18.
22 марта 2025 г., 17:58
Три месяца спустя после смерти Вивека Чика попытался заставить Кавиту перестать расспрашивать людей о нём. Она, конечно, не послушала его. Она считала это абсурдной просьбой — как будто она могла остановиться, как будто на свете существовала хоть одна причина, по которой она должна была остановиться. Её сын был мёртв и похоронен в деревне, в усадьбе Ахунны, рядом с её могилой. Чика положил бетонную плиту на земле, в которой лежало тело Вивека; Кавита старалась не представлять, как эта плита давит на него. Она бы проводила всё свое время рядом с ней, но ответы были не там. Они вырезали надпись на плите. «Вивек Оджи, — гласила она. — Любимый сын».
Чика хотел добавить больше, но он не знал, что ещё сказать, а у Кавиты были другие мысли, например, выяснить, что с ним случилось, так что они оставили всё как есть. Кроме того, эта эпитафия говорила обо всём — он был любим своими родителями и друзьями — и это, предполагала Кавита, было причиной, по которой ни один из этих друзей не разговаривал с ней, хотя всё, что она хотела знать, это что случилось с её сыном.
Тем утром Вивек завтракал с ними. Он остался дома накануне вечером, вместо того чтобы убежать к Мадже, Ратхе или Руби. Кавита была в восторге. Утром Вивек завязал свои волосы в пучок на макушке, туго закрутив их, затем принял ванну и почистил зубы. Кавита наблюдала, как он насыпал ложки сухого молока в миску с кукурузными хлопьями, затем налил горячую воду из термоса в миску и перемешал, и она улыбнулась. Это был его любимый завтрак с детства. Конечно, он выбрал три кубика сахара, дал им раствориться в молоке; конечно, он быстро съел хлопья — он никогда не любил, когда они размокали — затем наклонил миску и выпил подслащённое молоко. Кавита помнила каждую секунду, как будто она снова сидела за столом с ним: последний раз, когда она наблюдала, как её ребенок кормит себя. Этот акт насыщения своего тела был таким живым.
В тот же день, всего через несколько часов после завтрака, Вивек лежал на веранде, его тело остывало в её руках. Как так? Это было невозможно.
Он сказал ей тем утром, что идёт к девочкам. Она не знала, какой дом он имел в виду; к тому времени девочки слились в аморфную группу, Джуджу и Элизабет или Сомто и Олунне или любая другая комбинация. Их дома были единственными местами, которые он посещал. Ещё до похорон Кавита спрашивала их всех, видели ли они его, знают ли что-нибудь о том, что случилось.
«Он сначала пришёл к нам», — сказала Сомто. Девочки жили с родителями в белом двухэтажном доме в жилом районе рядом со стекольным заводом. «Мы готовили блины на завтрак».
«Но он уже завтракал», — сказала Кавита, её глаза опухли от слёз. Она крутила один из платков Чики в пальцах, влажный хлопок натянулся на её коже. Сомто слегка улыбнулась. Она тоже плакала. «Это был день блинов, тётя Кавита. Он всегда приходил в день блинов».
Кавита нахмурилась. «Я не знала этого. С каких пор?»
Девочка пожала плечами. У неё были заплетены косички, которые спускались в две большие косы на спину. «С тех пор, как он вернулся из университета. Мы пригласили его в тот день, когда впервые пришли к вам домой. Его любимой частью было переворачивать блины. Когда мы впервые пытались научить его это делать, всё просто разлеталось по полу. Такой беспорядок!» Она тихо рассмеялась, но смех быстро угас. «Но потом он стал действительно хорош в этом. Я не могу… Я не могу поверить, что его больше нет».
Девочка разрыдалась, и всё, что Кавита чувствовала, было опустошение. Это было интересно, думала она, как люди скорбели о Вивеке. Почему-то ей казалось, что у них нет права плакать перед ней. В конце концов, разве это их сын умер? Разве это они держали этого ребёнка в день его рождения? Нет, тогда в больнице они были только вдвоём. Когда умирала Ахунна, только Кавита и её ребёнок были в кровати, все переплетённые в любви и неуверенности. Чика был рядом с ними, но скорее присутствовал как какая-то второстепенная мысль. Она сожалела о том, что произошло потом — о депрессии, которая последовала, когда она отдалилась от своего ребенка в горе. Она должна была держать его крепче, пока мир крутился вокруг них. Это всегда были она и её ребенок.
