Tight Tension

— Чарли, это пиздец. Та хохотнула, закатив глаза так, что они чуть не застряли в её бесящем черепе навечно, и стряхнула сигаретный пепел в чашку из-под кофе — будто это была не посуда, а урна для праха всех его кремированных надежд. — В последний месяц я слышу от тебя «это пиздец» чаще, чем во времена второй интервенции, — провозгласила она, размахивая сигаретой, словно дирижёрской палочкой. — Серьёзно, Снайдер, это уже даже не смешно, это абсурдно! Почему ты просто не позвал его на свидание?! Стэн сидел, развалившись в кресле с чувством, словно его только что вытащили из морга после неудачной попытки суицида через передозировку меланхолией, драматично закинув голову в потолок, нервно барабаня пальцами по подлокотнику — ну прямо-таки образец классического искусства в духе «я не драматизирую, но жизнь — это чёрная комедия, а я в ней — главный клоун». Снайдер даже сам это понимал. Он вообще был парнем сообразительным. Но делать-то теперь что, блядь? Дым от её сигареты густо вился в воздухе, обволакивая комнату плотной пеленой из стёба и не высказанных вслух чувств. Чарли ёрничала, а Стэнли в ответ даже закурить не хотелось — настолько глубоко он увяз в своём собственном кризисе жанра. Нет, ну он, конечно, полный еблан, тут даже спорить бессмысленно, но можно хоть немножечко сочувствия? Хотя бы каплю? Чайную ложечку? Он выдохнул, устало потирая переносицу. — Бля, да ну как-то не в тему было, я не знаю… Мы лежали в обнимку, и так хорошо всё, и я подумал, что не хочу портить момент, да и вообще, знаешь, «думал» — это ещё сильно сказано, я после сеансов вообще ничего не соображаю, в голове глухой вакуум, и, ну… — Зассал, да? Стэн потянулся за сигаретой, как за последним якорем спасения в бушующем море его вечного позора на фронте личной жизни. — Не без этого. Шарлотта снова хохотнула. Ещё разок, и соседи наверняка подумают, что у неё какой-то психический приступ. И нет, Стэн не будет с ними разбираться и в этот раз. — Это просто умора! Кто бы мог подумать, что сам бесстрашный капитан Стэнли Снайдер станет настолько жалким, когда речь зайдёт о зловредном твинке из секс-подземелья… — Сама ты жалкая! — он сердито швырнул в неё пачкой сигарет, но Чарли ловко отмахнулась, заливаясь очередным приступом такого зловещего смеха, будто её душу захватили демоны. Напомните, пожалуйста, почему Стэн вообще с ней дружит? Пиздец, блядь. — И вообще, вопрос не в том, что я зассал тогда! А в том, что сегодня я случайно встретил в городе мужика своей мечты — и повёл себя, как полный идиот! И вот это уже пиздец! — Случайно? — скептично протянула Чарли и выпустила колечко дыма, отстранённо наблюдая, как оно медленно расплывается над столом. — Как это, блядь, вообще возможно? Стэн фыркнул, но звук получился каким-то хриплым. — Просто в кафе зашёл. Кофе попить и рапорты допилить. Сел, открыл ноут, и тут — он. — Рапорты и кофе, ага, — повторила она, растягивая слова с такой ядовитой сладостью, что у Стэна почти начался диабет. — Звучит правдоподобно. С учётом того, что ты в жизни, блядь, сам рапорты не заполнял, а всё на Макса вечно спихивал… Я прям почти тебе верю! Он закатил глаза. Сколько сарказма, блядь! Никакой веры в этой женщине: ни в него, ни в теорию вероятностей! Да встретить кого-то в случайной кафешке Лос-Анджелеса — это вообще раз плюнуть. Вон, в прошлом году Стэн вообще Тома Круза встречал, а тут — какой-то профессор Калтеха. Мир тесен, знаете ли. ЭлЭй не резиновый. И вообще. Ну, не надо так на него смотреть, окей? Да, ладно, ладно, Стэн действительно провёл крошечное, совсем незначительное расследование, чтобы выяснить, где и как можно случайно встретить в городе Ксено Хьюстона, но, эй, он не какой-то там сталкер, ясно? Пара рабочих каналов и немного логики, и всё! Ничего криминального! Наверное… Просто после последней сессии он вообще не мог ни о чём другом думать, кроме как об этих бездонных чёрных глазах. Просто позапрошлой ночью Стэн сидел в своей пустой квартире, отупело уставившись в потолок, будто надеялся, что там внезапно появится божественное откровение с инструкцией «Как не облажаться в следующий раз», и думал, что ж ему делать со своей тупой и совершенно неуместной влюблённостью в самого закрытого, саркастичного, чертовски умного сукиного сына с явными садистическим замашками и самым пронизывающим голосом во Вселенной, самым сладким дыханием и самыми нежными пытками. Ну, вот опять. Пятый час ночи, а сна — ни в одном глазу. Не то чтобы для Стэна это было чем-то новым, но ещё никогда он не страдал