Смерть Вивека Оджи / The Death of Vivek Oji

      Я отправился на могилу Вивека в день его рождения очень ранним утром.         Я знал, что дядя Чика и тётя Кавита приедут позже в этот же день и останутся на ночь, поэтому я приехал накануне и спал в комнате моей бабушки. На рассвете, в самые первые его мгновения, когда небо было похоже на трещины в яичной скорлупе перед тем, как она расколется, я вышел во двор и остановился перед его могилой, у нового надгробия, которое тётя Кавита заставила дядю Чику установить. У него не было особого выбора после того, как она попыталась уничтожить старое.         Воздух вокруг был влажным, роса покрывала траву и листья, а у изголовья могилы росло маленькое дерево карамболы, едва пробивавшееся из ростка. Я не был уверен, почему тётя Кавита выбрала фруктовое дерево, которое будет питаться телом Вивека. Дядя Чика, вероятно, выбрал бы что-то другое, например, пальму. Ждала ли она того дня, когда на ветвях появятся настоящие плоды карамболы? Сорвёт ли она их и съест, будто впитывая его, возвращая его туда, откуда он пришёл? Это было бы что-то вроде Святого Причастия, представлял я, тело и кровь, превращённые в жёлтую мякоть и бледно-зелёную кожуру, сочащиеся соком. Или, может быть, она никогда не прикоснётся к плодам — может, никто не прикоснётся — и они упадут на землю, чтобы сгнить и вернуться в почву, пока корни дерева не впитают их снова, и так будет продолжаться, снова и снова. Или птицы прилетят, съедят плоды и разнесут Вивека по свету, даруя жизнь даже после того, как его собственная жизнь закончилась.         Я присел на корточки рядом с могилой, мои ноги всё ещё были отёкшими после сна. Я сдался и сел на надгробие, предварительно оглядевшись, чтобы убедиться, что никого нет поблизости. Я принёс с собой чёрно-жёлтый крепко завязанный полиэтиленовый пакет. Сидя на могиле моего кузена, я начал развязывать узел. Он был тугим; я затянул этот пакет дрожащими руками, планируя сжечь и уж точно никогда не открывать снова. Затем он пролежал под моей кроватью в моей комнате несколько месяцев. Иногда я доставал его и прижимал к груди, борясь с желанием разорвать его. Я всегда убирал его обратно. Но сегодня — сегодня всё было иначе.         Мне потребовалось несколько минут и помощь зубов, чтобы справиться с узлом, и я наконец раздвинул пластиковый рот макета, отгибая его края. Внутри лежало платье, сделанное из мягкого хлопка, за исключением частей, затвердевших от старой крови. Я аккуратно сложил его, когда клал в пакет, и теперь я разгладил квадрат, который оно образовало у меня на коленях. Оно было глубокого синего цвета, как будто падение в море, если бы ты пытался найти дно. По всей ткани были разбросаны красные гибискусы, жёлтые точки дрожали на тычинках. Они не были напечатаны в натуральную величину; эти гибискусы были меньше, чем настоящие, чтобы их могло больше уместиться на синем фоне. Это было любимое платье Вивека.         Он был в нём на одной из фотографий, которые Джуджу собиралась показать тёте Кавите, но я забрал её из её комнаты утром после нашей встречи в спортивном клубе, так что эта фотография так и не попала к тёте Кавите. Джуджу ещё спала, когда я уходил, и я не стал будить её. Прощаться было слишком, учитывая то, что произошло той ночью. Поэтому я тихо прошёл по полу спальни, чтобы подобрать свои шорты и брюки, осторожно балансируя, пока надевал их, затем надел свою мятое рубашку и майку. Сумка Джуджу лежала на её туалетном столике, и я осторожно засунул руку внутрь, вытащив конверт с фотографиями. Я быстро пролистал снимки, ища тот, который видел в спортивном клубе. Девушки тоже видели эту фотографию, но они знали Вивека, и они могли подумать, что он просто дурачится, как он часто делал с нами. Может, это была моя вина, заставлявшая меня параноить, но эта фотография казалась мне разоблачением, и я не мог позволить тёте увидеть её. Не дай Бог. Если бы она рассказала моим родителям об этом, я даже не мог представить последствий.         