Потеря ощущалась накопительной, как будто Вивек ускользал от неё так медленно, что она пропустила разрыв, который на самом деле начал формироваться ещё в его детстве. Только когда он стал мужчиной, она поняла, что больше не может до него дотянуться, что он ушёл, ушёл так далеко, что дыхание покинуло его тело. Никто другой не мог почувствовать эту потерю длиною в жизнь. Никто другой не потерял его больше, чем она, и всё же они плакали перед ней, как будто его смерть для них что-то значила. Они всё ещё дети, пыталась сказать себе Кавита, недостаточно зрелые, чтобы оказать ей любезность и оставить свои слёзы в своих спальнях, среди своих полных семей. Но всё же она думала о них как о эгоистичных выскочках без домашнего воспитания, сострадания или эмпатии, и это, в свою очередь, заставляло её злиться на этих девочек, которых она всё ещё любила где-то глубоко внутри под гневом, болью и горем, которые, как она чувствовала, принадлежали только ей.
Ей даже было трудно делиться этим с мужем, но с ним было проще, потому что он погрузился в ту же тьму, которая охватила его, когда умерла его мать. Горе Чики тянуло вниз каждый сантиметр его кожи, увлекая за собой мышцы и кости, затрудняя каждое его движение. Он взял отпуск на работе и лежал в кровати в майке, которая становилась грязнее с каждым днём. Иногда, когда она отдавала усталую команду, он вытаскивал себя из кровати, мылся с пустыми глазами и снова забирался в постель. Кавита не чувствовала желания стараться сильнее, чтобы вытащить его из этого состояния. Она знала о нём и своей подруге Элоизе — он не был достаточно умён, чтобы скрыть это от неё, и до этого момента он был верен. Ей было всё равно, во что его горе превращало его. Часть её чувствовала, что он заслужил сойти с ума: пока она отдавала себя их ребенку, он отдавал себя её подруге.
Она надеялась, что он никогда не найдёт выхода из этой кровати. Она надеялась, что он сгниёт в ней.
Элоиза даже имела наглость звонить и проверять, как они. Кавита начала вешать трубку, как только слышала её голос. Пусть женщина сама догадается, что она знает. Она бы вообще не брала трубку, если бы не возможность, что это может быть одна из девочек, звонящая с информацией о Вивеке, которую они ещё не раскрыли ей. Она также вешала трубку, когда звонили Мэри или Экене. Для Кавиты они теперь были одним человеком, и она никогда не простит их за то, что произошло в их церкви. Чика настоял на том, чтобы пригласить их на похороны, но как только похороны закончились, Кавита решила, что больше никогда не будет иметь с ними дело.
Пока Чика лежал в их кровати, Кавита оставалась в комнате Вивека. Она проводила руками по стенам, по постерам, которые он вырвал из поп-журналов, привезённых Элоизой из Великобритании. Интерес этой женщины к её ребенку теперь казался фальшивым и уродливым; возможно, всё это было способом сблизиться с Чикой. Кавита напоминала себе, что теперь ничего из этого не имело значения. Элоиза могла получить Чику, если хотела. Не играло никакой роли. Её глаза скользили по постерам, толком не различая их: Мисси Эллиотт. Пафф Дэдди, En Vogue, Backstreet Boys. Он повесил их все перед тем, как уехать в университет. Кавита задавалась вопросом, почему он не снял их потом, когда изменился. Или, может быть, он не изменился так сильно, как казалось. Теперь ночью она спала в его кровати и плакала. Иногда ей казалось, что она слышит, как Чика тоже плачет через стену, но она никогда не шла к нему.
