12. Вивек
15 марта 2025 г., 14:47
Девочки вытащили меня. Не думаю, что они специально это задумывали. Я знал, что за их визитом стояла моя мать; это был один из тех редких случаев, когда её план действительно сработал.
Я тонул. Не быстро, не настолько, чтобы впасть в панику, но это было медленное и неотвратимое погружение, когда ты знаешь, чем всё закончится, поэтому перестаёшь бороться и просто ждёшь, пока это закончится. Я искал способы выбраться из этого состояния — спал на улице, пытался черпать жизнь из других вещей, из яркой энергии собак, из воздуха на верхушке дерева плюмерии — но ничто по-настоящему не помогало. Так что я сдавался; я решил сдаться. В тот день Сомто и Олунне ворвались в мою комнату и разрушили весь мой план.
Сначала они постучали, но я проигнорировал их. Затем они постучали снова, и я услышал быстрый обмен репликами, прежде чем одна из них повернула ручку и открыла дверь. Это была, конечно, Сомто; она всегда принимала решения, потому что была старше, потому что никогда не боялась. Я сел на кровати, когда они вошли, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Олунне закрывает дверь, с тенью извинения на лице. Я задёрнул шторы, но Сомто включила свет. Она посмотрела на меня, без рубашки, в пижамных штанах, лежащего в кровати посреди дня.
«Ну», — сказала она, наклонив голову так, что её хвост раскачивался за плечами. «Что с тобой не так?»
Её сестра толкнула её локтем, но Сомто проигнорировала это.
Я моргнул, ослепленный светом. «Много чего», — ответил я.
«Я вижу», — сказала Сомто, скорчив гримасу. Она поставила кексы на мой стол и плюхнулась на кровать. «Ты выглядишь ужасно».
Я нахмурился и отодвинулся. Они вели себя слишком фамильярно, входя в мою комнату и садясь на кровать, будто мы были близки. То, что происходило между нами в детстве, не делало нас друзьями сейчас; мы даже не виделись со времён школы. Олунне взглянула на сестру, затем села на кровать рядом со мной.
«Я думаю, ты выглядишь красивым», — сказала она, и это удивило меня настолько, что я перестал хмуриться.
«Что?» — спросил я.
Олунне протянула руку и мягко потянула за мои волосы, достаточно, чтобы они растянулись и отпружинили назад, затем коснулась пальцами серебряного Ганеши, который я носил на шее. «Я сказала, что ты выглядишь красиво. Твои волосы прекрасны. Ты слишком похудел — вот почему Сомто говорит, что ты выглядишь плохо. Но это не так, правда».
Я перевёл взгляд с одной сестры на другую.
«Ты, наверное, устал от того, что они говорят о тебе», — добавила Олунне.
«Все говорят о тебе», — сказала её сестра. «Говорят, что ты сошёл с ума».
«И вот вы здесь, в моей комнате, чтобы поговорить об этом», — огрызнулся я.
Сомто пожала плечами. «Думаю, тут, наверное, происходит что-то более интересное», — сказала она. «Почему бы просто не спросить тебя?»
«Это не ваше дело», — сказал я. Я не понимал, почему их доброта вызывала во мне такую раздражительность.
Олунне положила руку на моё колено. «Не обращай на неё внимания», — сказала она. «Тебе не нужно ничего рассказывать, если не хочешь. Мы просто подумали, что, возможно, если тебе захочется поговорить, было бы хорошо, чтобы кто-то был готов выслушать. По-настоящему выслушать. Не так, как другие любят делать вид, что слушают.
Сомто фыркнула в знак согласия.
Должен признать, я был ошеломлен. Одиночество — это чувство, к которому можно привыкнуть, и трудно поверить в то, что может быть что-то лучше его. Кроме того, это правда, что когда-то мы все были друзьями, даже если это было давно, когда мы и наши жизни были проще. И сейчас они были добрее ко мне, чем кто-либо за последнее время, так что я попытался расслабиться.
«Это кексы»? — спросил я, и Олунне улыбнулась, спрыгнув с кровати, чтобы подать мне поднос. Я взял кекс и снял обёртку, откусив больше из вежливости. Как всегда, кекс был приторно-сладким, как и все кексы тети Рхаты. «Господи», — сказал я, скорчив гримасу.
Сомто сняла пальцем глазурь с другого кекса и лизнула её. «Тебе не обязательно съедать весь», — сказала она. «Она до сих пор не научилась класть нормальное количество сахара».
Я отставил кекс и покачал головой. «Я уже чувствую, как мои зубы гниют».
Олунне наклонилась и сняла сахарного дракона с кекса, положив его себе в рот. Вот так мы снова нашли друг друга, в закрытой комнате, наполненной желтеющим светом: две феи с жевательными резинками, пришедшие вытащить меня из моей пещеры, принеся слишком сладкие волшебные палочки. Я не знаю, как глубоко погрузился бы, если бы не они. Жаль, что я не говорил им чаще, как много это для меня значило.