бессонницей из-за сладкого томления под рёбрами, а не из-за, блядь, кошмаров. Уже прогресс, верно? Вот-вот. Стэн мог бы собой гордиться. На столе стоял ноутбук с открытой картой местности вокруг Калтеха (чисто так, для общего развития), три пустых банки энергетика (исключительно во имя пущей бодрости) и смятый лист с заметками (сугубо ради антуража). Если бы в этот момент кто-то к нему зашёл, он бы точно подумал, что Стэн готовит какую-то рабочую операцию по похищению главы мафиозного клана с террористическим заделом, а не пытается чуть больше понять одного конкретного учёного-доминанта. Но это же всё ещё не сталкинг, правда? Это… стратегическое планирование. Да. Совершенно нормальное поведение. Абсолютно. Мысль о том, что это дерьмо переходит уже все рамки, и что если Ксено узнает о его детективных выходках, Стэну точно несдобровать, мелькнула в отдаленном углу сознания предупреждающей красной лампочкой, но он тут же её подавил — с той же лёгкостью, с какой обычно игнорировал инструкции руководства по технике безопасности при работе с новым оружием. Чего Стэн там не видел, правда же? Вот и сейчас: в конце концов, он просто собирал информацию. Как на задании. Чисто профессиональный интерес. Исключительно. Рука сама потянулась к очередной банке энергетика — уже четвёртой за ночь, если кто-то считал (а Стэн, конечно, не считал, потому что тогда пришлось бы признать, что у него проблемы, а проблем у него не было, абсолютно, никаких). Металлический вкус газированной бодрости растекался по языку, но не приносил облегчения. Только липкое послевкусие отчаяния и лёгкое, как штанга на 50 фунтов, сердцебиение, напоминающее, что его организм, возможно, вот-вот поднимет бунт. Но кому какое дело? Он же не просто так сидит уже полночи с картой на экране и маркерами в руках. Это не мания, это логический анализ. Считайте, что у него на работе спецкурс повышения квалификации по тактическими операциям. Кстати, надо бы записаться… Стэн уже обвёл красным маркером радиус в трёх квартала от Калтеха: вряд ли Ксено, живущий на побережье, заглядывает после работы куда-то дальше. Слишком гордый и занятой, чтобы тратить время на долгие прогулки. Синие циферки на карте отмечали свободные окна в расписании профессора Уингфилда — и не смотрите так, это буквально публичная информация, которую легко можно узнать на сайте университета. Личные наблюдения были выведены на полях торопливыми буквами: «Ненавидит толпу, ценит функциональность, брезглив и дотошен, любит всё контролировать»… Однако даже при всех этих законным образом добытых исходных данных и феноменальном опыте поиска необходимой информации, Стэнли до сих пор не то чтобы знал достаточно, чтобы действительно вычислить нужное для якобы случайной встречи место. Он резко откинулся на спинку стула, отчего та жалобно скрипнула, будто умоляла его остановиться, но пальцы уже сами собой застучали по клавиатуре. Два ненавязчивых сообщения — и у него уже были кадры с уличных камер нужного района за весь последний месяц. Ну, честное слово, всего один маленький запрос, никто даже не заметил… Знакомая пепельно-белобрысая макушка мелькнула у входа в странноватую дешёвую кафешку, которая, по всей видимости, удовлетворяла всем требованиям в сознании этого конкретного профессора. Макушка мелькала на этом же месте каждый вторник примерно в 14:20. Стэн почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Не триумф, но что-то более сложное. И более нездоровое. Нет, ну ему точно пора лечиться. — Вот ты и попался, — хмыкнул он себе под нос, элегантным движением руки стирая из системы любые следы взлома. Пальцы немного дрожали от осознания, как далеко он зашёл ради… Ради чего? Ради мнимого шанса, что этот загадочный и пиздецки привлекательный мужчина с гипнотическими глазами в реальной жизни откажется точно таким же, как за железной дверью кабинета дорогого БДСМ-клуба? Ради крошечной надежды, что Стэнли ему понравится таким, какой он есть на самом деле? Ради- Стэн остервенело тряхнул головой. К чёрту всё. Раз уж он задумал какую-то хрень, он доведёт её до конца. Угрызения совести? О чём вообще речь?! В его работе куда худшие нарушения этики считались вполне себе нормой. Например, убивать людей. Или вытравливать террористов из здания ядом — вместе с заложниками. Или… ну, в общем, список длинный. Главное — что если не Ксено, то кто тогда? Он действительно казался Стэну родственной душой, кем-то, кто и впрямь может его понять — и принять со всеми крайне сомнительными потрохами, — а за это ощущение точно стоило