Сидя напротив Сомто в гостиной Ратхи, Кавита наблюдала, как девочка плачет, и думала, как смешно, что она всё ещё может выглядеть такой красивой, даже рыдая. Не было неэлегантных нитей слизи, свисающих из её носа, не было блестящей слюны, собирающейся во рту, когда она открывала его, чтобы завопить. Сомто плакала слезами, блестящими на её коже, когда они падали. Она вытирала их подолом своего платья, юбка была пышной и широкой, оставляя достаточно материала, чтобы покрыть её бедра, даже когда она наклонялась, чтобы дотянуться подолом до лица.
«Мне жаль, тётя Кавита, — сказала она. — Я знаю, что это должно быть ужасно для вас».
Ужасно, подумала Кавита. Какое слово. Было ли это похоже на ужас? Скорее всё было чудовищно. «Ужасно» звучит так, будто бы произошло немыслимое, но ты нашёл место в своём сознании, чтобы признать произошедшее, возможно, даже начать принимать его. С другой стороны, «чудовищно» звучало похоже. Только для Кавиты слова лишились своих первоначальных смыслов. Они были разбавлены и утратили свою естественность. Она подняла глаза и поняла, что Сомто смотрит на неё, сидя в тишине.
«Я просто хочу знать, как это произошло, — сказала Кавита. — Во сколько он ушёл отсюда?»
Сомто задумалась на мгновение. «Может быть, около двенадцати? Он не сказал, куда идёт. Мы все предположили, что он идёт к Джуджу».
«Ты уверена, что он не сказал? А Олунне? Может быть, она вспомнит, что он говорил».
Сомто посмотрела на Кавиту с лёгким беспокойством. «Тётя, вы можете просто спросить Джуджу. Я знаю, что она видела его в тот день, но не знаю, пошёл ли он к ней прямо отсюда».
«Где твоя сестра? Я хочу спросить и её».
«Её нет здесь. Она ушла с нашей мамой». Сомто встала. Кавита видела, что она испытывает дискомфорт. «Но я уверена, что Джуджу дома с тётей Маджей. Вы можете пойти и поговорить с ней». Сомто, должно быть, понимала, что ведёт себя грубо, но, похоже, ей было всё равно. «Мне нужно уйти по делам, — добавила она. — Мама будет злиться, если я не закончу их до её возвращения».
Кавита встала, уже думая о том, что может пойти с вопросами к Джуджу и Мадже. «Скажи своей маме и сестре, что я вернусь в другой раз, чтобы порасспрашивать их», — сказала она Сомто, которая мысленно отметила, что будет избегать Кавиту какое-то время. Она расскажет матери о вопросах Кавиты, и, возможно, Ратха не заставит её или Олунне проходить через такие допросы, как будто это их вина, что что-то случилось с их другом.
«Да, тётя», — сказала она. «Я передам».
«Не забудь».
«Не забуду».
Кавита взяла свою сумку и двинулась к двери. «Это важно».
«Я знаю, тётя». Сомто закрыла дверь и прислонилась к ней, с облегчением выдохнув.
Кавита стояла снаружи и оглядывала двор, пытаясь представить, как Вивек видел его в свой последний день, когда уходил: широкое небо над ним, апельсиновое дерево, перевешивающееся через забор. Возможно, он стоял перед этой дверью, смотрел на облака и видел в них причудливые фигуры, как в детстве. Кавита обняла себя за плечи и пошла к машине. Она ехала к дому Маджи в полусознательном состоянии, настолько медленно, что машины вокруг неё непрерывно сигналили. Несколько водителей высунулись из окон, чтобы оскорбить её. Она ничего из этого не слышала.
