бы отпустить его руки, отстраниться, но он не мог, не теперь. — Лечение? Докторов? Или что-то иное?..       — Увы, но более ничего. Впрочем, знаете, что еще… — Матис покусал губу, — несколько дней назад, когда мы с мисс Руже сажали розу, этот момент я тоже не помню, я прочел о нем сегодня, когда изучал свои заметки, к клинике подъехала карета. В ней был человек… Сейчас я не вспомню его черты, его одежду, но тогда он показался мне знакомым, я тоже отметил это в дневнике. Возможно, он похож на кого-то из обитателей клиники?..       — Не думаю, — Антуан повел плечами, вспоминая местных обитателей: ни среди персонала, которого было не так и много, ни среди больных не было никого, кто хоть отдаленно бы напоминал виконта Шисо — тучного, сурового, седовласого человека в богатых одеждах.— И значит, Матис, ваша память действительно возвращается к вам. Слабо, но возвращается.       Матис помолчал, тряхнул волосами, мазнув прядями по щеке Антуана, пожал плечами:       — Я даже не знаю, радует меня это или пугает…       Антуан выпустил одну из его рук, помедлил, но все же коснулся щеки Матиса кончиками пальцев, погладил невесомо. Внутри все кричало от того, как ощущалась под рукой бархатистая кожа с колкими волосками бороды, как доверчиво и просто Матис прильнул к его руке, прижался к ней, замер, прикрыв глаза.       — Я понимаю, — Антуан подался еще к Матису, и теперь их дыхания почти смешивались между собой, — что это трудно. И страшит — тоже, ведь за вашей болезнью может скрываться что угодно, любые тайны, и что они могут причинить вам еще большую боль, когда станут вновь известны вам. Но ведь лучше вернуть себе настоящую личность, настоящую жизнь, чем так никогда и не узнать, кто ты на самом деле.       — Наверное, вы правы, — Матис кивнул, потерся щекой о руку Антуана тем самым. — Лучше действительно знать правду, пусть и самую горькую и жуткую.       — Вы позволите? — у Антуана затекли ноги, и он поднялся и, дождавшись позволения, осторожно опустился на край постели рядом с Матисом, теперь они касались друг друга лишь бедрами через одеяло и взглядами — Матис смотрел прямо на Антуана, и в его глазах поблескивало еще что-то, что иногда лишь замечал Антуан при взгляде на себя, но что никак не мог идентифицировать, как бы ни старался. Не простой интерес или попытки узнавания, а что-то более глубокое.       — Матис?.. — он вопросительно посмотрел на мужчину, откинувшегося полусидя на подушку и будто бы желающего сказать еще что-то, но словно сдерживающего себя.       — Есть еще кое-что… — Матис облизал быстро губы, потер запястье немного нервно, потом — шею и ключицы, будто ворот рубахи, завязанный на бант, душил его.       — Воспоминания?       — Не совсем, — он тряхнул волосами, покусал губу. — Я надеюсь, что вы выслушаете меня, как друг, а не как судья, и не поймете меня превратно и не затаите на меня обид, потому как я… Я бы не хотел, чтобы наша с вами дружба, я же могу назвать ее так, прервалась?       Антуан не очень понимал, к чему Матис клонит, хотя и догадывался, что разговор может пойти о чувствах, конечно, Матиса к Анжелике Руже, он кивнул, сжимая собственное запястье — пульс дико бился под тонкой кожей, сейчас все разрешится!       — Вы можете называть наши отношения дружбой. И я выслушаю вас и обещаю, не буду осуждать и приму все, что бы вы ни поведали мне, с достоинством. И поддержу вас, что бы вы ни сказали!       — Я… — Матис теперь ломал пальцы, и Антуан хотел взять его руки в свои, но сдержался. Лишь осторожно коснулся бедра, скрытого одеялом, погладил целомудренно, побуждая говорить. — Не знаю, как и начать. Вы спросили про воспоминания. Я думал об этом и раньше: помню ли я что-то или лишь думаю, что помню, после того как перечитаю свои записи. Я крутил это и так, и иначе, но чем больше я об этом размышлял, тем больше я убеждался, что нет, я ничего не помню, а если какие-то вещи и кажутся мне знакомыми, то это лишь потому, что я записал их в свой дневник, а потом — прочел. А наутро я буду весь словно чистый лист. Но есть одно… — он сглотнул. — Не подадите воды?       Антуан кивнул, поднялся с постели, подал кружку Матису. Он мог бы вернуться на стул, но снова присел на край постели, чтобы чувствовать тепло Матиса, чтобы быть с ним рядом, чтобы выказать бессловесно ему свою поддержку.       — Спасибо… — Матис выпил воду жадно, передал кружку обратно, и теперь Антуан крутил ее пустую в руках. — Так вот: есть одно но. Я… Это, наверное, прозвучит странно, глупо, может, я ошибаюсь в своих выводах, может, я заменяю действительное желаемым, но порой, а теперь вовсе часто, мне кажется, что я помню вас!       — Меня? — сказать, что Антуан был изумлен — ничего не сказать. Он развернулся еще больше корпусом к Матису, отчего матрас чуть прогнулся, и Матис еще сильнее привалился бедром к бедру Антуана, его жар Антуан почувствовал даже через одежду и одеяло. Не заболел ли он? Не бред ли это больного, все, что он говорит? Нет, взгляд у Матиса был совершенно ясный, щеки были привычно бледными, без болезненного румянца, да и речь чистая, не похожая на плоды лихорадки.       — Не вас конкретно, но вещи, ассоциации с вами. Утром, когда я встаю, даже еще не читая своих заметок, я ощущаю себя таким счастливым, потому что я знаю, что увижу кого-то очень важного сегодня. Я выхожу умываться, слышу ваш запах и понимаю, что он — ваш, что вы недавно прошли по коридору, я слышу ваш голос и осознаю, что вы уже в столовой или в соседней палате. Я вижу лишь край вашего халата и… Это оказываетесь вы. Я проводил эксперименты: я часто не читал заметок до завтрака, и я не мог вспомнить ни доктора Денье, ни Лизелотты, ни мадам Леклер, ни Марии, я даже не сразу понимал без своих «тезисов», где я нахожусь и куда мне идти, но вы... Пусть я не помнил ваше имя, не мог предположить, какова ваша роль в моей жизни, но понимал сразу и безошибочно: вы — тот самый важный!       — Это… Я даже не знаю, что сказать, — Антуан едва смог выдавить из себя эту фразу, сглотнул, покрутил пустую чашку в руках, потом встал, ноги едва держали его, но он сделал необходимые, чтобы дойти до стола, два шага, налил себе воды, залпом выпил, вытер влажные ладони о полы сюртука, вернулся к Матису. В голове с силой бился пульс, а по телу иногда проходила волна нервной дрожи. Впрочем, было от чего нервничать: и не столько от лекарских открытий, что они сделали сегодня с Матисом, а больше от его слов, которые Антуан хотел бы интерпретировать в свою пользу, но не мог себе позволить. И Матису — тоже, ведь он болен, и его нездоровый разум мог придумать себе всякое.       — Дайте мне закончить, — Матис рывком сел на постели, подушка полетела на пол, Антуан нагнулся, чтобы поднять ее, машинально. — Бросьте! — Откинутая в сторону послушно рукой Антуана подушка полетела куда-то в сторону, в ноги. Матис еще больше подался к Антуану, сам схватил его руки в свои, сжал пальцы так сильно, что Антуан даже поморщился, впрочем, Матис ничего не заметил, рук не выпустил, лишь продолжил с жаром: — Я скажу, вы осудите, я вижу, вам неприятна эта тема, вы не находите слов поддержки, впрочем, ладно, но просто выслушайте, я же ничего у вас иного не прошу! — Антуан хотел было прервать Матиса, сказать, что он не собирается никого судить, что внимательно слушает, но все же сдержался и решил смолчать — он потом все скажет. — Вы говорили тогда у колодца, помните, про доктора Денье и Анжелику Руже, я догадался, что речь о ней, я специально наблюдал за доктором и ею, вы намекали, что доктор Денье потому так злится, что мадемуазель Руже часто проводит время в моем обществе. И вы намекнули, я понял это потом, что это из-за того, что я и мадемуазель питаем друг к другу какие-то чувства, — он перевел дыхание быстрым вдохом-выдохом, облизал вновь губы. — Это не так. Я бесконечно уважаю мадемуазель, и я благодарен ей, что она скрашивает своим обществом мое одиночество, но мне важно оно лишь тогда, ее присутствие, когда рядом нет вас. И… Лучше прочтите, возьмите мои тезисы и прочтите! Я не могу выразить это вслух теперь.       — Матис… — стараясь не делать резких движений, не повышать голоса, Антуан осторожно перехватил руки Матиса, погладил тыльные стороны ладоней. — Успокойтесь. Вы перевозбудились от осознания того, что память к вам возвращается, и вам кажется, что…       — Прочтите! — это прозвучало почти что злобно, Антуан вздрогнул даже:       — Будь по-вашему, я прочту, но…       — Прочтите… А потом скажете все, что хотите! — руки Матиса выскользнули из рук Антуана, он сам упал обратно на подушку, словно все силы оставили его. Антуан заколебался: не стоит ли сходить за Денье? Больной был так встревожен, что не повредили бы эти нервы его состоянию, но ладно, пара минут не должна быть критичной, да и лучше сделать по его, чтобы не выступать еще большим раздражителем.       — Хорошо… — Антуан послушно поднялся, подошел к столу, чуть прибавил газ, чтобы можно было разобрать убористый почерк Матиса. Тонкая, сшитая из нескольких листов, тетрадь с «тезисами» лежала отдельно от дневника, Антуан взял ее в руки. Что он увидит там сейчас? И насколько написанное будет правдой? Он решительно открыл ее — собственное имя бросилось в глаза сразу же: «Антуан Демон. Санитар». Далее шло описание его внешности, мелких черт, вроде голоса и походки, одежды. И стояла пометка, что Антуан приходит вечером рассказывать истории. Что ж, ничего необычного, все так. Но что же это? Чуть ниже… Строки запрыгали перед глазами Антуана, он крепче сжал тетрадь. «Я люблю его! И не могу представить себе жизнь без него…»       Антуан осторожно, словно она была из хрусталя, положил тетрадь обратно на стол, развернулся к постели: Матис смотрел на него, затаив дыхание, но едва увидел взгляд Антуана, кинулся ничком на постель, потянул на себя одеяло, простонал что-то глухо.       — Матис… — Антуан подошел к нему, но садиться не стал — замер рядом. Осторожно, словно к дикому животному, он протянул руку, коснулся горячего плеча. — Ваши слова повергли меня в смятение, и я даже не представляю, что сказать вам в ответ… — Невнятное бормотание было ему ответом, и он нагнулся к постели: — Что?..       — Уходите! — Матис вскинулся на кровати, сверкнул глазами. В ярком теперь свете газа Антуан увидел слезы на его щеках. — Оставьте меня! Вы обещали не осуждать меня… — он снова рухнул на постель, затряслись мелко плечи.       Глупый, как может Антуан осудить его? Он может лишь не верить себе, своему счастью, потому как не может представить, что чувства Матиса реальны, ведь он болен и потому так чувствителен, и может, он принимает за любовь нечто иное? Благодарность, к примеру, или привязанность. А ведь для Антуана это действительно серьезно…       — Я не собираюсь осуждать вас, — Антуан присел к нему на постель, нагнулся, чтобы обнять за дрожащие плечи, зашептал в макушку, почти касаясь ее губами. — Я хотел сказать, что вы весьма удивили меня, если не шокировали, ведь вы правы: мои мысли были о вас и мадемуазель Руже, и я и не думал, что вы испытываете ко мне что-то, тогда как я… Я не хотел, я не должен был говорить вам этого, потому как это против правил, я же пусть не настоящий доктор пока, но все же ваш врач, а вы — мой пациент, и потому как мы оба мужчины, а это накладывает на нас обоих определенные неудобства, вы же знаете, как общество относится к таким, как мы, как косо смотрит, а я бы не хотел, чтобы на вас смотрели так, и потому как я не хочу сковывать вас никакими обещаниями. Но я испытываю к вам самые нежные и самые глубокие чувства, Матис! Все это время с вами, с самого первого дня, я все более привязывался к вам, все более мне хотелось стать к вам ближе, стать вашим другом. И я рад, что стал им, и я счастлив, что вы испытываете ко мне теплые чувства, но… — он замялся, сглатывая тягучую слюну. За время его монолога он не заметил, как Матис повернулся к нему, и теперь Антуан почти касался губами его щеки и виска, все еще обнимая хрупкие плечи.       — Но вы не верите мне, — прошептал Матис, поворачиваясь на спину. Антуан торопливо отпустил его, отстранился:       — Не то чтобы… Просто… Я боюсь! — он замялся, подбирая слова. В заплаканных глазах Матиса плескалась боль вперемежку с любовью, надеждой. — Все это так непрочно, так зыбко, возможно, завтра вы забудете меня, а я вас не смогу забыть. И что мне тогда останется делать? Впрочем, это уже происходит.       — Я не забуду вас, Антуан, — Матис вновь сел на постели, подался к Антуану, робко положил руки на его плечи, теперь они снова были так близко, что ощущали дыхание друг друга, оставалась самая малость, и они сольются в объятиях. — Пусть моя память некрепка, я помню о вас более, чем о других. А если вы все же боитесь, поцелуйте меня! И тогда, я уверен, я никогда не смогу вас забыть.       У Антуана затряслись руки. Поцеловать его, самого желанного человека, того, к кому тянуло небывалой силой, хотелось безумно, но не испортит ли он этим поцелуем жизнь их обоих? Но и отказ причинит им небывалую боль. Что же делать? Какой из вариантов выбрать? Антуан медлил, глядя на Матиса. Тот горько улыбнулся:       — Вы медлите, что ж… Простите меня. И забудьте все сказанное сегодня, как я забываю прошедший день.       — Нет, — Антуана словно отрезвили эти слова, он мотнул головой и подался вперед. — Я не забуду. И не позволю вам забыть! — прошептал он в самые губы Матиса, а потом коснулся их поцелуем, что оказался слаще всех, что когда-либо у него бывали.