Подчиненный

Март

— Ты по городу так ехал? Натаниэль заваливается в кабинет в таком виде, будто целый день провел на скотобойне без спецодежды, а напоследок еще и покатался там по полу. В крови все: лицо, волосы, руки до локтей, на которых закатанные рукава толстовки тоже пропитались кровью, подошвы ботинок оставляют липковатые следы на паркете. Он идет прямиком к креслу для посетителей. — Не смей садиться. Делает вид, что стряхивает с сиденья грязь, которой там, конечно же, быть не может, падает в кресло под аккомпанемент несчастного вздоха Ичиро и тщательно ерзает. — Встань сейчас же. Обращает к нему такой взгляд, что Ичиро подбирается всем телом. В ту же секунду распахивается дверь и в кабинет влетает телохранитель. Свободной от пистолета рукой он держится за беспощадно разбитый нос. Из коридора слышно, как за ним бегут остальные. Ичиро не в настроении выслушивать оправдания. — Вон отсюда. Охрана пристыженно пятится. Они терпеливо ждут, пока вновь не остаются вдвоем. — Ну. — Ну? — Мораль спектакля мне ясна. Чего ты хочешь, давай быстрее. — От меня за километр пасет человеческими кишками. — Я чувствую. Еще дымом, кстати. Что сожгли? — Кого, ты хотел сказать. — Я понял. — Ичиро, стараясь не вдыхать густую тошнотворную вонь, дипломатично наклоняется к нему через стол: — Можешь отдохнуть. С зачисткой мы почти закончили, дальше справятся и без тебя. Хочешь, съезди в отпуск. — Отпускаешь? — А ты согласишься на меньшее? Натаниэль переваривает его слова, садится ровнее. — А если сбегу? Будешь искать? Сердце пропускает удар. Вот оно. — А ты сбежишь? Натаниэль пытливо склоняет голову набок. Ждет. Ичиро понимает: это серьезно. — Я настолько тебе опротивел, что даже не переживаешь за Моро и Дэя? — Жана защитит контракт. И я тоже сложа руки не сидел, знаешь ли. А за Кевина я больше не беспокоюсь. — Почему это? Нейт усмехается и продолжает: — А мне, думаю, ты — теоретически, конечно — дашь уйти, потому что, хоть и держишь марку, но меня любишь, я же вижу. Это больше не напускное безразличие, не насмешка. Ичиро кажется, что пол у него под ногами кренится. Рассыпается и рушится несущая опора, о существовании которой он до этой минуты не подозревал. — В таком случае, прячься лучше. Потому что если я найду тебя, то убью. — По рукам, — Натаниэль встает и протягивает ему ладонь. Ичиро не боится запачкаться, но не принимает ее. Улыбка Натаниэля искренняя и нескладная. — Отпуск оплачиваемый? — Сними со счета, сколько нужно, но утром, как только откроется банк, его заблокируют. У тебя… три с половиной часа. — Спасибо, босс, — он кланяется по всем правилам. Ичиро делает вид, что занят документами, хотя глаза ни черта не различают от усталости. Уже в дверях Натаниэль останавливается: — Ичиро. — Веснински, я тебе не родственник, чтобы звать меня по имени, — не поднимая головы, замечает он. — Ты уверен, что это все? Что опасности больше нет? Долгие месяцы ему ставили палки в колеса: срывали сделки, тормозили поставки товара, убивали его людей. Пугали, думая, что это возможно — подвинуть его. А Веснински — что имя, что его носитель — сила бесценная… Быть человеком, думает Ичиро, ну да. — В нашем деле опасность будет всегда. Ты знаешь это не хуже моего.

Апрель

На флешке минутная запись с камер международного аэропорта Ванкувера — хватило совести сделать это не в США. На видео Натаниэль стоит в длинной очереди к выходу на посадку. Капюшон, рюкзак на одно плечо. Перед тем, как исчезнуть из поля зрения камеры, он бросает в объектив короткий взгляд — прямо ему в глаза. Ичиро понимает: это — на прощание. Приходится дважды посмотреть запись, чтобы приметить рядом с Натаниэлем невысокую фигуру в черном. Лицо и волосы заботливо прикрыты низко надвинутым козырьком бейсболки.

Июль

Они сталкиваются в коридоре перед кабинетом врача. Ичиро выходит, Кевин только приехал на встречу. Он не знает, как себя вести, и в качестве компромисса нервно кивает вместо приветствия. — Надо же, — Ичиро останавливается с видом приятного удивления, — не ожидал встретить тебя здесь, — он выразительно указывает на дверь кабинета. Сквозящая в нем театральная светскость выглядит насмешкой над каждым, кто искренне считает Ичиро Морияма приличным человеком. Он явно в хорошем расположении духа. Для Кевина его показная вежливость — словно шутка только между ними двумя. — Мне посоветовали обратиться к специалисту. — И контактами, полагаю, поделились? — Да. — Давно? — Хожу? Пару месяцев. — Странно, что мы не столкнулись раньше. — У меня гибкое расписание. Ичиро кивает, делая про себя какие-то выводы, а затем шагает в сторону, чтобы дать Кевину пройти. — Что ж, до встречи. — До свидания. Они прощаются будто бы надолго, но Кевин едва ли удивляется, когда на выходе из здания его встречает человек в строгом черном костюме. Его не торопят и любезно открывают перед ним дверь машины. Вот теперь между ними столько пространства, что можно уместить целую команду. Перед Кевином — та ипостась Ичиро, по которой его знает мир. Этот человек не способен разлечься на заднем сиденье авто, он не жалуется на вкус еды и его не смешит, когда из-за него кто-то бывает смущен. У него непринужденная, не выражающая ничего конкретного улыбка, идеальные стрелки на брюках и даже шарф на плечах лежит так же ровно, как на манекене в витрине магазина. Эта маска падает в тот миг, когда за Кевином закрывают дверь. Но лучше не становится: настоящий взгляд Ичиро цепляет как крюк, и спрятаться от него — никак… — Я давно никуда не выбирался. Все работа, работа. Подскажешь хорошее место? Подспудно он ждал чего-то в этом роде. Что бы Нейт ни говорил, Кевин тоже повидал всяких чудовищ. И всех определяло одно — все они были несчастны.