***
Маджа встретила её у двери крепкими объятиями. Кавита попыталась ответить на них, но её руки были усталыми и вялыми. Она позволила Мадже провести её в гостиную и налить чаю. «Пей», — сказала Маджа, и Кавита взяла чашку обеими руками, чувствуя, как тепло проникает в её ладони. «Я только что была у Ратхи», — сказала она. «Тебе нужно отдыхать, дорогая». «Её дочь сказала, что Вивек был там в день своей смерти. А потом он пришёл сюда». Маджа печально посмотрела на подругу. «Что ты делаешь, Кавита? Ты не можешь продолжать переживать это. Это нехорошо для тебя». «Он приходил сюда?» Маджа вздохнула. «Я была на работе весь тот день. Возможно, он приходил. Обычно он так и делал». Она положила руку на колено Кавиты. «Зачем ты всё это спрашиваешь?» «Я должна знать, что случилось. Мой сын не может просто так умереть». «Это был несчастный случай, нет? Так Чика сказал Чарльзу. Это была автомобильная авария? И кто-то привёз его домой?» Кавита медленно подняла глаза на подругу, нахмурившись. «Несчастный случай», — сказала она. «Кто-то узнал его, разве нет?» «Они должны были…» Кавита не знала, что Чика рассказывает людям такую историю. «Как ещё они могли бы знать, к какому дому его везти? Это должен был быть кто-то, кто действительно знал его». «Ну, а кто привёз его домой?» — спросила Маджа. Она не использовала слово «тело», и Кавита отметила эту маленькую доброту. «Никто», — сказала она. Маджа выглядела смущенной. «В смысле?» Кавита покачала головой. «Я не… Мы не знаем, кто привёз его». Пауза повисла в воздухе, прежде чем Маджа снова заговорила, осторожно. «Ты имеешь в виду, что ты не видела этого человека? Ты не говорила с ним?» Глаза Кавиты наполнились слезами. «Нет. Мы никого не видели. Они просто… они просто оставили его. Они просто оставили его у двери, как мусор». Кавита разрыдалась, и Маджа села рядом с ней, обняв ее. «Дорогая, это ужасно, — сказала она. — Мне так жаль». «Мне просто нужно выяснить, что с ним случилось. Полиция бесполезна, а Чика просто смотрит на меня, когда я пытаюсь поговорить с ним об этом. Он спрашивает, какая разница». «Я понимаю, почему тебе это нужно. Это имеет смысл». Кавита кивнула. «Он был таким молодым. И с ним что-то случилось. Они сняли с него одежду, когда оставили его там». Маджа отшатнулась. «Что?! Кто бы сделал что-то подобное?» «Я не знаю. Я ничего не знаю. Но я должна это выяснить. Вот почему мне нужно поговорить с Джуджу. Мне нужно знать, что произошло, когда он пришёл в гости, во сколько он ушёл, прочие подобные вещи. Мне просто нужно выяснить, Маджа. Я не смогу спать, пока не узнаю». Лицо Маджи слегка напряглось. «Мне жаль, Кавита… Ты не можешь поговорить с Джуджу прямо сейчас». Кавита выглядела спущенной. «Почему нет? Разве её нет дома?» «Ну, да, она в своей комнате. Но, Кавита, она не сказала ни слова с тех пор, как узнала». «Ничего о том дне, ты имеешь в виду?» «Нет, я имею в виду, что она вообще перестала говорить. Вот почему Чарльз вернулся». Кавита моргнула. Она даже не заметила, что Чарльз вернулся, хотя видела его на похоронах. Но она не спросила Маджу, зачем он приехал, потому что ей было всё равно. Какое значение имеет разрушенный брак перед лицом мёртвого ребенка? Так Кавита поняла, что она ужасный человек — что она могла знать, через что Чарльз заставил пройти Маджу, видеть напряжение на её лице и нисколько не заботиться об этом. Но ужасные люди всё ещё могут быть хорошими матерями. Последнее, что она могла сделать для Вивека, — это выяснить, что случилось. Маджа всё ещё говорила. «Мы просто пытаемся быть рядом с ней сейчас. Очевидно, она и Вивек были очень близки, и она тяжело переживает это. Мы должны быть терпеливы с ней». Она звучала так, как будто пыталась убедить себя. «По крайней мере, Чарльз больше не говорит о том, чтобы привести ту женщину в мой дом». Маджа выплюнула слова «ту женщину», как будто ей было мерзко, но в её тоне