В лабиринтах памяти

      Антуану не спалось, уже который час он ворочался в постели без сна, лишь иногда падая в тяжелую, не приносящую сил дрему. За окном завывал ветер, где-то в закоулках коридора скулил сквозняк, словно потерянный пес, стучало что-то на улице, наверное, неплотно кем-то закрытый ставень, ветки царапали о стены дома, словно какое-то чудовище хотело пробраться внутрь. Дождь колотил по металлической крыше, карнизам, отбивая тревожный ритм, будто бы предупреждая о чем-то.       Устав мучиться, Антуан сел на постели, на ощупь нашел на столе спички, чиркнул, зажег свечу. Пламя запрыгало, по стенам побежали кривые тени, похожие на монстров, о которых рассказывала маленькому Антуану Марта, Антуан налил себе теплой воды из графина, выпил, несколько капель упали на грудь в вырез рубахи, мурашки побежали по влажному от пота телу, в комнате было жарко, несмотря даже на то, что печи еще не начинали топить в полную силу. Антуан потер виски. Почему так тревожно? Дождь и ветер тому виной? Или что-то еще?..       Он не успел додумать свою мысль, как дробный стук в дверь разорвал тишину, и чей-то голос, что звал его по имени, послышался из-за нее:       — Антуан! Ты спишь?..       Он вскочил с постели, метнулся к двери, распахнул ее: Матис в одной ночной рубашке, босой, с растрепанными волосами, падающими на лицо и плечи, переминался беспокойно с ноги на ногу. Его всего трясло то ли от холода, то ли от страха, он сунул руки под мышки, сгорбился весь.       — Матис! — Антуан прихватил его за плечи, потянул за собой в комнату. — Почему ты босой? И почему ты здесь? Садись! — он торопливо довел мужчину до постели, усадил его на кровать, принялся укутывать одеялом. — Весь ледяной! Что стряслось?       Ночные кошмары почти оставили Матиса, и он спокойно засыпал после того, как Антуан посидит с ним вечером, и даже без сонных порошков, но все же не до конца он избавился от дурных снов. Что могло привидеться ему? Или он проснулся, и темнота напугала его, так сильно, что он пересек почти всю клинику до корпуса персонала в поисках защиты и покоя? Матис никогда раньше еще не приходил к Антуану ночью, хотя они и стали очень близки за это лето, сладкое для них обоих, пусть в нем и были капли горечи от болезни Матиса.       — Я… — Матис перехватил его руки, сбрасывая с себя одеяло, подался вперед. Глаза его блестели лихорадочным возбуждением, он сглатывал тяжело, шаря взглядом по лицу Антуана, стискивая его пальцы. — Мне надо тебе сказать очень важное!       — Важное? Сейчас? — Антуан был удивлен и встревожен не на шутку. Что такого важного могло случиться ночью, что не могло подождать до утра.       — Да! — Матис сглотнул снова и заговорил торопливо, горячо, обжигая дыханием, несмотря на то, что руки его были ледяными: — Именно сейчас, я не могу ждать, мне надо было тебе сказать, тебе только. Антуан, милый, я… Я начал вспоминать! Прошлое…       Комната закружилась у Антуана перед глазами. Он охнул, упал бы, но вовремя подвернулся стоящий рядом стул, Антуан рухнул на него, все еще не забирая рук у Матиса.       — Ты серьезно? — не верилось. Не верилось, что это случилось, что это происходит сейчас. Столько попыток вернуть его память, и вот!       — Да! — Матис почти крикнул это, осекся, Антуан погладил его по щеке осторожно: «тише-тише». Все же натянул на его плечи одеяло, укутал, Матис все еще весь дрожал. — Да, я серьезно. Я вспомнил кое-что. Такое яркое, такое реальное. И я вспоминаю даже теперь, сейчас, какие-то моменты, образы. Словно с моей памяти спадает пелена, словно, знаешь, когда возвращаешься в дом, и прислуга снимает с мебели чехлы, и ты смотришь и вот встречаешь старое дедушкино кресло или мамино пианино. А вот тут портрет, он еще покрыт тканью, но ты уже вспомнил, что это портрет отца и… Антуан, — Матис сжался весь, закрыл лицо руками, всхлипнул, — мне страшно, мне жутко. Я не знаю, что я вспомню дальше, я боюсь… А вдруг там будет что-то плохое!       — Матис, — Антуан обнял его, пересаживаясь со стула к нему на постель, прижал к себе, поцеловал в висок. — Милый… Все будет хорошо! Слышишь? Я с тобой, я рядом. Я не дам тебя в обиду никому, даже твоим страхам и воспоминаниям. Давай я согрею тебе чаю, ты весь дрожишь!       — Не… не оставляй меня, — Матис вцепился в его руки. Губы его дрожали, в глазах стояли слезы. — Пожалуйста!       — Я не оставлю тебя. Только сделаю тебе чай, — Антуан вновь коснулся губами его виска, щеки. — Тебя надо согреть и успокоить.       — Л-ладно, — Матис всхлипнул, Антуан осторожно коснулся губами его лба — ледяной:       — Я быстро вернусь! — он осторожно погладил Матиса по плечам, укутал его плотнее в одеяло и торопливо вышел из комнаты, набросив на плечи халат. Конечно, расхаживать в таком виде не стоило, но едва ли он повстречает кого-то в коридорах клиники поздно ночью: кроме самого Антуана, больных, истопника и Марии более в больнице сегодня никто не ночевал, а они все уже видели десятый сон.       