***

Замешательство Дэя секундное. Ичиро всегда импонировали быстро соображающие люди. Наблюдать за его мимикой интересно: видно, что не будь Кевин стеснен обстоятельствами, читать эмоции по его лицу не составляло бы труда. Он по своей природе не из тех, кто сдерживается в угоду формальностям, вежливости или хотя бы элементарному человеческому взаимоуважению. Но Ичиро эту его сторону совсем не знает. Не может представить, как он ругается или орет на кого-то от злости. Пусть их последняя встреча сбавила градус напряжения и Дэй при нем больше не притворяется мертвым, пропасть между ними очевидна. Дэй смотрит на него без эмоций, потом хмурит брови — между ними образуются мелкие вертикальные складочки. Слегка щурится. Точно не скажешь, что это значит. Это похоже на привычку. У него уже пролегли морщинки между бровей и в уголках глаз. Он кусает губы, вздыхает, как человек, смиряющийся с тем, что придется пойти на поводу у чужой прихоти. Ичиро гадает, обременяет Кевина его просьба или нет, — и вдруг понимает, что само ожидание ответа беспокоит его. Дэй не откажет: просто не может, — но поедет с ним добровольно или потому что выбора нет? Он ждет, сжимая в кулак левую руку, на которой носит часы. Ему кажется, что он чувствует биение секундной стрелки на коже. Дэй часто моргает и спрашивает, отважно глядя ему глаза: — Еда или выпивка? И вновь она — беспочвенная веселость. Ичиро буквально ощущает изменения в дозе гормонов, выбрасывающихся ему в кровоток… Бар похож на законсервированный павильон, в котором снимали «Матрицу». Лофт, геометрия, сталь, зеленоватый свет. Дэя встречают как старого друга, сразу видно — постоянный гость. Он уверенно идет к столику подальше от стойки, у самого стекла, за которым — бесконечный, темно-зеленый, горящий зеленым Нью-Йорк. Когда они усаживаются, Ичиро с сомнением оглядывает зал. — Зато у них отличный бармен. — Это мы проверим. Они делают заказ, и, пока ждут, Ичиро вновь с любопытством изучает его. Обычно чем дальше заглядываешь, тем больше разочаровываешься, но заглядывать в Кевина Дэя не надоедает. Его приспособленчество своеобразное — половинчатое, он подстраивается под обстоятельства, стараясь при этом остаться собой. Проще «выключиться», чем пытаться понравиться. — Мне сообщили, вы уходите этой осенью. — Да, — Кевин покладист, как соискатель на собеседовании перед кадровиком, — если точнее, я ухожу. Рико… еще думает. — Почему так рано? Если не секрет. — Ичиро хочется, чтобы Кевин посмотрел на него, ответил, как отвечал Натаниэлю, а не как будто за молчание его ждет расстрел. — Травмы дают о себе знать. Я через раз после тренировки хромаю. Рико тяжело долго держать клюшку. Хотя он этого не признает… конечно. — А к мозгоправу зачем пошел? Это так же неожиданно, как если бы у Ичиро перед носом взорвали хлопушку. Кевин смеется. Он прикрывает рот ладонью и пытается сдержаться, но далеко не сразу берет себя в руки. Это настоящий смех, без примесей и полутонов. Ичиро откладывает вопросы и позволяет себе осторожно насладиться, потому что, кроме всего прочего, это еще и красиво. — Зачем ходить к врачу и так его называть? — интересуется Дэй, отсмеявшись. — Как-то это… неблагодарно? — Это риторический вопрос, как я понимаю. — Простите, — он пришибленно качает головой и поджимает губы. — Ты на таблетках? — догадывается Ичиро. — Да. С ними все слишком… — Кевин разводит руками, — слишком. Не знаю. Я временами не в себе. Расскажи, мысленно просит Ичиро, заранее, впрочем, сознавая, что это невозможно. Не для них. Но ему хочется сказать хоть что-нибудь. Он говорит невпопад: — Не спросишь, зачем психотерапевт мне? — и сразу понимает, что это ошибка. Он никогда не умел трепаться о пустом. Но Дэй тактично подхватывает вопрос и возвращает разговор в прежнюю дурашливо-колючую тональность. Это, вне всяких сомнений, его естественная манера, не придушенная регламентом. Больше колючая, чем дурашливая, предполагает Ичиро. — Мне кажется, я догадываюсь. — Вот как. И какие у тебя догадки? — Полагаю, ответ нужен честный? — Правильно полагаешь. — Я думаю, тебе особо некому больше пожаловаться на жизнь. И еще я уверен, что у тебя бессонница, скорее всего, на нервной почве. У меня тоже. Больше колючая, чем дурашливая. Ответ такой дерзкий и такой откровенный, что от позорного шокированного молчания Ичиро спасает только официант, подошедший к столу с их напитками. — У меня тоже… — Что? — У меня тоже бессонница, — медленно повторяет Кевин, с кислым видом покачивая стакан. Виски шелково переливается за стеклом. — Была. Пока на антидепрессанты не посадили. Я забыл. Ичиро всегда считал себя человеком рассудительным и обстоятельным. Импульсивность, несдержанность — это не про него. Но Дэй умудряется за одну минуту и разозлить, и позабавить его. И что с этим делать, Ичиро не имеет понятия. — Заказать тебе сок? — Очень смешно. — Немного, да. Кевин вдруг совсем успокаивается, делается задумчивым: — Странный вечер, правда? Перед Ичиро человек, которому судьбой было предписано знать, чего он хочет, но жизнь устроила так, что все слишком рано пошло не по плану. Ичиро смотрит прямо в его спокойные зеленые глаза. Это всегда в них было, но сейчас Кевин не прячется, не кажется меньше. Мы оба, ни ты, ни я, не можем произнести это вслух, да, Ичиро? А, главное, как облечь это в слова? И если прежде мы оба сомневались и оба знали, что сомневаемся, и могли отступить, то отныне рубеж преодолен. Но ни ты, ни я не знаем, что делать, ведь так? Понятия не имеем. — Странный. Да.