чувствовалось облегчение. Кавита знала, что должна выразить участие, но осталась молчаливой. Маджа заметила отсутствие реакции, и её лицо стало непроницаемым. «Она не будет с тобой разговаривать, Кавита. И я даже не думаю, что это хорошая идея — спрашивать её о нём. Это слишком больно для неё». Кавита уставилась на подругу. Она не могла поверить своим ушам. «Ты… ты только что сказала, что это слишком больно для неё?» «Да, конечно. Ты же знаешь, как сильно они любили друг друга». Изо рта Кавиты вырвался надтреснутый смешок. Она не могла сдержаться. «Я его мать! — выдохнула она с недоверием. — И ты говоришь, что ей слишком больно? Ты понимаешь, как это смешно звучит?» На мгновение Маджа замолчала. «Кавита, — наконец сказала она, её голос был ровным, — конечно, ты его мать. Но это не значит, что нет других людей, которые любили его и которые тоже скорбят о нём». «Мне всё равно!» Кавита резко встала, её сердце бешено колотилось. «Если вы действительно любили его, вы бы помогли мне выяснить, что с ним случилось! Но вместо этого всё, что вы хотите сделать, — это помешать мне узнать правду. Что это за любовь?» Маджа тоже встала. «Дорогая, конечно, я хочу помочь тебе выяснить, что случилось. Мы все хотим. Я только говорю, что Джуджу не может помочь тебе прямо сейчас. Она страдает…» «Мне плевать на её страдания!» — прошипела Кавита, и Маджа отшатнулась. «Это ничто по сравнению с моими собственными. Девочка ответит на мои вопросы, а потом может страдать в покое!» Она сделала шаг вперёд, но Маджа встала перед ней с твердым, решительным лицом. «Я сказала нет, Кавита. Ни в коем случае». Они уставились друг на друга. «Я знаю, что ты сейчас переживаешь невообразимую боль, — сказала Маджа, — но моя обязанность — защищать своего ребенка, и я не могу позволить тебе говорить с ней. Не в таком состоянии». Кавита почувствовала, будто Маджа ударила её. «Ты говоришь, что я не защитила своего ребёнка?» — прошептала она, её голос дрогнул. Лицо Маджи смягчилось. «О, Кавита, конечно, я не это имела в виду». «Звучит именно так! Значит, мой ребёнок мёртв, потому что я не защитила его, да?» Маджа вздохнула, её глаза выражали сочувствие. «Иди домой, Кавита. Иди домой, отдохни и скорби. Ты не думаешь здраво». Она попыталась положить руку на запястье подруги, но Кавита резко отдёрнула его. Она схватила свою сумочку, затем прошла мимо Маджи и вышла за дверь, захлопнув её за собой. В своей спальне Джуджу сидела, свернувшись у двери, прижав ухо к дереву, слушая их ссору. На ней была хлопковая ночная рубашка, которую она не меняла день или два. Джуджу нервно наполняла рот слюной, затем глотала, слова крутились у неё в голове. Она была немного удивлена, услышав, как мать так яростно защищает её; она даже задавалась вопросом, не использует ли мать скорбящую мать Вивека как инструмент, чтобы заставить её заговорить. Но быть оставленной в покое, внутри пузыря молчания, который она создала, когда узнала о его смерти, — это была милость, которую Джуджу приняла с благодарностью. Она не знала, почему перестала говорить, если честно. Казалось, так просто легче. Люди продолжали спрашивать её, как она, как она держится, все ли в порядке, но, когда они поняли, что она не собирается отвечать, они в конце концов оставили её в покое. Смерть Вивека даже смогла вернуть её отца домой, и это в какой-то степени напомнило о том, что они всё ещё семья. Сомто и Олунне заходили, но в такие моменты Джуджу просто уходила из гостиной и запиралась в своей спальне. Было труднее молчать рядом с ними; ей приходилось убегать, чтобы сохранить пузырь целым, чтобы быть в безопасности внутри него. Элизабет не приходила в дом, но звонила несколько раз, и Маджа только могла ответить, что Джуджу ещё не говорит. Элизабет даже отправила ей письмо. Джуджу прочитала его, сидя на полу своей спальни, прислонившись к кровати: «Дорогая Джуджу, Я не знаю, что сказать