На фотографии Вивек был в этом платье, обёрнутом вокруг талии и завязанном с левой стороны. Вырез падал в форме V, обнажая кости грудины. Его волосы были распущены и падали вокруг лица. Джуджу расчесала их и заплела с гелем в сотню маленьких косичек, затем дала им высохнуть и распустила в множество маленьких волн, ниспадающих по его телу. Он сидел у меня на коленях, скрестив ноги, платье задралось высоко на бёдрах, его торс наклонился вперёд, пока он смеялся в камеру. Одна его рука обвивала мою шею, а я смотрел на его лицо. Моё выражение заставляло меня съёживаться. Оно выражало, за неимением лучшего слова, обожание. Раскрепощённость. Как будто не было никакой опасности, что кто-то увидит, как я смотрю на него. Как будто мы были одни, и я не боялся, и мы не были кузенами, и всё это не было ужасающим.         Вивек сбрил волосы на груди и ногах — он делал это часто в те последние месяцы — и его ногти на ногах были покрашены в красный, который сочетался с цветами на его платье. Я помню, как впервые увидел его в этом платье; меня удивили его длинные рукава и плечевые подушечки. Оно было бы почти скромным, если бы не вырез, который он прикрывал своими волосами. Но он крутился, чтобы показать его, и на этот раз он выглядел счастливым, а не уставшим, не так, будто он умирал или страдал. Я не мог не радоваться за него. Я уже сдался к тому времени. Мы были в доме Джуджу, в нашем пузыре, где всё было хорошо, и внешний мир не существовал. Сидя на его могиле с платьем в руках, я почувствовал, как рыдания поднимаются в моей груди.         Всё осталось бы хорошо, если бы он не покинул этот пузырь. Если бы он не почувствовал необходимости выходить на улицу и подвергать себя риску. Как мы могли защитить его, если он не хотел оставаться внутри?         В тот день, когда горел рынок, я пошёл в дом Джуджу искать его. Она сказала мне, что он снова ушёл. Я накричал на неё, несправедливо, будто не знал, что она не может его остановить. Никто не мог его остановить — мы все уже пытались, много раз. Я вышел, сел на мотоцикл и отправился искать его. Я знал, что он любил посещать одну женщину возле рынка, которая продавала пончики, поэтому я сказал водителю ехать по улице Офицера Майкла. Мы только проехали первый перекрёсток, когда услышали шум и увидели толпу вдалеке. Мой мотоцикл свернул на обочину и остановился.         «Слезай, слезай!» — крикнул водитель.         «Ты дальше не поедешь?» — спросил я.         «Ты с ума сошёл? Ты не видишь, что там бунт? Друг, слезай, дай мне уехать. Оставь свои деньги».         Ворча и ругаясь, я слез, и он умчался. Я вздохнул, огляделся, и именно тогда увидел Вивека в нескольких кварталах от меня, неузнаваемого в этом платье. Я позвал его по имени, но он не обернулся, и тогда я побежал к нему, толкнув его в плечо, когда догнал.         «Ты не слышишь своего имени?!»         Мой кузен обернулся и спокойно посмотрел на меня. «Я Ннемди», — поправила она.         Я вытер лицо рукой. Почему именно сегодня?        «Ладно, извини, Ннемди. Пожалуйста, можем мы вернуться в дом Джуджу?»         «Без проблем. Но я сначала хочу купить пончиков».         Я уставился на неё, затем показал на хаос впереди нас. «Ты хочешь туда пойти? Ради пончиков?»       Она посмотрела на толпу, и её лицо дрогнуло. Она нервно теребила руки, как всегда, делала, когда волновалась. «Это ненадолго. Мы можем пойти после того, как я куплю?» — сказала она.         