Ноябрь

Сегодня Кевину везет меньше, чем в последние несколько суббот. Прислонясь спиной к двери, Рико не дает ему пройти. Он еще тяжело дышит — только вернулся с пробежки. — А ты нарядился. Культурная программа намечается? — Он цепляется на ровном месте: Кевин в повседневных серых брюках и джемпере, ничего особенного. — Не сказал бы. — Куда ты? — Пить. — Это правда лишь отчасти: во время субботних ужинов пьет один Ичиро. Кевин не видит ничего зазорного в том, чтобы изредка позволить себе пинту, особенно после того, как ему снизили дозу таблеток, но Ичиро разделяет с Нейтом и Рико анекдотическое желание оградить его от алкоголя — и вопрос кажется слишком мелким, чтобы спорить. Но все это неважно, потому что ничего из этого Рико не интересует. — Куда? — В бар?.. — Тоже не совсем честно. Каждый раз водитель просто доставляет Кевина на место: обычно в бар или ресторан, а дважды Кевин оказывался гостем на званом ужине, но, как правило, это четыре-пять любимых заведений Ичиро, чередующиеся по списку. Кевин специально не думает о том, зачем Ичиро эти встречи; он плывет по течению, как привык, но скоро замечает, что с приближением субботы начинает ждать их, а если в пятницу вечером ему не приходит сообщение с подтверждением (они всегда чересчур официальны), чувствует, что слегка огорчен. — Ты не уверен? Не знаешь, куда идешь? — Рико подозревает вранье даже там, где его нет, а уж если действительно учует ложь… что ж, Кевин не смог бы припомнить ни одного раза, когда им удалось избежать расправы. — Вроде того, — честно признается он. Предвкушать, что последует за этим ответом, доставляет ему слабенькое изуверское удовольствие. Наслаждаться чужой болью гнусно, Кевин эксперт по этой части, но, видимо, он тоже всего лишь человек. — В смысле? — Рико ничего не понимает и злится. Он давно пытался его подловить и сегодня наконец решил загнать в угол, но кому от этого хуже? Точно не Кевину. — Ичиро выбирает место. Не я. Они всегда понимали друг друга с полуслова. Рико медленно отходит от двери, и Кевину мучительно хочется отдалиться, не дать ему подойти и намотать на кулак его шарф. Он не шевелится. — Поподробнее отсюда. Кевину прекрасно знаком этот его угрожающий тон. В груди образуется тяжесть, в горле ком. Он как собака Павлова, натренированная на боль. — Рико, я уже опаздываю, отпусти. — Ты никуда не пойдешь. — Почему? Того же эффекта он добился бы, отвесив Рико пощечину. Шок в его глазах придает Кевину сил. — Потому что я этого не хочу. Разве не очевидно? — Но почему я не должен идти? Почему должен послушаться тебя? Если отбросить все: боль, презрение, страхи, отвращение, злость, обиду за долбаную испорченную жизнь, — Кевин всерьез хотел бы узнать ответ. Существует ли хоть что-то, кроме «хочу»?.. Рико отдергивает руку. — Все это время… — он не может договорить вопрос и задает другой: — Но зачем ему ты? — Я не знаю. Спроси у него сам при встрече. — Но я его не вижу! — Рико с криком отталкивает его тяжелым ударом в грудь. Таким сильным, что на несколько секунд Кевин перестает дышать. Он ждет следующего, но Рико так и стоит посреди коридора, сжимая кулаки, нижняя челюсть дрожит, глаза устремлены в пол. Кевин хочет позвать его по имени и хочет скорее уйти. Он поправляет шарф и берет ключи с комода. Рико не останавливает его, когда он проходит мимо. Кевин немного беспокоится, когда автомобиль покидает осиянные электрическим светом улицы и ускользает в темноту, окаймленную подвижной серебристо-синей лентой реки и цепочкой огней на горизонте. — Скажите, куда мы едем? — спрашивает он у водителя. У него мало надежды на реальный ответ, Кевин ждет в лучшем случае чего-то вроде: «Узнаете на месте», — но водитель отвечает сразу и без загадок: — В дом господина Морияма. Больше Кевин не решается ничего спрашивать. Они преодолевают как минимум две преграды из охраняемых, немыслимо высоких чугунных ворот, и Кевин чувствует себя героем сказки, который сам того не ведая, нарушил порядок и пропустил инициацию, сразу перескочив на следующую ступень. «В дом господина Морияма». Похоже, герой собирается возложить голову в пасть дракону. Кевин вспоминает Нейта, сумевшего вырваться, — вместо того чтобы путаться и увязать в них, он выбрал оборвать все связи. Действительно ли он вырвался или такова была назначенная ему роль? Покинуть Кевина именно здесь? О, будь все так просто! Но жизнь редко обходится простыми схемами. Ичиро тоже его не хватает. Отсутствие Нейта встало на место связующего звена между ними вместо него самого. Да, пожалуй, правильнее думать, что они с Нейтом, самостоятельно путешествуя по одной системе координат, однажды столкнулись в точках пересечения и разошлись, когда пришло время… Натаниэль Веснински — персона нон грата на территории Штатов. Они с Ичиро ни разу не говорили о нем. Не обсуждали, потому что каждый знал о себе то, в чем не мог признаться. Это тоже очень старая сказка — об одиночках, которые уверены, что знают все об одиночестве, пока не остаются одни. Фонари рядом с домом не горят. Кевин различает причудливое темное пятно на фоне дымно-серого неба — фасад одноэтажного здания в обрамлении остроконечных вечнозеленых деревьев. Внутри тоже нет света, его встречают тихие голоса — они учтиво предлагают ему сменить ботинки на домашние туфли, потому что в доме не принято ходить в уличной обуви, — и руки — они принимают у него пальто и