побороться. И за эти глаза цвета космической пустоты. К семи утра у Стэна был готов план. Во-первых, он должен явиться в кофейню наперевес с ноутбуком примерно в 12:00 — чтобы в случае чего бариста подтвердили, что Стэн там и правда сидит и работает, а не выслеживает всяких там постоянных посетителей. Во-вторых, нужно занять столик у окна — для лучшего обзора и отсутствия непредвиденных неожиданностей. В-третьих, надо просто смиренно ждать — и не паниковать, если сердце начнёт колотиться, как сумасшедшее. План казался надёжным, как швейцарские часы. Всё было продумано до мелочей. На горизонте не виднелось ни одной причины для провала миссии — в конце концов, Стэн был профессионалом, и если собрать всё время, что он провёл в засаде за годы своей карьеры, получатся недели, если не месяцы, — вот только… — Я даже не буду спрашивать у тебя, откуда ты узнал, куда идти, — внезапный голос Чарли вырвал его из мыслей. Бля. Точно. Стэн всё ещё был у неё в гостях, а не на днище бытия, — будем считать, что ты просто успел перебрать все кофейни в округе и однажды наткнулся на нужную, но мне даже страшно представить, сколько часов ты там проторчал, чтобы его дождаться… Он невозмутимо пожал плечами. — Ну… Пару? — на самом деле, он просидел там пять часов и двадцать четыре минуты, но Шарлотте знать об этом совершенно необязательно. — Пару часов за рапортами и отчётами… — она снова фыркнула. — Удивительное рядом! И что, и что? Он пришёл, а ты опять зассал с ним хотя бы просто заговорить? Стэн закатил глаза. — Ну, не настолько всё плохо… Потому что Стэн не зассал. Что он, по-вашему, зря там сидел и ждал, пока дверь откроется, и в проёме появится тот самый силуэт — высокий, прямой, с вечно-невозмутимым слегка-снисходительным выражением красивого лица, — ждал, пока Ксено заметит его, пока его чёрные глаза сначала чуть расширятся от удивления, а потом сузятся в знакомом прищуре… В тот момент мандраж закончился — и началось бахвальство. Стэн сидел за столиком у окна, развалившись в кресле с нарочитой небрежностью, которая, по задумке, должна была излучать «я здесь чисто случайно», но на деле выглядела скорее как «я репетировал эту позу перед зеркалом», его пальцы нервно барабанили по ноутбуку, на экране которого уже третий час красовался один и тот же документ — пустой, если не считать строчки «Рапорт о…», застывшей в мучительном ожидании продолжения, которое так и не приходило, кофе перед ним остывал, горький и до отвратительного невкусный, но Стэн всё равно делал вид, что периодически его пьёт — исключительно ради того, чтобы было чем занять руки и чтобы не выглядеть совсем уж подозрительно. Хотя, если подумать, что могло быть подозрительного в том, что взрослый мужчина сидит в кафе с ноутбуком? Ничего. Абсолютно ничего. Всё было нормально. Нет, правда. Всё было под контролем. И это даже не было похоже на сталкинг. Ни капельки. Но когда дверь кафе наконец открылась, впуская внутрь поток дневного света и — о, блядский боже! — тот самый силуэт, все рациональные порывы разлетелись в прах, оставив после себя только дикое, неконтролируемое ускорение пульса и предательское тепло, что разливалось где-то в районе грудной клетки потоками жаркой магмы. Ксено вошёл, как всегда, — с видом человека, убеждённого, что даже воздух вокруг него всенепременно должен расступаться почтительно и без лишних вопросов. Он привычным жестом пристроился в очередь, не глядя на людей, но не отрывая взгляда от экрана телефона, в котором что-то лихорадочно печатал, как вдруг поморщился — вероятно, от запаха, если судить по дёрнувшимся крыльям точёного носа и крайне недовольно вскинутым бровям. Стэн заметил, как его плечи напряглись, а взгляд метнулся по сторонам в поисках источника обонятельного оскорбления. И нашёл. И их глаза встретились. И мир остановился. Нет, серьёзно — Стэн мог бы поклясться, что всё вокруг буквально замерло: звуки, движение, даже пылинки в воздухе, будто сама Вселенная вдруг затаила дыхание в комическом ожидании, чем же закончится этот дурацкий, нелепый, совершенно невозможный в мире адекватных людей момент. Ксено открыл было рот — вероятно, или чтобы закричать, или ядовито зашипеть, или сказать ему что-то настолько унизительное, что лучше бы Стэну немедленно провалиться сквозь землю для профилактики, но вместо этого… — Ты что, меня преследуешь? Голос Ксено прозвучал резко, но в нём не было настоящей злости — скорее… изумление? Раздражение, смешанное с чем-то ещё, чем-то, что Стэнли не мог распознать, но от чего его сердце бешено