Я хотел накричать на неё, но в прошлый раз, когда я сделал это на людях, она пригрозила ударить меня по лицу, а потом убежала. Я не смог её догнать — это выглядело бы слишком подозрительно, — так что я вернулся в дом Джуджу и ждал, пока она сама не вернётся. На этот раз я мягко взял её за плечи и посмотрел в глаза. Хлопок платья был мягким под моими ладонями. «Ннемди, — сказал я. — Я уверен, что даже та женщина, которая продаёт пончики, уже собрала свои вещи и ушла. Её там не будет. Все уходят, видишь?»         На горизонте от рынка поднимался столб дыма. Дорога рядом с нами была забита машинами, автобусами, такси и частными автомобилями. Торговка, везущая сложенные куски ткани, которые угрожающе нависали вокруг неё, пронеслась мимо на мотоцикле. Он петлял между другими машинами, и, проезжая мимо нас, водитель резко свернул, чтобы избежать выбоины, и часть ткани упала, окутавшись облаком пыли. Женщина кричала водителю, чтобы он остановился, но он не остановился, крича в ответ, пока продолжал уезжать от надвигающейся толпы.         «Нам нужно идти, — сказал я своему кузену. — Пожалуйста, пока с тобой ничего не случилось».         Она уставилась на меня. «Почему ты думаешь, что что-то случится именно со мной? А с тобой?»         «Пожалуйста, не начинай это сейчас. Ты же знаешь, что тебе даже небезопасно выходить из дома Джуджу в таком виде, не говоря уже об этом районе, не говоря уже о такой ситуации! Не будь глупой. Пошли!»         «Понятно». Её лицо стало холодным. «Так теперь ты думаешь, что я глупая?»         «Ннемди, пожалуйста. Ты можешь поругаться со мной, когда мы доберёмся до дома Джуджу. Давай просто пойдём. Пожалуйста».         «Тебе стыдно за меня, — сказала она, и её голос звучал удивлённо. — Вот почему тебе не нравится, когда я выхожу в таком виде. Ты всегда стыдишься, Осита. Сначала себя, потом нас, теперь меня».         «Господи. Это неправда. Пожалуйста—»         «Нет, это правда. Тебе всё равно, когда мы внутри, и никто не видит нас, но именно поэтому тебе не нравится, когда я выхожу в таком виде. Ты не хочешь, чтобы кто-то видел меня. Или, может, ты не хочешь, чтобы они видели меня с тобой?»         Я застонал и схватился за голову. У нас не было времени на это. Что произойдёт, если кто-то приглядится к ней, кто-то с мачете, подогретый толпой? Как быстро они могут причинить ей вред, убить её. Я схватил её за руку и начал тащить прочь. «У нас нет времени ссориться на дороге!»         Она попыталась вырваться и начала бить меня. «Отпусти меня! Отпусти меня!»         Я потерял терпение. «Нам нужно идти сейчас! Ты знаешь, что они с тобой сделают?»         Ннемди ахнула и вырвалась из моих рук изо всех сил, освободившись от моего захвата. Я был ошеломлён болью в её глазах, удивлён, что правда может причинить ей такую боль. Она оттолкнулась с такой силой, что споткнулась, её каблук зацепился за камень, и она упала. Всё произошло так быстро. Я увидел, как её голова ударилась о приподнятый цементный край канавы у дороги. Я увидел, как её тело обмякло, глаза закрылись, а кровь начала стекать в песок за считанные секунды.         Я закричал.         «Нет, нет, нет, нет!» Я подбежал и опустился на колени рядом с ней, подложив одну руку под её шею, чтобы приподнять голову. «Ннемди. Ннемди!» Может, она не узнает это имя после удара головой. «Вивек, — прошептал я. — Вивек, открой глаза. Пожалуйста, брат. Открой глаза». Моя рука была уже мокрой от крови — её было так много. Паника, как стервятник, клевала и билась внутри меня, пытаясь вырваться наружу. Я огляделся и схватил ткань, упавшую с мотоцикла. Я снова приподнял её шею, используя ткань, чтобы попытаться остановить кровотечение.         