невесомо направляют вперед, в полумрак деревянных коридоров. В голове вертится анахроничное, не уместное больше нигде «прислуга»: с ним так ловко-обходительны, что Кевин сомневается, люди ли это вообще. Его провожают в комнату, по первому впечатлению предназначенную для отдыха: камин, в котором приятно потрескивает огонь, заполненные книгами стеллажи вдоль стен, толстый ковер и два кресла с высокими спинками перед камином. В одном из них Ичиро, отсветы пламени мигают на его бледном бумажном профиле. Кевина слегка отпускает, когда он видит покоящуюся на мягкой скамеечке вытянутую ногу Ичиро с плотным черным бандажом, обхватывающим лодыжку. — Здравствуй, — его голос знакомо нейтрален, но легкая, высоковатая нотка сообщает Кевину, что настроен Ичиро миролюбиво. Кевин оглядывается, чтобы поблагодарить того, кто привел его сюда, но дверь в комнату уже закрыта. Они одни. Ичиро указывает на свободное кресло: — Садись. Его домашняя одежда чрезвычайно напоминает ту, что он носит в рабочее время. Темно-синяя рубашка и брюки из тонкой и мягкой ткани, а вместо пиджака — длинная, мелкой вязки кофта на пуговицах. Кевин почти ожидает увидеть пушистые шерстяные носки, но нет — Ичиро носит мягкие домашние туфли без задника на босу ногу. На колене здоровой ноги у него стоит стакан с виски, который он придерживает кончиками пальцев. На чайном столике рядом — хрустальный поднос и графин с узким горлышком. — Что случилось? — спрашивает Кевин. — Лед. — Поскользнулся? — Нет, Дэй, — вздыхает Ичиро, глядя в огонь, и делает глоток из стакана, — мне захотелось лизнуть забор. Ты не мог бы сесть, а то мне неудобно разговаривать, когда ты стоишь практически за спиной. — Да, прости. — Кевин подходит к камину. — Так ты этим… лечишься? Ичиро поднимает к нему невпечатленный взгляд: — Есть еще какие-нибудь остроумные комментарии? — Только вопрос. Где второй стакан? — Тебе не… — Мне надо. А еще это нечестно. Кевин пользуется тем, что они в комнате одни, а Ичиро не станет сам его останавливать: во-первых, из гордости, во-вторых, потому что на одной ноге далеко не ускачешь. В серванте напротив камина призывно поблескивает хрусталь. Кевин без разрешения достает себе стакан и утаскивает со столика бутылку прежде, чем Ичиро успеет до нее дотянуться. Он наливает себе раза в три больше положенного и сразу выпивает половину одним глотком. — Полегче, эй. Тебя развезет. Умиротворение, которое ему приносит жжение от прокатившегося по пищеводу скотча, в очередной раз доказывает Кевину, что зависимости не лечатся. — Рико сегодня припер меня к стенке, — говорит он, падая в кресло, рядом с которым — как мило — поставили вторую скамеечку для ног. Удивительно, что Ичиро не забрал ее себе — просто чтобы у него было две, а у Кевина ни одной. Эта угнетающая мысль не мелькает, а неторопливо проползает, как сонная гусеница, и Кевину хочется выпить еще. Он не отказывает себе в этом желании, и тогда Ичиро приподнимается в кресле, вцепившись в подлокотники, чтобы не упасть: — Так, я серьезно. — Ладно, ладно, — Кевин убирает стакан на столик и показывает ему пустые руки, — только сядь. — Что произошло? — Он захотел узнать, куда я собрался. — И? — Я рассказал, что на встречу с тобой. А он спросил, зачем тебе нужно со мной встречаться. — И что ты ответил? — Посоветовал узнать у тебя. Ичиро замирает, и Кевин пользуется секундами его задумчивости, чтобы выпить еще. — Как жестоко, — наконец произносит Ичиро. — Мне надо было как-то уйти оттуда. — Кевин оправдывается не потому, что чувствует себя виноватым перед Ичиро, а потому что это лучше, чем… — Хочешь сказать, это не было приятно? — Чем это. — Я не хочу говорить о Рико. — Ладно, — отступается Ичиро непринужденно. — Ты голоден? — Не особенно. — Прекрасно. Не хочу никого посылать за твоим ужином. Они валяются, вытянув ноги и потягивая виски, как два пьяницы в шезлонгах на пляже какого-нибудь Таити, которые допились до такого состояния, что уже не могут ворочать языками. В их случае это банальная усталость. Обычно они просто обмениваются новостями, а еще Ичиро по крупице вытягивает из Кевина историю его жизни, порой переключаясь на собственные, чаще абстрактные размышления. Кевин подолгу слушает его и постепенно узнает, стараясь не задумываться, чем ему обернется эта неосмотрительная откровенность, когда Ичиро однажды возьмет себя в руки. Кевин надеется, что у него достаточно объективности, чтобы не мерить Ичиро по собственной мерке, но не может иначе толковать что видит: Ичиро Морияма оказывается, в первую очередь, сыном своего отца, так же как Кевин — воспитанником Эвермора. Он словно коневод, в руках которого сотни вожжей, и он — единственный, у кого есть ровно столько власти и силы, чтобы удержать лошадей, тянущих его в разные стороны, но стоит ему немного усилить хватку, его мышцы не выдержат напряжения, а стоит ослабить — лошади раздерут его на части. Возможно, кто-то более бесчувственный сказал бы, что Кевин слишком жалостлив и думает о людях лучше, чем они есть. Однако за эти месяцы их встреч он убедился: Ичиро — тот редкий случай, когда статус и могущество не ослепляют человека, а наоборот, отрезвляют. Он — и хозяин, и раб положения. Проблема династий: наследники упорно продолжают лелеять собственную исключительность, не находя при этом в ней смысла. Ичиро никогда не вырвется, его удел — маленькие утешения. И Кевин Дэй — одно из них.