заколотилось, будто пытаясь вырваться из грудной клетки и ускакать куда-нибудь значительно подальше, на другой конец планеты от этого безумия, от этого взгляда, от этого человека, который сейчас стоял перед ним, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто вот-вот либо засмеётся, либо прикончит его с позором прямо на этом месте. И Стэн… Нет, Чарли, он не зассал. Он решил наступать. Потому что когда Ксено Хьюстон смотрит на тебя так, будто ты — самая нелепая вещь, которую он видел за всю свою жизнь, оставаться молчаливым просто не вариант. — Нет, просто это единственное место в радиусе тридцати километров, где не подают алкоголь после полудня, — он нарочито медленно отодвинул ноутбук и взял чашку, делая глоток. — А мне нельзя ещё два дня — пью антибиотики. Ксено выгнул бровь. — То есть, если дать тебе возможность, ты всенепременно напьёшься днём? Что? Нет, правда, что? У Стэнли слуховые галлюцинации, или в его голосе и впрямь читались откровенно лукавые, почти флиртующие нотки?! Бля, как там обычно работают лёгкие, и почему он внезапно разучился дышать? — Предпочитаю не проверять, — нацепив на себя своё самое невозмутимое лицо, Стэн хмыкнул, окидывая Ксено оценивающим взглядом. — Для проверок силы воли у меня есть еженедельные испытания. «Испытания в твоём кабинете, Док», как бы намекал его собственный голос. Стэн не то чтобы был силён в области так сказать флирта, но он умел это делать, особенно — если в ответ. Ксено, кажется, понял намёк — его пальцы слегка дёрнулись, но лицо осталось всё таким же невпечатлённым. — Ты выглядишь так, будто собрался на сборище какого-то мрачного подросткового культа, — резюмировал он, оглядывая Стэна с явным скепсисом. — Это уже не Барби, это уже Монстр Хай какой-то. Под кого косишь? Под Дракулауру? Стэн вскинул брови. Вот так, значит? Продолжаем клубную стратегию? Окей, вызов принят. — А ты выглядишь… — Закончи это предложение, и я придушу тебя этим сиропным насосом. — …типично. Как чванливый профессор Калтеха, который случайно забрёл в пивной бар для трушных байкеров. Ксено фыркнул, но шея у него слегка порозовела. От вида его смущения у Стэна остановилось сердце. Ну, охуеть теперь, это что, он тоже человек? — Это дресс-код. — А это — я, — Стэн провёл рукой по своей майке, как бы демонстрируя суть. — Разница есть, Док. Ксено закатил глаза и… сел напротив. Без приглашения. Без вопроса. Просто сел, будто ни на мгновение не сомневался, что Стэнли не будет против. Стэн почувствовал, как в груди что-то мощно ёкнуло. Он бы даже сказал — ебануло, но он всё ещё отыгрывал невозмутимость. — Фиолетовый тебе не идёт, — внезапно заявил Хьюстон, указывая на его помаду. Бля, Стэн вообще про неё забыл. Ладно, так даже лучше. — Врёшь, — мурлыкнул он, наклоняясь чуть ближе. — С какой стати мне врать? Тебе правду или подыграть? Ладно, подыгрывать Стэн будет в клубе, а раз уж они не там, то можно пойти в атаку. — Ты пялишься на мои губы уже минуты три. Если бы тебе действительно не нравилось, ты бы уже ушёл. Ксено замер. Его зрачки, едва заметные в чернильных радужках, слегка расширились, блеснув странным блеском, пальцы нервно сжались в кулак, дыхание стало чуть чаще — он явно не ожидал такого напора, и… Ему явно понравилось. Вот ты и попался, Док. Стэн уж было обрадовался, уже мысленно отметил свою безоговорочную победу, но потом Ксено всерьёз заглянул ему в глаза. Не на губы. Не на майку. В глаза. Прямо как в последние минуты перед выходом из кабинета — проникновенно, удушающе, безо всяких масок и экивоков, будто препарируя его душу, — и вдруг спросил. — Ты… выглядишь уставшим. Почему? Этот вопрос прозвучал слишком… настоящим. Искренним. Будто Ксено было действительно интересно, что с ним происходило, будто Стэн для него и впрямь был не просто случайным объектом в безудержном цикле жизни, будто он и правда что-то для него значил, и это осознание ощущалось куда большим, чем Стэнли был к тому готов. И, да, он растерялся! А что, кто-то бы не растерялся? Он привык к его флирту, к его стёбу, к его игре — но не к этому! — Это просто… шутка, — он попытался отмахнуться, но эта хищная рыбка уже и сама подцепила рыбака на крючок. — Врёшь, — Ксено подался вперёд, и теперь его взгляд был уже слишком внимательным. Слишком проницательным. Стэн буквально физически почувствовал, что под этим взглядом ему негде спрятаться. — Докажи, — он вздёрнул подбородок, бросив было вызов, просто чтобы защититься, но голос дрогнул. Ксено наклонился ещё ближе и прошептал. — Хорошо. Расскажи мне свою трагическую предысторию, Барби. Вполне возможно, что прямо сейчас Стэн бы попросту умер во избежание развития диалога, но в этот момент телефон Ксено спасительно завибрировал, отвлекая его, и Стэнли схватился за этот шанс улизнуть. Но сбегать просто так казалось совсем уж отчаянным отступлением. В кармане валялась ручка, на столе — кассовый чек, и он, не думая слишком долго, торопливо вывел на бумажке свой номер. Ксено, увлечённо яростно стучащий по телефону (очевидно, в очередной раз уничтожая какого-то несчастного своим эпистолярным гневом), даже не поднял глаз. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязноватое окно, играл на его резких скулах, подсвечивая тонкую смену эмоций: вот бровь дёрнулась в раздражении, вот губы сложились в презрительную усмешку, вот в уголке глаза мелькнула та самая хищная искорка, от которой у Стэнли каждый раз перехватывало дыхание… Какой же он красивый, просто пиздец какой-то. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно через всю кофейню. Стэн медленно встал со стула, сделал осторожный шаг, потом ещё один — это не бегство, нет, просто тактическое отступление, — и вдруг осознал всю абсурдность ситуации: он, капитан Стэнли Снайдер, ветеран двух интервенций, человек, способный одним взглядом заставить дрожать целую роту новобранцев, сейчас крадётся к своему… к нему, словно какой-то влюблённый школьник, трусливо сующий записочку в пенал объекту своей нелепой страсти. Как же он жалок, Господи Иисусе. Но руки уже действовали сами — ловко, почти профессионально подсунули бумажку в карман расстёгнутого пиджака, едва коснувшись ткани. Ксено даже не шелохнулся, слишком погружённый в свою виртуально-словесную битву. Стэн невольно задержал взгляд на его пальцах, нервно барабанивших по столу рядом с остывшим кофе — длинных, изящных, с едва заметными чернильными пятнами на указательном и большом, — и осознал, что видит его руки без перчаток буквально впервые в жизни. И, чёрт… Эти кисти были бледными, с очаровательно-розовыми костяшками и казались такими нежными, что за их прямое прикосновение вполне разумно было продать даже душу… Так, ладно, пора было отсюда сматывать. Точка невозврата уже пройдена. Ещё немного, и Стэнли ёбнется окончательно. Однако уйти незамеченным не получилось. Блядь. Это было неловко. Пообещав увидеться в четверг, Стэн развернулся и направился к выходу, в прямом эфире ощущая, как по спине растекается липкий пот, а в горле стоит вязкий ком, что никак не получалось проглотить все последние полчаса. Дверь звонко хлопнула за его спиной, и он вдруг осознал, что только что совершил нечто среднее между подвигом и полнейшим идиотизмом. Допустим, Док найдёт эту бумажку. Вероятность мала, но вдруг? Что он сделает? Удивится? Возмутится? Проклянёт его? Выбросит? Забудет? Или?.. Мысли путались, будто провода старых наушников в кармане. Стэн зажмурился, с надеждой представляя, как Ксено, вернувшись домой, будет с отвращением разглядывать клочок бумаги, однако после, скрипя зубами (но всё же!) добавит его номер в контакты под каким-нибудь язвительным названием вроде «Кукурузный дебил» или «Барби-сталкер». А потом… — А потом либо позвонит, либо нет. Либо разнесёт мне мозг каким-нибудь навороченным лазером за вторжение в личное пространство, либо… Нет, точно разнесёт. Нахуй я вообще это сделал? — Погоди… что ты сделал? — глаза Шарлотты блестели с тем особым садистическим любопытством, которое появлялось только у лучших друзей в те моменты, когда они понимали, что вот-вот услышат что-то по-настоящему унизительное. — Я правильно поняла- — Да, да, я оставил ему свой номер и позорно сбежал, ты всё правильно поняла, — пробормотал Стэн, отводя взгляд к окну, где за стеклом мерцали огни ночного Лос-Анджелеса, совершенно равнодушные к его душевным терзаниям. Чарли снова рассмеялась — так, будто он только что рассказал ей лучший анекдот в её жизни, а не признался в самом жалком бегстве со своего же собственного псевдо-свидания. — Боже, ты идиот, — выдохнула она, выпуская кольцо дыма, которое медленно поплыло к потолку, принимая форму идеального нуля — что было, пожалуй, самой точной оценкой эффективности его действий. — Но ты же понимаешь, что он тебе точно не позвонит? — Нет, ну а вдруг? — Никаких вдруг, — Чарли вздохнула, потягиваясь в кресле, и её взгляд стал немного мягче — видимо, даже ей, циничной до мозга костей, стало немного жаль безнадёжного жаждущего романтики друга, застрявшего между желанием быть хладнокровным и неспособностью перестать быть идиотом. — Это противоречит его