Кухня была ожидаемо пуста: кухарка уходила на ночь домой в деревню, но Антуан часто помогал женщине с готовкой и уборкой, потому для него не составило особого труда найти и зажечь свечу, а потом затопить маленькую плитку и поставить чайник. Травяные сборы в клинике всегда были в достатке, не всем больным были положены порошки и капли, а кому-то и вовсе помогали лишь отвары, потому Антуан щедро насыпал цветков и трав в пузатый заварочный чайничек, присел к столу в ожидании, пока закипит вода, потер виски.       В голове не укладывалось то, что сказал ему Матис: неужели память на самом деле вернулась или хотя бы начала возвращаться к нему? Он сказал, что вспомнил некоторые моменты, редкие образы, но даже если более этого не выйдет из мрака его памяти, это все равно прорыв! Как, наверное, обрадуются профессор Руже и доктор Денье, что им удалось добиться результатов в лечении, жаль, невозможно прямо сейчас рассказать им об этом: они оба были в городе и обещали вернуться лишь завтра к обеду. А может, следовало послать за ними? Но кого? Истопника? А на чем он доберется до города? Пешком это займет у него несколько часов, экипажа же в клинике не имеется, а из деревни едва ли кто захочет дать ему своего коня. Впрочем, недавно пробило уже четыре, пока кто-нибудь доберется до города, найдет там Руже или Денье, и они вернутся, как раз и наступит время обеда.       Чайник зафыркал паром, Антуан поднялся, надо сначала решить более насущные проблемы: обогреть и успокоить Матиса, о прочем они подумают позже.       — Вот, я заварил тебе травы, — Антуан вернулся в комнаты и нашел Матиса в той же позе. Закутанный в одеяло, встрепанный, нахохлившийся, он напоминал маленького беззащитного птенца, Антуан присел к нему на постель, налил в кружку чая. — Держи. Пей. Он уже немного остыл, но все же осторожнее, не ошпарься…       Матис вздрогнул, словно не ожидал никого услышать и увидеть, вскинул взгляд на Антуана: глаза, веки, нос и щеки покраснели и опухли, это заметно было даже при свете свечи, но он все же робко улыбнулся:       — Спасибо, — принял чашку, сделал осторожный глоток. — Вкусно, — прошептал тихо.       — Это ромашка, она успокаивает, и еще кое-какие травы, чтобы ты не заболел, все же ты так промерз. Пей, согревайся, — Антуан вновь приобнял его за плечи. Матиса уже не трясло так, как до того, но все же волна дрожи иногда проходила по его телу.       Он допил до конца, молча, иногда лишь глядя на Антуана внимательным взглядом и вновь опуская его себе на колени, отставил чашку:       — Спасибо, мне стало намного лучше, — и правда румянец уже не был таким лихорадочным, да и дергать его перестало, и дыхание тоже стало спокойнее.       — Теперь тебе нужно лечь, — Антуан мягко надавил на его плечи, чтобы уложить в постель. После успокаивающих трав лучше всего — поспать, а уж утром, со свежей головой, они будут решать, что им делать далее. — И попробовать уснуть.       Матис покачал головой, но все же покорно подвинулся на постели к стене, опустился на подушки:       — Я лягу. Но спать не буду, я хочу рассказать тебе все. Пока это лишь обрывки, но их так много, они сменяют друг друга, ускользают, боюсь, что если я не поделюсь с кем-нибудь, с тобой, то они исчезнут снова. А я не хочу…       — Хорошо, — Антуан дождался, пока Матис уляжется, вновь укрыл его одеялом, подоткнул краешек под ноги. Сам прилег рядом, на самый край постели поверх, вытянулся в струну. Постель была слишком узкой для двоих мужчин, но они все же поместились рядом, лицом к лицу. Антуан осторожно погладил кончиками пальцев по щеке Матиса. — Расскажи, что вспомнил.       — Это непросто, — Матис облизал губы, прикрыл глаза. — Это ведь всего лишь обломки целого, отдельные картинки, пока у меня не выходит собрать их воедино.       — Пусть так, — Антуан заправил шелковую прядь волос за ухо Матиса, — расскажи, как можешь.       — Ладно, я… — Матис повел плечом, заговорил глухо. — Все началось еще сегодня вечером, в гостиной…       В общей гостиной собирались вечерами те больные, что осознавали реальность, и некоторый персонал, чтобы провести время за разговорами, чтением книг или газет. Сегодня как раз Антуан читал им светские новости, пока мадам Ситэ, отправленная родней в клинику доживать свой старческий век, вязала носок, Лизелотта, девушка с очень слабыми нервами, вышивала лентами, а Матис… Матис просто слушал его, иногда бросая едкие, но позволительные при дамах реплики, отчего Лизелотта заливалась хрустальным смехом, а мадам Ситэ неодобрительно поджимала губы. Антуан читал им про осенний благотворительный бал, который прошел недавно в городской ратуше, статья была подробная, до мелочей были описаны высокие гости и их наряды, кушанья, что подавались за ужином, танцы, что были на бале. Антуан читал и представлял себе всю роскошь этого действа, он никогда воочию не видел подобного торжества, хотя и хотел бы на нем побывать хотя бы разок, но увы, носителю пусть и аристократической фамилии, но не имеющему состояния никогда не попасть в высшее общество. Разве что он добьется успеха на медицинском поприще, и как профессор Руже сможет войти в высокие круга. Впрочем, это было детское, глупое желание — побывать на подобном бале, и Антуан лишь посмеивался ему и шуточкам Матиса.       — Ты говорил про бал. Так подробно, и перед глазами моими рождались картины его, реалистичные, четкие, такие живые и настоящие, будто я и сам был на этом празднике. Я подумал было, что это просто мое богатое воображение и цветастый язык автора статьи, но после того, как мы разошлись по комнатам, я продолжал думать о нем, и видения в моем сознании рождались уже иные. Я видел ратушу не только в свете свечей, но и при свете солнца, хотя я же никогда там не был, может, это всего лишь фантазия. Но после я увидел ее не осенью, а зимой, снег шел, огромное серое здание ратуши светилось яркими огнями, играла музыка. Я ехал в экипаже, я помню, как его потряхивало на булыжниках мостовой. Скажи, у ратуши булыжная мостовая? — он посмотрел на Антуана, и Антуан кивнул: мостовая была булыжная, впрочем, это ничего не значило: почти весь центр был мощеный, это на окраинах дороги были просто утоптаны копытами и ногами. — Вот видишь, я вспомнил, хотя это ничего не доказывает. После экипаж остановился, я вышел. Я был маленьким, ребенком, и я стоял, глядя на эту ратушу, огромную, нависающую надо мною и площадью, и мне было и жутко, и весело. Я чувствовал это также явно, как чувствую сейчас твое дыхание, — Матис перевел дух, облизал губы.       — И что было потом? — Антуан и верил, и не верил. Хотя пока было нечего принимать на веру или опровергать вовсе.       — Потом я вспомнил, как меня взяли за руку. Рука этого человека была ласковая, мягкая. И родная. Возможно, это был кто-то близкий мне. Отец? Или воспитатель? Я не знаю. И фигура этого человека расплывается, я не могу ухватить ее или черт лица, помню лишь черный плащ, колкий и пахнущий почему-то чем-то вроде… ладана? Мы вошли в зал, и там были сотни свечей и множество людей, взрослых, но больше детей. Они были все нарядно одеты, я тоже, человек, с которым я пришел, помог мне снять мой плащ, и я остался в костюме. Он был из синего бархата: кюлоты и курточка, и белоснежные чулки и рубашка. Мне так нравились эти чулки, но больше — ботинки с золотыми пряжками, что искрились на свету, и я не смотрел на людей почти, потому никого не вспомнил, но вот пряжки эти помню ярко-ярко. А еще — мороженое. Сливочное мороженое, оно таяло на языке, холодило небо, — Матис облизнулся, и Антуан не смог сдержать улыбки. — И еще елка, огромная наряженная елка, она подпирала потолок, сотни свечей и игрушек были на ней!       — В ратуше каждый год проводят праздник для детей перед сменой года, — Антуану всего один раз удалось побывать на нем, когда еще был жив отец, тогда он получил крест за особые заслуги, и в качестве поощрения — визит в ратушу на детский праздник с сыном. И Матис все помнил верно: там ставили огромную елку и подавали мороженое. Только в тот год или всегда? Впрочем, едва ли это имеет значения.       — Наверное, это и был такой праздник, — Матис повел плечом, — потому как мои мысли с него перескочили на иное: я увидел другую елку, поменьше, но тоже роскошно наряженную. И себя. Я в одной рубашке, бегу по лестнице вниз, мне холодно, я босой, но я не обращаю на это внимания, потому что… Я знаю, что под елкой меня ждут подарки. И вот я подбегаю к ней, ветви колют меня, но я и их не замечаю, залезаю под нее, чтобы найти сверток со своим именем. Вот он! Но я не вижу, я… На нем что-то написано, но я… — Матис закрыл глаза, втянул воздух сквозь зубы, его снова начало трясти, и Антуан обнял его вместе с одеялом, прижал к себе:       — Тише-тише, не мучь себя, не…       — Нет, я… Я попытаюсь, я хочу. Этот сверток. Он зеленый. Я вижу его. И бант, он серебряный. И мое имя… Там мое имя! Эт… — Матис замер, даже дышать перестал. Антуан замер тоже, перепуганный, сердце его билось как бешеное:       — Матис! — он оторвал парня от себя, встряхнул легонько. — Милый…       — Я вижу, что там написано, — Матис распахнул глаза и встретился взглядом с Антуаном, в его взгляде читался испуг и что-то совсем новое, чего Антуан ранее не видел:       — Родной…       — Этьен. Там написано Этьен. Это мое имя. Я вспомнил. Теперь я вспомнил все!