***

Они долго смотрят, как догорают в камине поленья. Когда скотча остается меньше половины, Ичиро затыкает графин пробкой и ставит его подальше за свое кресло, хотя он и уверен, что Дэй не станет буйствовать. — Пойдем-ка пройдемся. — А как же твоя нога? — Нетрезвость Дэя выдают только потяжелевшие веки и румянец на скулах. — Она же не сломана. Не без труда Ичиро поднимается — и оступается сразу, как пытается перенести вес на поврежденную ногу. — Держись. — Кевин подает ему локоть и позволяет опереться на себя. — Куда нам? Не спеша они прогуливаются по дому. Несмотря на то, что отец строил его для себя, тут слишком много места для одного человека — днем длинные, изломанные коридоры и полные воздуха, аскетично обставленные комнаты сиротливы и тусклы. Ночью же темнота наполняет пустые стены объемом, дыханием — бесшумным, как у спящего, но ощутимым. Ичиро ожидает, что Кевин попросит включить свет, но тот, кажется, чувствует себя вполне естественно. Ичиро затеял это, просто чтобы Кевин проветрил голову, но привычка приводит его к кабинету. Они прошли через весь дом, за следующим поворотом выход на веранду. — Сюда, — Ичиро отпирает дверь кабинета и тянет Кевина за собой. Почему бы и нет, раз пришли? Тут красиво, может, ему понравится. Кевин осматривается, пока Ичиро, держась за попадающуюся на пути мебель, пробирается к столу, и взгляд его останавливается на большом эркерном окне во всю ширину внешней стены. Там среди кустов бирючины и молодых елей петляет каменная дорожка, освещенная старомодными коваными фонарями. И вот сюрприз: сад тихонько заметается редким снегом — первым в этом году. Кевин восхищенно вздыхает. — У тебя там Нарния за окнами! — Да нет, в Нарнии снега больше. У Кевина вырывается мягкий смешок. Уличные фонари отражаются в его глазах, и те блестят так неправдоподобно живо, что Ичиро не верится. — Что? — Никогда бы не подумал, что ты знаешь Нарнию, — доверительно сообщает Кевин. — Ты напился. — И прекрасно. — Он вальяжно пересекает кабинет и встает у окна. Никогда прежде Ичиро не видел, чтобы Дэй двигался так непринужденно. Некоторое время проходит в молчании. Кевин глядит на сад, Ичиро переводит дух, присев на стол. Стоит оттолкнуться от него и шагнуть вперед, Кевин тут же спрашивает: — Помочь? Не собираешься падать? Можешь подержаться за мою руку, если хочешь. Ичиро в самом деле хватается за протянутую руку и, хромая, подходит ближе. — Вот теперь ты — тот, кто говорит двусмысленные вещи, — замечает он, когда они оказываются на расстоянии несколько более интимном, чем обычно позволяют приличия и личные границы. Дэю требуется пара секунд, чтобы вспомнить. Он часто моргает, клонит голову ниже, опуская глаза до верхней застегнутой пуговицы на рубашке Ичиро. Это значит, что он волнуется. — Квиты, — выдыхает он и прибавляет: — Знаешь, самое время сказать что-нибудь такое, что все испортит. Они стоят так близко, что почти касаются лбами. Когда Кевин вдруг отворачивается к окну, Ичиро улавливает мыльный аромат шампуня на его волосах. С момента, как они вошли сюда, сад преобразился, укутавшись тонкой снежной шалью. Там морозно и наступает первая зимняя ночь, а они здесь, в тепле, и никто не мог предположить, что все будет так. Ичиро оглядывается на свой кабинет, освещенный только садовыми фонарями снаружи. Когда-то он был отцовский. На миг ему кажется, что его жизни не было, что ему восемь и он заснул вон в том кресле под напольной лампой с книгой на коленях. Ему есть что сказать, чтобы все испортить.

***

— Отец разрешал мне читать здесь. Но только читать: обязательно нужно было делать что-то полезное, просто сидеть или разглядывать полки было нельзя. Он говорил: «Ты станешь очень влиятельным человеком, Ичиро. Я все для этого сделаю, так что и ты не подведи меня». Да… я стал очень влиятельным продавцом наркотиков. Я преуспел, как он и планировал. Представь, из этой комнаты я торгую смертью. А так и не скажешь, правда?.. Иногда я думаю: неужели на этом все и больше ничего не будет? Ичиро смотрит на него так, будто Кевин правда может дать ему содержательный ответ. Снежный свет из сада струится между ними зыбким облаком. Или это просто холод от стекла — но в рациональные утверждения сейчас верится с трудом. — Ты ждешь совета в стиле жизнерадостного духовного гуру или?.. — Я хочу знать, что думаешь ты. Они почему-то говорят шепотом. — Я не знаю. Я даже не знаю, что я такое. Кто такой Кевин Дэй. А ты знаешь? Он сам еще не понял, что сковырнул корку с незакрывающейся раны, которая — именно сегодня — впервые за долгое время немного затянулась. Но Ичиро молчит, ошеломленный, будто Кевин сказал что-то грубое. — Откуда мне… — начинает он, но Кевин перебивает: — А кто, если не ты? — он не повышает голоса, в этом нет необходимости, и, несмотря на несколько стаканов виски, он трезв как никогда: — Да, может, в самом начале решения принимал не ты, но потом… Ты не дал мне уйти, потому что тебе нужно было держать Рико в узде. Я — и гувернантка, и любимый питомец, которого ты можешь отобрать в любой момент. Вы двое поделили нас, а теперь, когда твой собственный… Опираясь на подоконник, Ичиро делает к нему шаг и прикладывает к его губам указательный палец: — Да. Он сбежал, предав меня. И ты держался умницей, не упоминая его имени, так что советую и впредь поступать так же. — Он обводит кончиком пальца его нижнюю губу, ныряет в уголок рта, потом легко проходится костяшками по подбородку. Кевин обхватывает его ледяное запястье, и, хотя ничего хорошего сейчас не испытывает, ему до горечи на языке хочется улыбнуться: это они уже проходили. — Я понял тебя. — Тогда не жди душеспасительных речей. — И не думал. — Я боюсь, что ты доломаешь мою жизнь. — Я этого не хочу. Забывшись, Ичиро переступает с ноги на ногу. Кевин слышит сдавленное «ах!» и действует рефлекторно — подхватывает его одной рукой под лопатки, а второй удерживает за плечо. Они почти сталкиваются носами, и, боже, в руках Кевина достаточно силы, чтобы навредить ему даже ненароком, — это потрясает гораздо глубже, чем в прошлый раз, он будто впервые в жизни смотрит в зеркало и видит себя таким, какой есть. И кажется, что Ичиро знает и доволен его новым открытием, потому что смотрит внимательно и бесстрашно. Кевин боится, что руки перестанут слушаться, и прижимает его к себе за пояс, сгребая ткань кофты в кулак. Это чересчур — он чуть не затаскивает Ичиро на себя, а тот едва может поймать точку опоры и почти повисает в его руках. — Спокойно, — твердо говорит он, кладя ладонь Кевину на грудь. — Ладно. Сердце мечется. — Слушай, у меня есть правило. Я никогда не делаю этого, если выпью. Ичиро произносит это очень серьезно, а Кевин слышит наконец ключ к загадке, хотя раньше он и не догадывался, что пытается ее разгадать. Кевин понимает наконец, чего хочет он один, сам для себя, эгоистично и жадно. — Что за эвфемизмы? «Не делаю этого», — повторяет он своим самым провокационным голосом. — Если не трахаешься по пьяни, так и скажи. Ичиро против ожидания не морщится, а только вздыхает: — Можешь завести тетрадку с моими изречениями, раз они так тебя веселят. — Ага. Знаешь, у меня тоже есть правило. — Какое? — Оно как твое, только наоборот. Кевин целует его решительно, будто прыгает в ледяную воду. Одним разом, закрыв глаза. Сразу и глубоко, давит, раскрывая губы и проталкивая в рот язык. Напирает, явно перегибая палку, но от нервов не может размениваться на полумеры. Он с ужасом ждет, когда все оборвется, но Ичиро не отталкивает его, а вдруг — снова — поддается. Вообще не сопротивляется, отвечает, кладя холодную ладонь ему на шею, полностью расслабляется, приникает к нему всем телом и доверяет Кевину держать себя, а пока он принимает на себя его вес, ненавязчиво сбавляет темп — и вот уже ведет сам. Стук сердца больше не отдается у Кевина в ушах, он вспоминает, как дышать. Но у него кружится голова, когда они отрываются друг от друга, и Кевин, все еще сомневаясь, можно ли ему так делать, вжимает Ичиро в себя, пряча лицо у него на плече: чтобы не открывать глаза и чтобы устоять на ногах. Щека Ичиро, прильнувшая к его виску, — холодная, но дыхание у его шеи обжигает: — По твоему правилу, у тебя всегда потом предобморочное состояние? До «трахаться» вообще доходит? Если бы у стресса был вес, Кевин потерял бы в эту минуту целые тонны. Он действительно выпрямляется, отпуская Ичиро и только поддерживая его под локти. Если бы не зацелованные губы, по нему и не скажешь, что произошло между ними минуту назад. Ичиро отступает еще на шаг. — Тебе пора. Пора? Кевин машинально проверяет наручные часы — уже за полночь. Ему пора домой. Он вспоминает, кто он такой. Но когда стоит в дверях кабинета... — Кевин, — Ичиро зовет его так, будто забыл о чем-то сказать. — Мы увидимся на следующей неделе. Вернувшись в квартиру, Кевин нарочно звенит ключами: Рико никогда не уходит спать, не дождавшись его. Он сидит в гостиной перед телевизором с выключенным звуком. На журнальном столе одинокая пустая бутылка. Кевин читает этикетку: водка. Рико отрывает мрачный и пьяный взгляд от экрана: — Раз вы двое пьете сегодня, я тоже решил.