Больница. Мне нужно было доставить её в больницу. Никто вокруг не обращал на нас внимания; всё было в хаосе; люди бежали мимо нас. Я поднял Ннемди и понёс её на руках, прижимая к груди, используя предплечье, чтобы поддержать её голову. Я стоял у обочины, и передо мной остановился мотоцикл. Водителем, неожиданно, оказалась женщина.         «Что случилось?» — спросила она, глядя на Ннемди.         «Она упала. Пожалуйста, можете отвезти нас в больницу?»         Она кивнула. «Садись», — сказала она, и я осторожно забрался за неё, сидя достаточно далеко сзади, чтобы Ннемди могла поместиться. Мы помчались.         «Больница Аньянгве, — крикнул я водителю. — Ты знаешь её?» Она была совсем рядом с домом дяди Чики, в пешей доступности. Я мог бы побежать и привести их, пока врачи занимаются Ннемди. Водитель кивнула, и я наклонился к лицу Ннемди, ветер свистел мимо нас. «Проснись, — умолял я. — Проснись ради меня». Мы петляли между машинами, и я крепко держал её, её колени лежали на сгибе моего локтя. Её туфли упали, и мне было всё равно. Когда мы добрались до перекрёстка боковой дороги, ведущей к больнице, огромная выбоина, заполненная водой, перекрыла большую часть дороги. Мотоцикл остановился у края.         «Мой мотоцикл не проедет через это, — сказала она. — Это испортит мой двигатель. Мы можем объехать по главной дороге. Или больница совсем рядом?»         «Ничего страшного, — сказал я, осторожно слезая. — Я могу дойти отсюда пешком. Сколько с меня?»         Она махнула рукой. «Забудь о деньгах. Иди и убедись, что твоя жена в порядке».         Я кивнул, слёзы застыли в моих глазах, и она уехала, пока я пробирался через край лужи. Боковая дорога была узкой и тенистой, затемнённой деревьями, и служила самым коротким путём. Я хорошо знал эту дорогу — там была боковая калитка из участка дяди Чики, которая выходила на неё. Когда Вивек и я ещё учились в школе, мы сломали ржавый замок и расчистили путь, чтобы использовать калитку, чтобы тайком выходить с участка. Я пробился через лужу, ноги промокли до икр, и, проходя мимо калитки, я посмотрел на Ннемди и остановился.         В её лице было что-то новое. Оно больше не выглядело как её. Торопясь, я опустился на колени и положил её на землю, чтобы проверить пульс на шее. Ничего. Я поднёс руку к её носу. Ничего. Мой рукав и рубашка были пропитаны кровью. Я не мог дышать. Мои глаза затуманились, и я почувствовал, что вот-вот упаду в обморок. Я тряс её, называл её имена, будто это могло что-то изменить. Мы были под деревом огненного леса. Оранжевый цветок упал и приземлился на её грудь.         Я стоял на коленях, близко к забору, никого больше не было на дороге. Я положил руку на её лицо и снова назвал её имена. Происходящее виделось нереальным.         Я был на дороге с телом моего кузена.         Кто-нибудь мог увидеть меня.         Эта мысль взяла верх, и адреналин хлынул в меня. Я не могу объяснить, почему я сделал то, что сделал дальше, кроме того, что дом дяди Чики был прямо здесь, и я знал, что больница теперь бесполезна, и я не знал, как я отвечу на их вопросы, если войду в любое из этих мест. Вивек всегда говорил мне и Джуджу: «Убедитесь, что мои родители не узнают. У них и так достаточно проблем. Убедитесь, что они не узнают о Ннемди».         Так что я сделал то, что он хотел бы, чтобы я сделал.         Я развязал бант, которым было закреплено платье, и снял его с её тела, плача всё это время. Мои руки дрожали, мысли бушевали в хаосе. Я взял ткань, которую использовал, чтобы впитать кровь, и развернул её. Это было цветастое полотно с красно-чёрным узором. Я использовал его, чтобы прикрыть моего кузена. Я снова поднял его и пошёл к боковой калитке — замок так и не починили — и толкнул её ногой. Я побежал через задний двор, вдоль стороны дома к веранде, где положил Ннемди у коврика у двери. На нас обоих было слишком много крови.  