политике. Стэн не стал рассуждать, сколько раз за несколько совместных сеансов Доктор Икс успел нарушить свою собственную политику — он и сам до конца не знал, но что-то ему подсказывало, что как минимум дрочить себе слюной своих клиентов точно не вписывалось в список его до жестокости чопорных правил, — но позволил себе согласиться, что вероятность звонка действительно очень низкая. Ну, может, тогда хотя бы смс? На большее Стэнли и не рассчитывал. За вечер они с Чарли говорили ещё о многом — о том, как Ксено, вероятно, разорвал тот самый чек на мелкие кусочки, или, что ещё хуже, посмеялся от души над своим кукурузным дебилом с кем-то из БДСМ-коллег, о том, что даже если он и правда вдруг ему позвонит, это не будет значить ровным счётом ничего, что давало бы какую-то надежду, о том, что Стэн, возможно, окончательно потерял берега, если решил, что подкладывать кому-то записки с номером — это нормально для взрослого почти-что-тридцатилетнего мужика… Но все слова растворились в воздухе дымом от сигареты, оставив после себя только один, самый важный вопрос: — Так ты пойдёшь к нему в четверг? — осторожно уточнила Шарлотта. — Или отменишь?.. Если что, я могу отменить свои записи, ты только скажи! Он не ответил сразу. Вместо этого вспомнил, как Ксено стоял над ним в прошлый раз — так близко, что дыхание обжигало кожу, как его пальцы впились в волосы, как он почти поцеловал его… но не сделал последнего шага. Вспомнил, как его собственное сердце колотилось так мощно, что, казалось, вот-вот проломило бы грудную клетку, как тело дрожало от напряжения, от ожидания, от страха и желания одновременно, и- — Пойду, — выдохнул он. Чарли выгнула бровь, вглядываясь в него с неприкрытой тревогой. — Уверен? Стэн посмотрел на неё с чувством, что, бывало, плескалось под кожей перед самыми опасными миссиями — холодная стальная решимость, за которой скрывалась та самая безумная храбрость, что заставляла его идти на риск, когда любой нормальный человек уже давно бы сдался. — Думаю, это единственное нормальное решение в моей ситуации. Мне рядом с ним спокойно. ••• Ксено вернулся домой с ощущением, будто его мозг вывернули наизнанку, прополоскали в хлорке и запихнули обратно, даже не потрудившись как следует высушить, будто кто-то выскоблил его изнутри острым лезвием, оставив лишь пустую оболочку, которая двигалась, дышала и делала вид, что всё ещё принадлежит этому миру, исключительно по привычке. Его натурально трясло. Воротило. Тошнило. Он даже не помнил, как отработал следующий после Стэнли сеанс. Клиент — какой-то новый, незнакомый, типично-отвратительный и со скучным запросом на классическую порку и грязные словечки — слился в голове в незримое размытое пятно, в котором не разобрать деталей, растворился в тумане его сознания, будто сон, который забываешь ещё до того, как откроешь глаза. Ксено действовал на автомате, удары плётки ложились ровно, голос звучал холодно, пальцы не дрожали, — он был профессионалом, в конце-то концов, — но где-то там, в глубине, за железными дверьми его иридиевого самоконтроля, бушевала неистовая, злая буря, и каждый порыв ветра шептал ему одно и то же: «Единственный момент, когда я чувствую тишину и покой… это когда я с тобой, Док». Чёрт возьми. Он словно сходил с ума. Нет, он словно уже сошёл. Пиздец, куда ты катишься, Хьюстон?! Ключи громко звякнули о мраморную тумбу, эхо разлетелось по пустой квартире, как бы насмехаясь над его попыткой заполнить эту звенящую тишину хоть чем-то осязаемым. Он отупело стоял посреди гостиной, прямо так, в плаще и рубашке, которая ещё хранила пряный запах чужих духов и влажность правдивых слёз, и с отстранённым ужасом осознавал, что попросту не может сделать ни шагу дальше, словно физически прямо сейчас был на этот подвиг не способен, будто его бренное измученное слишком сложными эмоциями тело понимало: если он двинется, зайдёт домой и позволит себе расслабиться — то всё, что он так тщательно запирал под рёбрами годами, хлынет наружу, словно вода сквозь треснувшую дамбу. Трещину, по ходу, звали Стэнли Снайдер. Ксено зажмурился. С этой хуйнёй надо было разбираться прямо сейчас, пока не стало слишком поздно. Ты нарушил свои же правила. Да. Нарушил. И что с того? Ты позволил ему прикоснуться к себе. Не просто позволил — разрешил. Но через ткань. Без прямого контакта. Потому что и сам хотел. Это нормально, верно? Работа же должна приносить удовольствие? Что в этом такого? Он резко дёрнул головой, срывая с себя плащ, и направился к барной стойке, где бутылка бордо ждала его верным