Декабрь

За неделю порезы от осколков почти затянулись, легко отделался, но ткань раздражала царапины, и Кевину пришлось налепить на ладони несколько пластырей. Он отвлекается на то, чтобы в последний раз проверить их под крагами. Стадион забит под завязку. Стоит радостный гвалт. Им выходить с минуты на минуту. Сегодня последняя игра Кевина. Он роняет перчатку и рывком поднимает голову, когда раздается первый крик и выстрел. Около десятка людей с ног до головы в черном стоят на лестницах между трибунами, все с оружием. Болельщики, пришедшие на игру, как крошечные разноцветные рыбки, образуют вокруг них пустоты. Раздается еще выстрел, с другой стороны. Еще вопль, второй, снова выстрелы… и установившаяся секунды на три мертвенная тишина разверзается адом. Кевин за шиворот выдергивает Рико из строя и тащит к раздевалкам. Тот упирается подошвами в пол и отталкивает Кевина, когда они добираются до раздевалки. — Что ты творишь?! — это первые слова, которыми его удостоили за неделю. — Ты не видел, что там происходит?! — Кевин готов умолять. — Рико, давай мы… Вторая дверь раздевалки распахивается, ударяясь о стену. Их четверо, в черном, лица закрыты масками. Это все чушь о проносящейся перед глазами жизни — перед Кевином стоит Рико. — Это они? — Как все просто, вы гляньте. Кевин не вникает в смысл этих слов. Он стоит ближе, он примет на себя первый удар, но разницы — ноль, потому что это ловушка. Лицо Рико отпечатывается на сетчатке, как ожог. Кевин оглядывается на убийц. Вот бы замедлить время… но это все сказки. Он уже знает за миг до. В последний раз срабатывает рефлекс, выработанный десятками тысяч тренировок и матчей. Толчок в спину, топот, Рико, ну что за дурацкая попытка побега, хотя и моя была не лучше, Кевин шатается, прощаясь с жизнью, и тяжелейший удар в висок окунает его в алую, жгучую, невыносимую темноту. Он слышит над головой взрыв, осколки, впивающиеся в лицо, оглушают, и он больше ничего не помнит... Но боль не заканчивается. Боль с ним. Она не заканчивается и тогда, когда он приходит в себя на холодном полу душевой. Кевин лежит ничком, лицом в пол. В ушах звенит, но, дотронувшись до щеки и лба, он не чувствует никаких ран, кроме наливающегося слева синяка. Крик, раздающийся отовсюду сразу, дергает его вверх, но у него не получается даже встать на колени, голова, фаршированная болью, кружится, его тошнит. Снова крик. Нечеловеческий, на грани. До Кевина доходит три вещи: он жив, крики доносятся из раздевалки и кричит голос, который он узнал бы из тысяч. Это Рико. Он бьется в запертую дверь снова и снова, крики с той стороны снова и снова заставляют кидаться на нее, пока плечо не простреливает безумная, невыносимая боль. Кевин тоже кричит, воет, надрывается, даже когда боль распространяется, заполняет все его тело и сливается с субстанцией, из которой состоит его мир, стирая границу между болью и отсутствием боли. Кажется, она была всегда. Кажется, никогда в жизни он так не кричал. Какая ошибка. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — он не знает, говорит, шепчет, кричит или плачет это вслух — или только думает. Мама, господи, почему это со мной происходит. За стеной протяжный крик боли срывается на короткий визг, лопается, рвется, в ушах звон, и целую вечность Кевину отовсюду сразу слышатся приглушенные рыдания.