обо всём этом. Твоя мама говорит, что ты всё ещё не разговариваешь ни с кем, и после того, что произошло в последний раз, когда мы говорили лично, ты, вероятно, тоже не хочешь говорить со мной. Я попыталась поприветствовать тебя на похоронах, и ты просто проигнорировала меня. Не могу врать и сказать, что я больше не злюсь на тебя, но в этой ситуации как-то сложно продолжать злиться. Я хочу помочь тебе, но злюсь на тебя, а Вивек мёртв. Всё в беспорядке. Я даже не знаю, зачем пишу это. Может, ты сможешь написать в ответ, если всё ещё не хочешь говорить? Я не могу продолжать звонить в твой дом, просто чтобы убедиться, что ты в порядке. Если честно, я всё ещё злюсь на него тоже. Как я могу злиться на того, кто мёртв? И не просто мёртв, а его убили. Я чувствую себя ужасным человеком. Этого должно было быть достаточно, чтобы простить вас обоих. Вся эта ерунда, которую люди любят говорить о том, что жизнь коротка, и нужно ценить близких, крутится в голове, но мне это так не кажется. Я даже не успела поговорить с ним об этом. Я не знаю, к чему веду. Я просто знаю, что всё ещё злюсь. Извини. Элизабет» Джуджу сложила письмо и положила его в одну из своих книг. Она не видела Элизабет с тех пор, как за неделю до смерти Вивека рассказала ей правду о том утре, когда Осита пришёл к ней в дом в поисках своего кузена. Она устала скрывать это от Элизабет. Каждый раз, когда её девушка шептала «Я люблю тебя», Джуджу хотела ответить тем же, но то утро перекрывало ей горло, и слова не выходили. Она знала, что Элизабет была ранена и смущена её молчанием; она говорила об этом не раз. «Я знаю, что ты любишь меня, — говорила она. — Почему ты не говоришь это вслух? Ты боишься, что это сделает всё слишком реальным, или что? Ты стыдишься нас?» Это раздражало Джуджу. Она знала, что любит Элизабет, и хотела сказать всем, даже их родителям. Чувство собственности, которое она испытывала к Вивеку, исчезло, и на его месте появилась Элизабет. Теперь она знала, что настоящая любовь — это то, что мерцало в воздухе между ней и Элизабет. Джуджу хотела держать её за руку где угодно — перед друзьями и семьёй, когда они были в домах друг друга. Она хотела иметь возможность обниматься на диване, и чтобы люди не думали, что в этом есть что-то ненормальное. Это было несправедливо — бывали моменты, когда люди предполагали, что она и Вивек вместе, и, похоже, никто не имел с этим проблем. Это делало Вивека немного более «нормальным» и заставляло людей чувствовать себя с ним комфортнее. Но она и Элизабет — совсем другая история. И вот Элизабет была здесь, думая, что Джуджу на каком-то уровне согласна с этими людьми — что им есть чего стыдиться. Это было неправдой, но Джуджу не знала, как рассказать Элизабет о том, что действительно беспокоило её: что, если она уйдёт? Что она будет делать, если потеряет Элизабет? Джуджу любила ее больше, чем любого мальчика, и Элизабет говорила, что чувствует то же самое. Она рассказала Джуджу об Осите, а затем о старшей девушке в её школе, которая познакомила её с вариантами, выходящими за рамки отношений с мальчишками. Старшая девушка научила её вещам, которые она затем передала Джуджу — например, что быть с девушкой намного лучше, чем с парнем, потому что парни эгоистичны и не знают, как сделать тебе приятно. Девушки знают, как правильно касаться друг друга. Тем не менее, и Джуджу, и Элизабет боялись, что однажды одна из них проснётся и решит, что устала быть с девушкой. Вот почему Джуджу не хотела рассказывать Элизабет о поцелуе с Вивеком. Она всегда клялась, что он просто её лучший друг и между ними ничего не было. Она была уверена, что Вивеку нравятся мальчики. Элизабет верила ей. Почему бы и нет? Она же не знала, что встречается с лгуньей — пока ещё нет. Когда Джуджу наконец рассказала ей о поцелуе, Элизабет выглядела ошеломленной. Джуджу наблюдала, как шок и боль на её лице сменяются