товарищем, готовая в любой момент прийти на помощь. Но когда любимое вино коснулось губ, оно вдруг показалось плоским и безжизненным — словно ещё одна ложь в череде тех неправд, что он сам себе рассказывал годами. Ксено поморщился. Вспомнил, как Бьякуя в прошлый свой приезд пару лет назад с напускной лёгкостью уточнил, часто ли он пьёт, чтобы забыться, а он в ответ лишь закатил глаза: Ксено пил не чтобы забыться, а потому что это элегантно, вкусно и добавляло пикантности в жизнь. Бьякуя тогда от души посмеялся: мол, куда тебе ещё пикантнее, Хьюстон, с твоим-то хобби, но Ксено только отмахнулся от его рассуждений. Много эти япошки понимают в красивой жизни. Однако порой алкоголь и правда помогал… смириться с концепцией бытия, так сказать. Но сегодня был явно не тот случай. Сегодня вино казалось таким противным, что было вполне очевидно: в этой точке бытия ему даже алкоголь не поможет. Ксено с силой поставил бокал обратно, тонкий хрусталь жалобно звякнул о мраморную столешницу, эхом заполняя пространство внутри его черепной коробки, и Ксено поморщился. Ему нужно к окну. Подышать. Лос-Анджелес раскинулся внизу, холодный и яркий, как забытая на крыше рождественская гирлянда. Он уставился на огни, пытаясь найти в них хоть какое-то утешение своему воспалённому разуму, но город молчал, и в его молчании слышалось лишь одно: ты просто боишься, Хьюстон, уже боишься того, что будет, когда он снова переступит порог твоего кабинета. Когда эти золотистые глаза снова встретятся с твоими, и ты уже не сможешь так же легко притвориться, что это просто твоя работа. Пикантное хобби, как сказал бы Ишигами. Ксено почувствовал слабость в коленях и схватился за край подоконника. Голова кружилась. Пальцы впились в пластик так, что лак на ногтях едва не треснул от напряжения. Да какого чёрта с ним происходит?! Он уважаемый человек, профессор, у него индекс цитирования уже точно больше двухсот, и в клубе от клиентов отбоя нет, и вообще, он мог бы заниматься в этот вечер решительно чем угодно, но вместо этого он просто отупело думал о золотых глазах гуманизированной кукурузины, вот что с ним, блядь, не так?! И что самое ужасное, от мыслей об этих глазах там, в грудине, растекалось какое-то незнакомое и пугающее зубодробительное тепло. Блядь, ведь Стэну было так плохо сегодня. Он был таким уязвимым, таким открытым, он будто вложил ему в руки нож и предложил вспороть брюхо, добровольно тычась в клинок своим нежным нутром, и Ксено так не хотелось его отпускать, чёрт возьми, это всё было очень неправильно, но отпускать его вот так было ещё неправильней, и- Позвони ему. У тебя ведь есть его номер. Салфетка лежит прямо там, в прикроватной тумбочке. Просто возьми и позвони. Спроси… Блядь, да о чём его спрашивать-то?! «Кстати, забыл уточнить, как там твои травмы?» «Как ты сейчас себя чувствуешь?» «Ты думал обо мне?» Ксено застонал и тряхнул головой. Что за бред вообще?! У них в «Прикосновении ангела», конечно, очень хороший сервис, но не настолько же, чтобы мастера сами писали своим клиентам узнать, как те чувствуют себя после сессии? И вообще, Хьюстон, ты время видел? Да Стэнли уже давно спит! По крайней мере, должен спать, если он послушный мальчик. А он послушный. Но даже если нет (а он — да!), то после такого любой бы уснул! Это было довольно сильное эмоциональное потрясение… Он прикрыл глаза, упираясь лицом в ладони, глубоко вдохнул, считая до десяти, так же медленно выдохнул, и сам не понял, как вдруг доплёлся до своей спальни. И открыл тумбочку. И взял в руки чёртову салфетку с фиолетовым отпечатком помады. Это уже клиника, или с таким помешательством ещё можно справиться своими силами? Ксено поднёс помятую салфетку к свету — губы Стэнли оставили на тонкой бумаге едва заметный трогательный узор, затейливый, будто карта неизведанной территории, далёкой страны, куда он боялся ступить даже мысленно, но куда его ноги неслись с пугающей неотвратимостью совершенно без участия клеток мозга, словно песчинки в приливной волне. Чёрт, он ведь сегодня даже коснулся этих губ — прикусил нижнюю, припухшую, такую манящую, такую беззащитную в своём слезливом вызове, и теперь след этого прикосновения буквально жёг его плоть, как клеймо, как доказательство преступления, которого он ещё не совершил, но уже замыслил в потаённых уголках того, что люди обычно зовут душой, где пряталось всё, в чём он боялся признаться даже самому себе. Блядь, нет, это действительно клиника — стоять посреди собственной спальни, дрожа от нелепого волнения, словно мальчишка, впервые