Я не мог перестать плакать.         «Прости меня, — прошептал я. — Мне так жаль». Я смахнул волосы с её лица и прижал лоб к её лбу, мои слёзы падали на её нос и губы. Голос моего дяди донёсся из окна.         «Ты это слышал?» — спросил он тётю.         «Кто-то у двери?» — ответила она.         Я подавил рыдание, всхлипнул и держал лицо моего кузена в руках, целуя её губы. «Мне нужно идти, — сказал я ей. — Пожалуйста, прости меня. Мне нужно идти».         Я дотянулся до её шеи и снял серебряную цепочку, подвеска с Ганешей всё ещё была тёплой в моей ладони. Я сжал пальцы в кулак вокруг неё.         «Я люблю тебя», — сказал я её безмолвным глазам. Затем я встал и побежал, согнувшись, чтобы меня не было видно через окна. Я убежал через задний двор, через боковую калитку, остановившись только, чтобы закрыть её за собой. Я побежал по боковой дороге и поднял платье с земли, стряхнув оранжевые и жёлтые лепестки, которые на него упали. Я побежал к главной дороге, мимо ворот больницы, и люди смотрели на меня, но горе на моём лице, должно быть, не казалось странным — я мог проведывать кого-то в больнице. Я попросил женщину, продающую апельсины у дороги, дать мне полиэтиленовый пакет. Она с тревогой смотрела на кровь на моей одежде, но дала мне чёрно-жёлтый пакет и протянула пакетик чистой воды.         «Умой лицо, — сказала она. — Что с тобой случилось?»       «Я попал в аварию», — сказал я, промывая себя, бледно-красная вода стекала с моих рук.         «Господи! Ты в порядке?»         «Да. Я просто пытаюсь добраться домой».         «На твоей рубашке много крови».         «Это не моя».         «Нехорошо ходить по улице в таком виде». Она крикнула женщине, продающей одежду в киоске рядом с ней, где висели яркие блёстками футболки и платья из анкары на безголовых манекенах. «Веро! Пожалуйста, дай этому мальчику рубашку».         Женщина высунула голову из своего киоска. «Пятьдесят найр!» — крикнула она в ответ. Я полез в карман и вытащил сто найр, протянув их продавщице апельсинов. Она удивлённо посмотрела на меня, затем помахала купюрой другой женщине, которая кивнула и вышла с чёрной футболкой, украшенной блёстками в форме короны. «Эта ему подойдёт», — сказала она. Продавщица апельсинов отдала ей сто найр и получила сдачу — пятьдесят. Она попыталась отдать их мне, но я покачал головой. «Всё в порядке». Я поставил пакет между коленями и прямо на улице снял свою рубашку, надев чёрную футболку. Она была немного тесной, но подошла. Я положил свою окровавленную рубашку и платье Ннемди в пакет, и, когда поднял голову, обе женщины смотрели на меня.         «Ты прямо тут разделся, как будто это твой дом?» — сказала продавщица одежды.         «Не лезь не в своё дело», — сказала ей продавщица апельсинов. — «Доберись до дома целым, слышишь?» — добавила она мне, и я кивнул.         «Спасибо».         На моих джинсах всё ещё засыхала кровь, но они были тёмными, так что это не бросалось в глаза. Я сразу же направился к автобусной остановке и сел на автобус до Оверри. Когда я заплатил кондуктору, некоторые купюры были испачканы кровью, но он даже не моргнул.         Моих родителей не было дома, когда я добрался, так что я взял ключ из-под коврика и вошёл. У меня было достаточно времени, чтобы принять душ и сжечь свои окровавленные вещи вместе с мусором на заднем дворе, который я и так должен был сжечь. Не знаю, почему я оставил платье, завязав его в тот пакет и спрятав под кровать. Я промыл цепочку и спрятал её под матрас, хотя рисковал, что мама найдёт её, если зайдёт в мою комнату. Это было маловероятно. Я не мог закопать её — просто не мог.         