***

      — Значит, вы утверждаете, что память вернулась к вам, — Денье прошел по кабинету, зачем-то переложил бумаги с одного края стола на другой, посмотрел на Матиса, нет, Этьена, теперь его следовало называть именно так, он сидел рядом с Антуаном на узком, твердом диванчике, Антуан держал его руку в своей и иногда поглаживал пальцы, это было против всех правил, но он просто не мог отправить Этьена одного на такой разговор, пусть даже к доктору Денье. Альберт оперся на стол, становясь напротив Антуана и Этьена, сложил руки на груди. — И вы утверждаете, что вы не просто вспомнили свою прошлую жизнь, но что ваше имя Этьен де Жаньи. Что ж, ваша светлость, я не могу называть вас так, просто не поворачивается язык, надеюсь, вы простите мне эту вольность, все же обстоятельства, даже если вы действительно тот, кем себя называется, и обладаете графским титулом, но… — он помедлил, видимо, подбирая слова, и Этьен перебил его осторожно, тихим голосом, глядя на свои руки, лежащие на коленях, на руку Антуана, касающуюся сейчас предплечья:       — Я действительно Этьен де Жаньи. Но вы можете называть меня как угодно: просто по имени или даже по тому прозвищу, что дали мне — Матис, это не играет никакой роли. Сейчас — никакой.       — Как скажете, — Альберт оторвался от стола, снова прошелся по кабинету. — Что ж, не могу сказать, что верю вам безоговорочно, все же я всегда опираюсь лишь на факты, пусть область моей работы — эфемерные понятия, но рациональное зерно во всем этом, пожалуй, есть. Все, что вы рассказали мне сегодня…       Разговор их шел уже второй час, несколько раз Антуан выходил в кухню, чтобы подогреть и принести Этьену и Денье чаю, доктор исписал несколько тетрадей, фиксируя все, что сказал ему Этьен, и за это время он поведал гораздо больше, чем ночью — Антуану: не только про бал или елку в доме, но и про отца, что умер не так давно, чуть более года назад, про родовое гнездо, про то, как он сам учился в частном пансионе, а после — в университете, но не закончил его, бросив обучение после третьего курса, про детство, юность и более поздние годы, не такие уж и далекие.       — Оно ничего не доказывает, конечно, но все же вы поведали множество фактов, которые вы едва ли могли так просто откуда-то узнать: про рояль вашей матушки, к примеру, или про тот потайной ящик в столе в кабинете вашего отца. Жаль только, что я не могу никак проверить или опровергнуть сказанное вами, не могу же я вломиться в ваш дом, чтобы проверить стол. Впрочем, как я уже сказал, во всем этом есть рациональное зерно. И я догадывался, что вы непростой человек, с самых первых дней, что вы провели в этой клинике. Ваша манера держаться, говорить, вести себя за столом и не только, ваш стиль изложения мыслей, ваши знания, что вы показывали в наших беседах, ваш почерк, ваш внешний вид даже, пусть вы прибыли к нам в казенной одежде и обличии чуть лучше бродяги, показывают, что вы не из низов. Но де Жаньи ли вы? Или просто взяли его имя?       Этьен пожал плечами, поднимая взгляд на врача, потом посмотрел на Антуана, молча сидящего рядом:       — Доктор, я рассказал вам все, что помню, все, что я увидел, когда пелена спала с меня. Правда ли это? Я не могу утверждать этого, как вы говорите, потому что у меня тоже нет фактов на руках. Но я знаю точно, что я не обманываю вас, по крайней мере, осознанно. Если я на самом деле не Этьен де Жаньи, а простой бродяга, я хочу, чтобы вы знали, я не имею ни малейшего намерения обмануть вас. Если обман случится, то только болезнь моя будет ему причиной.       — Этьен… — Альберт подошел к ним, присел рядом с Этьеном с другой стороны, легко коснулся его плеча, но тут же убрал руку, наверное, заметил едва ли слишком миролюбивый взгляд Антуана, которого злило неверие врача. Он сам поверил Этьену сразу же, в ту же секунду! — Я не упрекаю вас в обмане и не пытаюсь в нем уличить, мне, как врачу, известны очень хорошо свойства нашего разума обманывать даже себя, и я не буду злиться на вас, даже если все сказанное вами окажется лишь плодами воображения. Но мне нужны факты, как я уже сказал, и мне, и профессору Руже. Постарайтесь их вспомнить. Такие факты, которые будут неоспоримо доказывать, что вы Этьен де Жаньи, и которые мы сможем проверить. Хорошо?..       — Но ведь, — Антуан не хотел их прерывать и в ходе беседы, длившейся эти несколько часов, едва ли произнес несколько реплик, но сейчас он не собирался молчать, — можно же просто найти тех, кто в состоянии подтвердить личность Этьена. Его родня, его университетские приятели. Да кто угодно, кто знавал его ранее! Просто спросить у них. Этьен… — он перевел взгляд на мужчину, Этьен пожал плечами.       — Безусловно, можно, — Альберт встал с диванчика, вновь прошествовал к столу. Захлопнул исписанную почти целиком тетрадь, на губах его заиграла кривая ухмылка. — Мы можем прямо сейчас отправиться в город на поиски родственников Этьена. У вас же остались родственники, вы говорили, что отец ваш умер. А матушка? Братья или сестры.       Этьен повел плечом, сглотнул:       — Матушка моя умерла еще раньше, мне не было и года, когда чахотка унесла ее. Кроме нее и отца у меня не было близкой родни, я последний в роду де Жаньи. Но есть один человек, я уверен, он смог бы подтвердить мою личность, мой отец — его двоюродный брат, а он — мой двоюродный дядя. Правда, из-за каких-то семейных дел отец был с ним в плохих отношениях, да и дядя был в долгом отъезде, за морем, у него там было какое-то дело, правда, насколько я знаю, он изрядно прогорел, вернулся как раз пару лет назад, мы с ним не виделись с тех пор, да, даже на похоронах отца его не было, но все же он не может не помнить меня.       — И как его имя? — Альберт вновь взял перо в руки. Покрутил его над чернильницей, снимая каплю с кончика, чтобы не поставить кляксы.       — Виконт Шисо, Марсель Шисо. Я могу ошибаться, я уже говорил Антуану, но мне показалось, что я видел его здесь, в клинике, — Этьен посмотрел на Антуана, после — на Альберта. Доктор сделал пометку в тетради, вернул перо в чернильницу и лишь потом медленно кивнул:       — Это возможно. Он один из тех, кто занимается поддержкой нашей клиники, конечно, его пожертвования нельзя назвать уж очень щедрыми, но все же раз в несколько месяцев он перечисляет на счет больницы некоторые суммы. А еще привозит профессору из-за границы порой уникальные книги или статьи, не так давно он заезжал, и весной, кажется, тоже…       — Вот! — Антуан вновь подал голос, поворачиваясь к Этьену и сжимая его руку. — Твой дядя может подтвердить твою личность. Или твои домашние. Прислуга пусть!       — Демон, остыньте, — Альберт взглянул неодобрительно, сверху вниз и сведя грустно брови, и Антуан от этого жеста старшего товарища, что часто употреблял рядом со своими студентами профессор Руже, почувствовал себя несмышленышем и моментально замолчал. — То, что вы говорите, могло бы иметь смысл, если бы не парочка «но». Думаю, ваш друг… — он впервые сказал это слово «друг», но посмотрел так многозначительно, что Антуан сразу понял, что он имел в виду не только основное понятие этого слова, и почувствовал, что отчаянно краснеет, — догадался, о чем я. Этьен?..       — Не очень-то, доктор, если быть честным, — Этьен покачал головой. — Но если вы считаете, что во всем этом есть «но», я не буду с вами спорить, все же я еще не поправился и полагаюсь на вашу и профессора волю.       — Что ж, если вы оба не понимаете, то я объясню, — Альберт вновь подошел к ним, встал рядом напротив, пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть в его нахмуренное и строгое лицо. — Вы мало помните о себе, Этьен. Вы вспомнили далекое прошлое, но вы не вспомнили — не смогли или не захотели вспомнить — прошлое недавнее. И я бы не стал напоминать о нем, пока не убедился бы, что вы окончательно поправились, а ваше эмоциональное состояние стабильно, и что никакое потрясение вновь не повредит ваш разум. Но все же скажу, чтобы вы и Демон не натворили каких-нибудь глупостей, не оценив всю серьезность ситуации и все обстоятельства.       — Я все еще не очень понимаю, к чему вы клоните, но я хочу вас уверить, что не буду предпринимать ничего без вашего ведома и разрешения, — Этьен перебил его, но тут же извинился, принялся комкать, как всегда делал, когда нервничал, подол жилета. Антуан нашел и осторожно сжал его руки: я тут, с тобой.       — Так вот, Этьен, сейчас вы почти поправились, и все ваши травмы давно забылись, а шрамы — затянулись, но я-то помню вашу карту, что передали с вами из городской больницы. Кроме потери памяти у вас был сильный перелом ноги, перелом нескольких ребер, сильное сотрясение мозга, которое, скорее всего, и вызвало вашу болезнь. Вы были в синяках и ранах, на вас фактически не было живого места, вас избили, как повар, когда делает бифштекс! А еще глубокая рана на спине, я не знаю, знаете ли вы о ней, когда вы попали к нам, она уже зажила, но вас били ножом, Этьен. Между лопаток. И ваше счастье, что тому, кто напал на вас, попался очень тупой нож, что просто взрезал вашу кожу и плоть, но не задел ни легких, ни сердца. Несколько сантиметров, как описано в вашей карте, вправо, и… Мы бы не разговаривали с вами сейчас.       Он замолчал, перевел взгляд за окно. Этьен задрожал, и Антуан притянул его к себе за плечи:       — Доктор?.. — к чему он все это? Это было, да, и слава богам и врачам, что они поставили Этьена на ноги, но к чему это вспоминать сейчас? Антуан никак не мог взять в толк.       — Все еще не понимаете, Демон? — Альберт обращался теперь к нему, глядя прямо в глаза. От этого взгляда Антуана самого тряхануло, а ладони похолодели, ощущение надвигающегося удара не отпускало. — Вы глупы ужасно, не знаю, зачем профессор взял вас в ученики, вы совсем не умеете строить логические цепочки. На его светлость, графа де Жаньи, — говорил сейчас Альберт без издевки, — напали ночью на безлюдной улице. Напали вероломно, со спины. Едва ли хотели ограбить, тогда бы просто пригрозили оружием, отобрали бы кошелек и отпустили бы с миром, вероятнее, что его намеревались убить! Почему-то дело не довели до конца, возможно, преступников спугнул кто-то, но едва ли мы узнаем об этом когда-то. Но это не самое главное, меня волнует другое: месяц граф де Жаньи лежал в городской больнице вместе с бродягами, нищими, как безродный, и еще почти год он провел тут, у нас в клинике, и никто, ни единая живая душа не навестила его. Почему?..       — Не знали, что это я?.. — неуверенно предположил Этьен, глядя на Альберта. — У меня нет ответа на этот вопрос, доктор.       — Пусть не знали, — Альберт дернул плечом, присаживаясь на подлокотник диванчика, — при вас, как было написано в вашей карте, не было документов, да и одежда на вас была небогатая, да и той — только рубаха и штаны, грязные и порванные, а сами вы не помнили себя и не могли указать, с кем связаться. Но если ваши близкие и не знали, что это вы, то почему все равно не искали вас? Пусть не ваши товарищи по учебе или досугу, но домашние: прислуга, управляющий. Ваш дядя, наконец, вы сказали, что он уже несколько лет как живет в одном с вами городе, вы не общаетесь, но все же вы исчезаете внезапно, не возвращаетесь домой день, два, месяц, и вас не ищут? Не обходят больницы, не обращаются к жандармам, ничего не предпринимают, словно вы для них ничего не значите. Словно они не хотели вас искать и не хотели, чтобы вы вернулись домой!       — Да как вы смеете! — таких слов Антуан вынести не мог. Чтобы Этьен ни для кого ничего не значил? Да это глупость! Это просто стечение обстоятельств, дурацкое и… — Его наверняка искали, просто не нашли. И его ждут дома и…       — Антуан, — Этьен сам коснулся его руки, чуть сжал ледяными пальцами, — перестань. Доктор… Возможно, доктор прав. Возможно, он ошибается. Я не знаю. Узнать точно мы сможем, только если проверим.       — Вот этим я и займусь, — Альберт вновь отошел к столу, присел за него, достал лист чистой бумаги. — Проверкой фактов! Без вашего участия, чтобы вы не натворили бед. А вы пока займитесь вот чем: Демон — своими прямыми обязанностями, к исполнению которых вы относитесь с прохладцей сегодня, но я прощу вам ваше небрежение, если вы сейчас же отправитесь помогать Марии. А вы, Этьен, ваша светлость, займитесь воспоминаниями. Запишите все, что вспомнили и вспомните. Ладно?..       Антуан кивнул, Этьен, помедлив, тоже, поднялся с диванчика:       — Хорошо, доктор.       — Тогда вы можете идти, — он сделал нетерпеливый жест, уже принимаясь что-то торопливо писать, и Антуан с Этьеном поспешили покинуть кабинет.

***

      — Ты же не думаешь, что это все имеет значение? — Антуан притормозил в коридоре, едва за ними закрылась дверь кабинета Денье. — Что он сказал, почему тебя не искали: что тебя хотели убить и… Что твои близкие не хотели, чтобы ты вернулся, и что… — слова не шли на язык, Антуан сглотнул.       Этьен остановился тоже, подошел к окну, ведущему в сад, оперся руками на подоконник, плечи его скорбно опустились, Антуан подошел к нему, осторожно коснулся плеча.       — Я не знаю, — Этьен выдохнул рвано, провел кончиками пальцев по стеклу, отчего оно издало неприятный скрип. — Я не помню той ночи совсем. И тех, что предшествовали ей, и последующих дней в больнице. Возможно, я вспомню потом, а пока это лишь очередной белый лист, на котором я не могу прочесть ни строчки. Я буду надеяться, что доктор Денье сможет что-то выяснить, не злись на него за его слова, Антуан: он желает мне добра, я вижу, пусть он недоверчив и резок.       Антуан кивнул, двинулся вперед, желая прижаться лбом к плечу Этьена, но Этьен не только не подался к нему, но еще больше отстранился, и Антуан не сделал этого, лишь вдохнул глубоко его запах: от мужчины почему-то, даже зимой и сейчас, осенью, пахло какими-то горькими цветами.       — Хорошо, — выдохнул он, стискивая зубы и убирая и руку. Он постарается не злиться на Денье. А еще — на себя, что он умудрился влюбиться в графа, на которого ему и смотреть не следовало, не то чтобы рассчитывать на большее. И если у него и безродного Матиса еще мог быть какой-то шанс, то у него и графа де Жаньи — ни малейшего! А значит, рано или поздно Антуану придется забыть об Этьене. Эта мысль сковала сердце такой болью, что он застонал, а потом, не сказав Этьену ни словечка, почти бегом направился по коридору прочь. Этьен не попытался остановить его, ни окликнул, Антуан обернулся на повороте — Этьен все еще стоял у окна и смотрел на улицу.