недоверием. «Погоди, это не тот самый Вивек, про которого ты мне твердила, что между вами ничего нет?» — спросила Элизабет, затем рассмеялась пустым смехом. «Вау, я действительно была идиоткой. Ты всё это время выставляла меня дурочкой. Я преклоняюсь перед тобой!» «Это не так, — попыталась сказать Джуджу. — Дай мне объяснить…» «Не так как? Тебе так не хватало члена, что из всех людей ты решила выбрать Вивека? Он даже не мужчина, Боже». «Элизабет!» «Я не виню его. Мы все знаем, что у него не всё в порядке с головой. Но ты — как долго ты лгала мне об этом? Что ещё вы двое делали?» Элизабет подняла руку и посмотрела на Джуджу с отвращением. «На самом деле даже не говори. Мне противно смотреть на тебя сейчас». Она ушла, и Джуджу побежала за ней, пытаясь схватить её за руку, но Элизабет оттолкнула её. Джуджу звала ее. Её голос срывался, и она не заботилась о том, кто услышит её или увидит. Однако Элизабет так и не обернулась.***
Неделю спустя Маджа вошла в комнату Джуджу, чтобы сообщить ей, что Вивек ушёл, что он «скончался» — бесполезные слова, призванные сделать смерть менее болезненной. Джуджу смотрела на неё, пока новость о его смерти превращала в порошок осколки, которые Элизабет оставила в её сердце, пока в её груди не осталось ничего, что могло бы подняться через горло. Вот почему она перестала говорить, и визит Кавиты не изменил этого. Ничто не изменило этого до одного утра, когда Джуджу приснился Вивек. Он снова поцеловал её во сне, и река с его языка потекла в её горло. Джуджу проснулась с сухостью во рту, но, когда Маджа сказала «доброе утро», Джуджу автоматически ответила ей и увидела, как радость затопила лицо матери. Чарльз был там — он теперь всегда был там — и когда Джуджу поприветствовала его, она была удивлена, увидев, что на лице её отца одновременно отражались и усталость, и облегчение. В следующий раз, когда Кавита пришла в гости, она выглядела худой и измождённой, Джуджу рассказала ей то, что она хотела знать: что Вивек приходил к ней в дом в тот день, но ушёл днём, и тогда она подумала, что он пошёл домой. Она сказала Кавите, что он пообедал там, но съел немного, потому что объелся накануне блинов. «Значит, ты не знаешь, что с ним случилось?» — спросила Кавита, её глаза были полны разочарования. «Мне очень жаль, тётя. Я правда не знаю. Я думала, он благополучно добрался домой. Я не знала, что случилось, пока…» — голос Джуджу дрогнул, и она сделала паузу, чтобы собрать его воедино. «Пока ты не позвонила моей маме». «Его положили перед дверью, ты знаешь». Кавита выглядела такой хрупкой. «Я знаю, тётя. Я слышала». Маджа ждала прямо за дверью гостиной, и Джуджу бросила на неё взгляд, умоляя о спасении. Её мама подошла и положила руки на плечи Кавиты. «Пойдём, — сказала она. — Давай нальём тебе чаю. Джуджу, ты можешь пойти в свою комнату». Джуджу наклонилась, чтобы быстро обнять Кавиту перед тем, как уйти, чувствуя, насколько остры её лопатки, которые словно были готовы в любой момент сломаться. Джуджу хотела прошептать, что любит её, но это было не из тех вещей, которые они когда-либо говорили вслух, и она знала, что это ничего не изменит. Тем не менее, видя Кавиту такой, почти сходящей с ума от попыток выяснить, что случилось с Вивеком, она задавалась вопросом, заслуживает ли мать Вивека немного больше правды — не причиняют ли она и другие ей боль каждый раз, когда она задаёт не те вопросы, а они дают ей свои осторожные ответы. Правда была так далека от любых её подозрений, что у неё не было шансов успешно допросить их; она не знала, как многого она не знает. Она была матерью Вивека, и она таяла на их глазах. Они были так же виновны, как она подозревала. Они заставляли её страдать. Джуджу позвонила Элизабет. «Я не думала, что снова услышу тебя», — сказала Элизабет, когда взяла трубку. Джуджу проигнорировала её. «Мы должны рассказать тёте Кавите правду, — сказала она. — Пора».