***

Ичиро узнает обо всем катастрофически поздно — всего за пару минут до того, как прямой репортаж пускают в эфир. Нелепо. Абсурдно. Смешно. Непомерная сумма, невозможные условия, и все — при личной встрече. Его жизнь и его дело в обмен на. Ичиро шлет к дьяволу безымянный голос в трубке и разбивает телефон о стену, пока свора бездарных секретарей, спасаясь, бежит из кабинета. Через трещины на экране окровавленное лицо Рико с укором смотрит ему в душу. Он смеется. Не этого он ждал. Он ходит по кабинету от стены к стене, в мыслях пусто, и он смеется оттого, что в них пусто, и злится из-за того, что смеется, и смеется, потому что он зол. Что-нибудь, ну хоть что-то! Ему нужно что-то услышать, нужна мысль, какая-то идея, толчок, чтобы начать действовать!.. — Они умрут там, — Натаниэль рассуждает вслух, — и ты будешь хорошо смотреться в траурном костюме. По новостям скажут: это теракт. Ты не при делах. А люди понесут цветы, фотографии и остальную дребедень на стихийные мемориалы. Дети будут жертвовать свои мячики с автографами… — Заткнись! — Ичиро швыряет в него тяжелое пресс-папье. Оно с мягким шлепком ударяется о кожаную спинку кресла для посетителей. Некому поймать его на лету. Натаниэля здесь нет. Ичиро никогда не думал, что можно лишиться совести в буквальном смысле. — Я знаю. Он повторяет себе: — Они умрут там. Они умрут там. Они… Ну да, думает Ичиро, и поднимает с пола телефон, но набрать не успевает. В кабинет врывается секретарь. — Штурм начался.

***

На похороны он едет прямо из больницы. Костюм доставляют курьером. С рукой на перевязи одеваться трудно, но от помощи он отказывается и возится слишком долго. У главного входа его ждет черный автомобиль. Кевин перебегает улицу и ловит такси. Они везде — словно отголоски пронесшегося по городу фестиваля цветов. Рядом с каждым толпятся люди. Среди букетов, свечей и плюшевых игрушек — фотографии, десятки лиц. Кевин вздрагивает, когда видит знакомые. Рико обвиняюще смотрит на него отовсюду. Дорога на кладбище перекрыта. У шофера такси, конечно, нет пропуска, и остаток дороги приходится идти пешком. Это легко: дорога пуста. Над гробом Рико высится, черная на белом, единственная фигура. «Тэцудзи Морияма тяжело переживает смерть своего лучшего ученика», — так они напишут, потому что Ичиро велит им так написать. Снег скрипит под его шагами, небо пасмурное — как и приличествует дню погребения. Кевин встает по другую сторону от закрытого гроба. На черной лакированной крышке — шикарная композиция из алых цветов. Рико и цветы. Как нелепо. Кевин не ждет, что его смерть изменит Ичиро — и тот не подводит: строгий, сдержанный, красивый в своем холодном горе. Ичиро Морияма. Единственная фигура на доске. — Священника не будет? — Он не был католиком. — Да, не был. — Ты хочешь что-нибудь сказать? — Нет. Они стоят в молчании, сторожа его вечный сон, пока не приходят рабочие и не опускают гроб в землю. Ичиро снимает перчатку и бросает первую горсть, Кевин набирает вторую и не может разжать пальцы над ямой. Тяжесть в груди тянет его вниз, ноют зажившие ранки на ладонях, в ногах рождается слабость… но Ичиро кладет руку ему на плечо и все проходит. Комья земли сыплются на гроб с гулким стуком. — Те люди были там из-за тебя? — спрашивает Кевин, когда рабочие закапывают могилу и оставляют их одних. — Его убили из-за тебя? — Да. — Ясно. — Я был на Манхэттене сегодня. Там столько людей. — Да. Наверняка после того, как они уедут, а к могиле пустят скорбящую общественность, памятник будет завален цветами. — Как думаешь, он заслуживает их любви? Кевин не боится больше, но смотреть Ичиро в лицо трудно. Кевин силится найти в нем смятение, хоть толику растерянности! — но, кажется, Ичиро задает этот вопрос исключительно из философских соображений. Кевин переводит взгляд на земляной холмик. Пахнет сыро и терпко. — Их — может быть. Моей — нет. — Кевин. Он поднимает голову и видит, что Ичиро протягивает ему руку без перчатки. На ладони еще осталась земляная пыль. У Кевина больше нет сил, чтобы во второй раз посмотреть ему в глаза — он боится увидеть в них надежду. Он разворачивается, прячет руки в карманы пальто и уходит. Мраморные надгробия уплывают за спину, как верстовые столбы.