***

      Мысль, родившаяся после разговора с Альбертом, который неоднократно повторил в отношении Этьена слово «граф», так и не отпускала Антуана весь оставшийся день. Граф. Этьен — граф. И раз это так, а у Антуана в этом не было ни малейших сомнений, то ему не следовало более общаться с больным, кроме как с обычным пациентом. Стоило забыть об их вечерних разговорах допоздна, следовало забыть, как Этьен позволял ласкать себя: руки, щеки, шею, следовало забыть о том, как целовал он — жадно, страстно, отчего Антуан потом проводил ночи без сна. Следовало забыть о мечтах, что возможно когда-нибудь позже, когда Этьен окончательно поправится, что они смогут стать еще ближе, что они смогут быть вместе. Обо всем этом нельзя было даже думать! Потому что не только графский титул был тому причиной, но и то, как отреагировал Этьен на ласку Антуана там, в коридоре. Хотелось бы предположить, что он просто был так погружен в свои мысли, что не обратил внимания на проявление чувств Антуана, но факты, которые так любил доктор Денье, говорили об ином: Этьен сам поставил между ними границу.       — Как же мне теперь?.. — глухо спросил сам у себя Антуан, проходя по коридору мимо двери Этьена. Больные уже разошлись по комнатам, Антуан совершал последний обход, обычно он всегда после заходил к Этьену, но сегодня… Нет, он не пойдет. И завтра — нет. Он будет поддерживать больного, как персонал, как подобает, без особых проявлений чувств, лучше ему уже сейчас разорвать эту тоненькую нить, что пролегла между ним и Этьеном, чем думать, что она сможет окрепнуть! — Почему все так?.. — он остановился у дверей мадам Ситэ, пригладил непокорные кудри, падающие на лицо. Что бы там ни происходило в его жизни, он должен выглядеть и вести себя профессионально. А о чувствах, о, он подумает о них потом, когда останется один, тогда можно будет дать волю и слезам, что в очередной раз счастье обошло его…       — Антуан! — он шел уже в свои комнаты, как голос позади заставил его остановиться, голос Этьена. Он обернулся: Этьен стоял в начале коридора, еще одетый, комкал подол жилета. Лента с волос была снята, и встрепанные, словно Этьен последние полчаса не вынимал из них пальцев, волосы падали на плечи. Антуану так нравилось гладить их вечерами, когда он укладывал Этьена, нет, тогда еще Матиса, спать. Более этого не будет!       — Ваша светлость, — перекрикиваться через коридор было глупо, да и прочие больные уже могли спать, заставлять графа подходить к себе — против правил, и Антуан сам пересек коридор, остановился напротив Этьена. — Вы что-то хотели? Вам что-то нужно?       Этьен сглотнул — дернулся острый кадык, встряхнул волосами:       — Я… — его голос был тих и глух, а взгляд с лица Антуана опустился на пол. — Я ждал вас, слышал ваши шаги, но вы прошли мимо. Вы… Ты… не зайдешь ко мне сегодня? Я не вправе просить, но мне хотелось бы, чтобы ты… вы зашли, — он вскинул взгляд на Антуана, в глазах его стояли обида, непонимание. Внутри что-то заныло, Антуан взял Этьена за руку, потянул в комнату за собой:       — Идем… — пусть он пожалеет об этом потом, но раз Этьен нуждается в нем, то он не сможет его оставить. Это его врачебный долг, что бы там он ни думал.       Пройдя в комнату, Антуан отпустил руку Этьена, присел на стул. Последнее время он садился к Этьену на постель, а то и ложился рядом с ним, обнимал мужчину, гладил его волосы, целовал, держа в объятиях, пока он не засыпал.       — Почему?.. — Этьен сел на край постели, потом снова вскочил, подошел к Антуану. — Что я сделал не так? Что я сказал? Почему ты?..       Антуан замялся. Как высказать все, что он крутил сегодня в голове, чтобы не обидеть еще больше человека, которого он любит? Как объяснить то, чего Этьен не понимает или чему не придает значения теперь, но что будет важно для него после, когда он вернет себе свое имя и свою жизнь, в которой уже не будет места никчемному санитару, даже не врачу еще!       — Антуан, скажи, прошу! — Этьен почти рухнул на колени перед ним, схватил за руки. — Я мучаюсь и так, из-за всего этого, из-за того, что вспомнил, что раздирает меня изнутри далее, из-за слов доктора Денье, его предположений, которые могут оказаться верными, но более я мучаюсь от того, как ты переменился. Что с тобой? Скажи, прошу! Мне нужен друг, мне нужен тот, кто поддержит меня. Мне нужен ты!       — Граф! — Антуан подхватил его под мышки, не давая упасть совсем, поднялся, поднимая и Этьена, подвел его к постели. — Прошу, сядьте. Вы встревожены, все это так сложно к пониманию, к осознанию, да и будущее ваше пока туманно, и я понимаю ваше состояние, и если вам нужна моя рука, моя поддержка, то я тут, я рядом. Я помогу вам по мере сил, но…       — Но?.. — Этьен с силой сжал его предплечья. — Вчера ночью и даже сегодня днем ты обнимал меня, целовал и ласкал, называл «милым» и обещал не оставлять, и счастливее меня не было человека на свете, хотя страхи уже владели мной, но я знал, что ты поможешь мне их преодолеть, что будешь рядом, а теперь ты холоден и строг со мной, говоришь мне «вы», называешь графом и проходишь мимо моих дверей. Ты не любишь меня больше? Что переменилось, Антуан?       — То, что вы — граф?.. — Антуан выдохнул рвано, опуская взгляд, сил смотреть в глаза Этьена, полные боли, не было никаких. — И мы не можем быть более вместе, потому как я всего лишь внук обедневшего дворянина, не имею ни средств, ни титула, ничего, а вы — представитель древнего, богатого рода, вы человек небывалых высот. И когда вы вернетесь в свой мир, я не то что не буду нужен вам, я просто не смогу даже приблизиться к вам! А я… — он сделал паузу, не зная, стоит ли говорить это, — а я слишком люблю вас, чтобы отказаться от вас. И лучше я переживу эту боль сейчас, чем позже, когда она станет еще нестерпимее.       — Этого я и боялся, — Этьен коснулся рукой его щеки, погладил скулу большим пальцем, Антуан замер, дико забилось сердце от этой ласки, закружилась голова. — Сегодня я думал о разном, вспоминал свою жизнь. Некоторые моменты еще таятся во мраке, но я вспомнил многое. И тем, что я вспомнил, я не горжусь, если захочешь, я расскажу тебе позже, но я могу сказать тебе, что и до, и особенно — после смерти отца мое поведение было ужасающим! Мои поступки, мысли… И я, вспоминая это, чувствовал отвращение к себе: как я мог быть таким, как я мог вести себя так? С друзьями, семьей, женщинами и мужчинами. Любви не было в моей жизни места, как и доброте, нежности, привязанности и прочим положительным качествам. А потом случилось это, и в моей жизни появился ты, и все переменилось. Понимаешь: ты изменил меня! Твоя забота, твоя ласка, твое участие. Ты очистил мою больную душу, ты показал, какой она должна быть, какой ее задумал всевышний, я почти уничтожил ее, но ты не дал ей пропасть. Раньше я проводил время в праздности, пьянстве и разврате, но теперь я думаю об этом с ужасом. Я полюбил труд благодаря тебе, бок о бок с тобой мы перемыли столько больничных коридоров, что это мое любимое занятие теперь. Раньше я не думал о том, чтобы становиться лучше, но ты рассказывал мне свои истории, я записывал их и вот думаю, не попробовать ли мне написать книгу, основанную на них? Конечно, вместе с тобой! Я бы хотел закончить образование, заняться чем-то полезным, помогать, как помогаю здесь, пусть это мелочи, что мне позволено творить тут, например, переписывать книги для профессора или полоть сорняки в клумбах мадемуазель Руже, но я так рад этим мелочам. Можно было бы подумать, что все это только из-за моей болезни, что я не помнил себя, а теперь память моя вернулась, но нет! Раньше я любил только хмельной угар, а теперь единственный хмель, что мне нужен — это ты. Ты и только ты! И мне не нужна моя жизнь, мои богатства де Жаньи, мне не нужны мои прежние друзья, балы, праздники. Я хочу быть тут, с тобой! Когда я услышал, что ты идешь по коридору мимо моих комнат, даже не останавливаясь, я подумал побежать к Денье и сказать ему, что я все это выдумал, что на самом деле я не не помню ничего, что я просто лгун. Лишь бы все вернулось на круги своя, лишь бы ты вернулся ко мне!       — Этьен… — Антуан все же нашел в себе силы посмотреть в его глаза: там опять стояли слезы. Он так часто плачет, ах, как бы Антуану хотелось бы собрать все его слезы губами, и чтобы более никогда не видеть их, а если бы они и были, то только от счастья. — Милый… — слова его перевернули все внутри вновь. И вся решимость Антуана более с ним не иметь отношений, кроме дозволенных, растаяла как дым. — Ты мне так дорог, счастье мое! Я не могу представить свою жизнь без тебя, без твоих глаз, твоего голоса, твоих рук, я не хочу расставаться с тобой, но ты же прекрасно понимаешь, что…       — Да, я понимаю! — Этьен тряхнул волосами, выпрямляя спину, стиснул зубы, скулы его очертились резко. — Я понимаю твои страхи, твои мысли, я понимаю, о чем ты думаешь, что едва я вернусь в общество, прежняя жизнь захватит меня, и я забуду про тебя, а если не забуду, то просто не позволю себе более видеть тебя, потому что наше положение изменится. Но это не так: я не забуду тебя! Помнишь, я сказал тебе весной, что помню твой запах, твой голос, что узнаю твои шаги, шаги кого-то очень важного. Я не забывал тебя тогда, я помнил и безошибочно узнавал по утрам, хотя прошлый день стирался начисто из моей памяти! Разве это не доказательство того, что я не забуду тебя и потом, когда вернусь — если вообще вернусь — к прежней жизни? Если тебя не будет в ней, я не хочу туда возвращаться!       — Стою ли я того? — Антуан положил руки на плечи Этьена, чуть сжал их. Страх сковал грудь, поверить ли Этьену, а потом, вероятно, ощутить еще большую боль, или все же лучше покончить с этим сейчас? Хотелось поверить ему, хотелось вернуть все, но здравый смысл не давал полностью забыть все опасения.       — Ты стоишь целого мира! — шепот пришелся в самые губы. — Иди ко мне, — Этьен притянул его к себе и жадно поцеловал, так, как никогда раньше, с жаром, со страстью и без сомнений. Антуан впустил пальцы в его волосы, медленно опустил Этьена на постель, навис над ним. Тот в ответ обхватил его за талию, стиснул с силой, оплел собой, как спрут, застонал в губы Антуана, подался навстречу всем горячим телом. Похоже, этот бой с самим собой Антуан проиграл начисто!