Я до сих пор помню, как кровь смывалась в слив ванной, пока я лил на себя воду, оттирая себя до тех пор, пока вода не стала чистой, а затем лил и скрёб ещё больше, используя ведро за ведром, пока не израсходовал всю воду в баке. Я вытерся белым полотенцем, чтобы убедиться, что ни капли моего кузена не осталось на мне, затем набрал воды, чтобы снова наполнить бак. Потом я ушёл из дома, зная, что это лишь вопрос времени, когда дядя Чика позвонит моему отцу, чтобы рассказать о случившемся, и я не хотел быть там, чтобы ответить на этот звонок.         Когда я той ночью поздно вернулся домой, мои родители плакали в гостиной. Они рассказали всё мне, и я плакал вместе с ними, как будто это было впервые.         С тех пор я притворялся каждый день. Я притворялся перед девушками, на похоронах и перед всеми остальными. Именно поэтому я никого не навещал, поэтому оставался в Оверри. Мне нужно было научиться жить с этой тайной, которая роняла лепестки внутри меня. Я помогал тёте Кавите искать цепочку после того, как она забрала меня из Порт-Харкорта, как будто я не собирался вернуться домой, вытащить её, прижать к губам и подавить рыдания, чтобы родители не услышали.         Когда мы рассказали тёте Кавите нашу теорию о том, что Вивек вышел как Ннемди, и кто-то, должно быть, убил его во время беспорядков, я едва мог говорить оттого, как сильно сдавливало моё горло. Они думали, что я так переживаю горе. «Мальчики были очень близки», — сказала потом моя тётя, наконец позволив другим людям оплакивать её ребёнка. Я слушал, как они гадали, что случилось с платьем, зная всё это время, что оно спрятано под моей кроватью, мягкое и одновременно жёсткое. Я смотрел, как моя тётя плачет, представляя страдания, которые пережил её Вивек. Я хотел сказать ей, что Ннемди ничего не чувствовала с момента падения, что она уснула у меня на руках, когда умерла, что не было никакой боли, но я не мог ничего сказать. Я ничего не сказал. Мы рассказали ей столько правды, сколько она могла вынести. Остальное я оставил для себя.         И вот я был с платьем, у могилы, сидя там, пока солнце поднималось, размытое и жёлтое. Я не знал, во сколько приедут мои тётя и дядя. Мне казалось, что я всегда бегу на несколько шагов впереди них, удерживая секреты, которых они не могут догнать. Я взял мотыгу, лежащую у задней двери, и аккуратно выкопал яму у основания маленького дерева карамболы, достаточно глубоко, чтобы дождь не размыл её, пытаясь разрыть корни. Я использовал руки, чтобы докопать остальное, вокруг корней, делая небольшие углубления, заливая их водой, чтобы смягчить почву. Когда яма была достаточно глубокой, я вытащил платье из пакета. Я прижал его к лицу, пытаясь уловить запах кожи моего кузена, стараясь не чувствовать запах засохшей крови. Оно почти не пахло. Я положил его в яму и закопал, затем разровнял песок и листья сверху, чтобы никто не увидел, что там что-то зарыто.         «Мне так жаль», — сказал я могиле. — «Это был несчастный случай. Я бы никогда не причинил тебе вреда, ни за что на свете. Клянусь Богом. Ты был моим братом, и я любил тебя. Я только хотел защитить тебя».         Я положил руку на цемент, и он был холодным. «Я скучаю по тебе каждый день».         Мой голос дрогнул, и могила ничего не ответила. Я стоял на коленях долгое время, и наконец встал, стряхнув грязь с колен. Солнце теперь светило ярче. Я вытер глаза и поднял полиэтиленовый пакет. Крепко держа его в руке, я вытащил фотографию нас из заднего кармана. Я думал закопать её тоже, но не смог; я не мог позволить всему сгнить в этой могиле вместе с моим кузеном. Я провёл большим пальцем по глянцевой поверхности, прежде чем положить её обратно в карман с цепочкой. Затем я ушёл, зная, что уеду далеко, туда, где смогу носить его амулет на шее каждый день, и, возможно, тогда это будет похоже на то, что он всё-таки не покинул меня.