***

Он укрепляется в подозрении, что стабильные семь-восемь посетителей, равноудаленно раскиданные по залу, играют в этом баре роль статистов, создающих впечатление жизни, чтобы настоящий гость не чувствовал себя гвоздем программы и мог расслабиться. Ичиро даже кажется, что он уже видел эти лица и что сидели они за теми же столиками. А может, здесь своего рода клуб? Ему ведь тоже выдали карточку, когда Кевин привел его сюда летом. Он тоже на старом месте в глубине зала. В черном, будто пришел в бар сразу после похорон и две недели просидел в одиночестве перед стаканом с виски, глядя на городскую панораму. Вид отсюда открывается прекрасный, но вряд ли Кевин это заметил. Ичиро замирает, не дойдя до столика. Не дежавю, нет, он уже видел это. — Я все ждал, когда за мной придут, — говорит Кевин, когда он садится напротив, — но не ждал, что господин Морияма явится лично. Какая честь. Ичиро переводит взгляд на его стакан. Тот полон. — Я прихожу сюда каждый вечер, заказываю выпивку, — у Кевина дрожит голос — он понижает его до шепота, — и не пью. Не могу пить, не могу пойти домой. Ничего не могу. — Позволишь? — Ичиро указывает на стакан. Кевин не дает взять его из своих рук, но двигает к Ичиро через стол. Он сидит тут давно: напиток теплый. Но его крепость бодрит — Ичиро находит в себе силы остаться и продолжить разговор. Он в жизни не делал ничего подобного. Это ужасно, практически невыносимо, но он заставляет себя. Пришла его очередь. — Я знаю, — признается он. — Приставил кого-то следить за мной? — у Кевина судорожно дергается уголок рта в неудачном подобии на беззаботную ухмылку. Глаза пусты. — Следовало ожидать. Не напомнишь, что я делал? А то я забыл. — Насколько я знаю, до вечера сидел в отеле, там же обедал, потом шел сюда, а под утро возвращался и сдавал вещи в чистку. И так две недели. — Дисциплина — залог успеха. Представляешь, как оно глубоко, а? Я даже не могу нажраться и заснуть в подворотне на горе мусорных мешков. Похоже на речь пьяного, но Ичиро не сомневается: Дэй абсолютно трезв. — Почему ты ждал, что за тобой придут? Кевин нервно смеется, сглатывает, часто моргает и наконец смотрит Ичиро в глаза: — Не знал, что теперь делать. Надеялся, ты скажешь. Надо быть законченным кретином, чтобы сказать на это «Кевин, ты можешь делать что душе угодно!» Когда-то Ичиро считал, что подготовлен к этому, что представляет себе, как это будет. Но у него в руках — головоломка, которую никто не знает, как решить, потому что она сломана. — Честно, я опасался, что ты пойдешь топиться или что-то в этом роде. — Он говорит это, чтобы заполнить тишину. Хочет, чтобы это звучало едко и знакомо для них обоих. Но это звучит напряженно, как признание… и он вдруг сам с ужасом понимает, что не шутит. — Что ж, я не смог утопиться даже в стакане, — таким же взвинченным тоном отзывается Кевин. — Знаешь, там, когда я сидел и слушал его крики за стеной, я все ждал, что Нейт… что он просто, не знаю, появится как обычно в самый нужный момент и все исправит. Я знал, что этого не произойдет, но ждал. До последнего. А сам ничего не сделал. Я всегда полагался на него. Использовал как костыль… — Не говори так, — перебивает Ичиро, будто кто-то насильно вырывает из него слова. — Нет, это правда. Он всегда вступался за нас, хотя это должен был делать я. Я старший. А когда он ушел, я просто сдался. — Ну, в каком-то смысле так и есть. Впервые за вечер губы Кевина трогает искренняя печальная улыбка: — А это приятно. — Ну, ты же не ждал, что я начну тебя оправдывать? — Не знаю? Может, отчасти? Но хорошо, что ты не стал. — С другой стороны, — с расстановкой продолжает Ичиро (и Кевин раздраженно закатывает глаза, становясь больше похожим на того себя, какого Ичиро удалось узнать за последние месяцы), — я хочу обратить твое внимание на то, что все выживают по-разному. Для справки, мне никогда не нравился Эвермор. Тэцудзи — извращенец, помешанный на контроле. Это место совсем не предназначено для детей. — Но Нейт… — Феномен, ага. — Ты ведь тоже ждал. — Кевин смотрит на Ичиро так, будто знает о нем какой-то постыдный секрет — и жалеет его. — Что он придет и решит твои проблемы? Кажется мы оба без него как без рук. Это — удар под дых. — Ждал ли я? — Ичиро, раздосадованный, залпом допивает виски и морщится. — Это его работа — решать мои проблемы. А он ушел в самоволку. И не думай, что ему это когда-нибудь простится. — Ты отправил бы его туда? — Что? — Отправил бы Нейта за нами? Одного? — тон Кевина становится дерзким, на грани вежливости. — Он бы не смог ничего сделать. — И тебя это успокаивает, верно? Что его там не было. — Я хочу, чтобы он жил долго. Он заслужил. Ичиро молчит, потому что не хочет ни соглашаться, ни спорить. Спасибо виски, он соскальзывает с одной тему на другую не заикнувшись: — Не уверен, в курсе ли ты, но до Нового года около часа. А я не хочу, чтобы ты возвращался в гостиницу. Кевин напрягается. В глазах — настоящий, трезвый испуг. Это и ожидаемо, и неожиданно обидно, но сейчас Ичиро справедливо не имеет права чувствовать себя уязвленным. — А чего ты хочешь? — Чтобы ты пошел со мной, — мирно отвечает он. — Если сам захочешь. Кевин тянется проверить время на наручных часах, но их нет. Сложно сдержать улыбку. Ичиро в полном раздрае. — Ты их теряешь? — Обычно нет. Сейчас я их выкинул. Просто забыл об этом. Наверняка он и будильник теперь не заводит, но продолжает вставать в одно и то же время каждый день. Ичиро чувствует, что не вынесет здесь больше ни минуты. Он встает, но руку не протягивает. Рано. И они оба это понимают. О втором «забыл» за сегодня Ичиро старается не думать. — Сейчас без пяти. Идем. Какое облегчение видеть, как он сговорчиво встает и направляется к выходу. Ичиро подхватывает со спинки стула его пиджак и идет следом… Гравий знакомо шуршит под ногами. Морозно. Ичиро с удовольствием дышит полной грудью — после виски ему всю дорогу было жарко. Они немного не доходят до крыльца, когда Кевин вдруг останавливается и тянется к его руке. Часы, ну конечно. Круглое стеклышко поблескивает в свете желтых фонарей по обе стороны дорожки. Все стрелки указывают на двенадцать. — Не успели, — говорит он тихо и будто с сожалением. Его чрезвычайно развитое чувство времени почти пугает. Кажется, что часы, от которых он избавился, если и нужны ему, то разве что в качестве талисмана для успокоения нервов. — Не страшно. Пойдем, мне холодно. — Ичиро берет Кевина за руку и ведет к дому: у него такое чувство, что, если не взять это на себя, он так и останется стоять здесь, ничего вокруг не замечая. — Да? А ведь из нас двоих я без пальто. — Надо же, какой ты наблюдательный. — Иронизировать Ичиро заставляет волнение. Все это — «контрпродуктивно», и ему страшно от того, что к горлу подступает смех. Это нервное, Ичиро, тебе же давно не семнадцать. Вам обоим. Но все это — словно впервые. — У меня, по-моему, голова кружится. Ичиро нарочно выпутывает именно левую руку и прикладывает замерзшие пальцы к его лбу. Для проверки температуры это бесполезно, но Кевин не сопротивляется, не тянется к нему, но и не отстраняется. Это не вселяет ни капли надежды. Это вообще ни о чем не говорит и ничего не обещает. — Ерунда, — охрипшим голосом отвечает Ичиро, кончиками пальцев проводя по его горячей щеке и глядя, как он с тихим вздохом прикрывает глаза, — тебе просто надо поспать.