Жаль, что я не сказал Тобечукву, как часто я думал о том, как он заступился за меня. Мы много дрались в детстве, но в этом не было ничего особенного: я дрался почти со всеми, потому что был худым, и моя подозрительная хрупкость вынуждала других цепляться ко мне, она по какой-то причине делала мальчиков агрессивными. Некоторые люди не могут видеть мягкость, не желая причинить ей боль. Но после того, как я вернулся, отрастив волосы, Тобечукву не реагировал так, как другие парни в округе — не кричал оскорбления и никогда не бросал в меня пустые бутылки, чтобы посмеяться и посмотреть, как я уворачиваюсь от осколков. Это не могло быть связано с тем, что мы были соседями или тем, что наши матери любили пить чай вместе. Тётя Осиначи всегда приходила, приносила печенье, оставалась на сорок пять минут поболтать, затем уходила, но это не мешало мне и Тобечукву драться, когда мы были в школе.
Я не понимал его, пока однажды ночью он не появился в мужской комнате, где я курил на лестничной площадке, и не сел рядом со мной.
«Я чувствую этот запах через забор», — сказал он и протянул руку. Я передал ему косяк и стал наблюдать, как он делает долгий, глубоки вдох. Он вернул косяк мне, выдыхая, дым вырвался из его рта тонкой струйкой.
«Ты впервые зашёл», — заметил я, и Тобечукву кивнул, ничего не говоря. Мы сидели в тишине некоторое время, пока я не повернулся к нему.
«Почему?» — спросил я. Я не был уверен, что именно имел в виду. Почему он здесь? Почему он помог мне в тот день? Почему он не пришёл раньше? Я не знал, какой вопрос задаю. Но он не ответил; он просто повернул голову и смотрел, как я делаю еще один затяг, как выдыхаю и передаю косяк обратно ему.
Он встал и шагнул ко мне, запрокинув голову, когда вдыхал. Лунный свет падал на его горло, и я чувствовал запах его солёного пота. Он вернул косяк мне, и наши пальцы коснулись, моя голова гудела от кайфа. Он мягко выдохнул дым мне в лицо, глядя на меня с осторожностью. Я понял, как близко он стоял ко мне, близость его бёдер под шортами, лёгкий наклон вперёд. Я улыбнулся про себя и отложил косяк на крышку от молочной банки, которую использовал как пепельницу. Голод везде ощущался одинаково, пульсирующе и громко, даже без слов. Меня это не смущало.
Тобечукву не остановил меня, когда я потянулся к поясу его шорт и расстегнул их, оставив ремень на месте. Он немного раздвинул ноги, чтобы я смог достать его член, тяжёлый и длинный, и гладкий в моей ладони. Я посмотрел ему в лицо и увидел, как он наблюдает за мной с холодным любопытством, его руки свободно висели по бокам. Он напоминал мне старшеклассников из моей школы-интерната и их полную уверенность в том, что для меня правильно и естественно доставлять им удовольствие — уверенность настолько твёрдую, что ничто из того, что они делали, не поколебало их представления о себе: мальчики, которых нельзя сломать, мальчики, которые ломали других мальчиков и нисколько не лишались своей мужественности от этого. Разница была в том, что Тобечукву казался равнодушным, а не угрожающим. Если бы я встал и ушёл, я знал, что он не остановит меня, но я не хотел уходить. Он ждал, и его пульс бился в моей ладони. Он закрыл глаза только тогда, когда я взял его член в рот. Его рука скользнула к моеиу затылку, пальцы ласкали мои волосы, запутываясь в них. Так вот почему: ему нравилось, как я выгляжу, он пришёл, чтобы убедиться, что он прав насчет меня, и он был прав. Я впился пальцами в его бёдра, и он потянул за мои волосы, тихо постанывая, когда проскальзывал в глубину моего рта. Он казался мне незнакомцем. Он казался мне идеальным.
Через несколько минут он отстранился, оставляя след влажный след на моих зубах. Он оставался спокойным. Я наблюдал, как он поправляет шорты и застегивает их, затем берёт окурок косяка и делает последнюю затяжку, прежде чем потушить его о бетон.
«Спасибо», — сказал он, затем ушёл, будто ничего не произошло. Я смотрел ему в спину, и в одно мгновение снова остался один в мужской комнате. Вкус его кожи всё еще чувствовался на языке, луна возвышалась над головой, и желание пульсировало во мне, отзываясь пустотой. Я засмеялся. Я не мог сдержаться — больше нечего было делать. Всё перестало иметь смысл уже давно. Я лег на бетон и позволил комарам искусать меня тысячей маленьких укусов, чувствуя себя ужасно одиноким. По крайней мере, подумал я, теперь мы с ним квиты.