держащий в руках любовное письмо от самой красивой девчонки школы, а не взрослый мужчина, профессор, человек, что построил всю свою жизнь на железных принципах, которые теперь рассыпались в прах от одного лишь прикосновения к бумажке, испачканной дешёвой помадой. Пиздец. Докатился. Взгляд упал на номер телефона с дурацкой короткой запиской, выведенной мелким витиеватым почерком, и Ксено почувствовал, как что-то в груди сжимается — не болью, нет, чем-то гораздо более опасным, чем-то тёплым и липким, что медленно растекалось по рёбрам, заполняя все пустоты, которые он так тщательно выскребал годами выбранного одиночества. Почерк Стэнли был неожиданным — не размашистым и дерзким, каким должен был быть у человека, носящего косуху, берцы и фиолетовую помаду, а сжатым, почти робким, с буквами, что прятались друг за друга, словно дети во время грозы, с закрученной в изящный завиток «S» в инициалах, такой кокетливой, будто приглашала разгадать секрет, и узкими цифрами в неровной колонне, будто солдаты после бессонной ночи — уставшие, но всё ещё готовые к бою. Это всё казалось таким… неожиданным. Элегантным. Заманчивым. Эмпирический опыт подсказывал Ксено, что чем ближе он узнавал человека, тем больше разочарования ждало его в конце пути — люди всегда оказывались мельче, проще, скучнее, чем он надеялся, даже если изначальное очарование и без того было сомнительным, однако… Однако с каждым новым кусочком пазла под названием «Стэнли Снайдер» картина лишь усложнялась, становясь глубже, многограннее, затягивая его в водоворот противоречий, где за наглой ухмылкой пряталась ранимая душа, за показной грубостью — трогательная нежность, а за вызовом — такая щемящая потребность быть принятым, что Ксено хотелось одновременно и прижать этого нелепо-привлекательного мужчину к груди, и убежать от него прочь, пока не стало слишком поздно. Он снова взглянул на записку, на эти аккуратные, пусть и торопливые буквы, на трогательные завитушки в заглавных, и вдруг осознал, что уже открывает браузер, уже вбивает запрос «анализ личности по почерку», уже проваливается в эту кроличью нору псевдонауки с отчаянностью утопающего… — Бля, я что, серьёзно это делаю? — прошептал он в тишину комнаты, и его голос прозвучал каким-то комично-чужим и разбитым. Пора лечиться, Хьюстон. — Я, доктор Ксено Хьюстон Уингфилд, роюсь в какой-то жалкой псевдонаучной чепухе, словно какой-то влюблённый подросток? Так оно и случается, да? Сначала анализ почерка, потом карты таро, а там и до астрологии рукой подать?.. — посетовал он, но пальцы уже листали результаты поиска, а глаза выхватывали фразы: «Мелкий, сжатый почерк — склонность к концентрации, внимание к деталям, склонность скрывать истинные эмоции. Витиеватые буквы — признак творческого ума, который маскируется под прагматизм…» Ксено замер, чувствуя, как эти слова впиваются в него хищными когтями — они были слишком точными, слишком… Стэнлиными. То, как упрямо он всё это время ускользал от любых тем, что касались его прошлого и настоящего — кроме сегодняшнего дня. То, как стоически он реагировал на все его провокации. Да даже его неожиданный образ в кофейне вписывался в столь удивительное описание… Блядство, Барби терзал его разум сильнее, чем вечные задачи математики! «Угловатые соединения букв — это защитный механизм. Возможно, используется как дополнительный барьер между внутренним миром и окружающими…» — Барьер? — Ксено невольно представил, как эти пальцы — сильные, толстые, с мелкими шрамами — выводили каждую букву с нарочитой небрежностью, будто специально запутывая следы. Как будто говорили: «Вот, возьми мой номер, но не надейся меня понять». Он задумчиво провёл пальцем по неровным строчкам. Так странно было осознавать, что сегодня этот удивительный мужчина снял перед ним барьеры и позволил заглянуть в свою истинную трогательную суть. Много ли людей сумели видеть его таким? Много ли кому удавалось утирать его слёзы и чувствовать сбитое, неровное дыхание, ощущая дрожь под мощной грудной клеткой? Вряд ли — Стэн ведь сам сказал, что у него почти нет близких. Не было какого-то смысла отрицать, что подобная роль приятно чесала Ксено его воспалённое эго. Он перевёл взгляд на фиолетовый отпечаток губ в углу салфетки — такой яркий, такой вызывающий на фоне этих робких букв, будто два разных человека оставили свои следы, предлагая ему выбор: кого взять, кого отвергнуть, не понимая, что Ксено уже давно сделал свой выбор, уже давно падал в эту пропасть, даже не пытаясь схватиться за края. Телефон в его руках вдруг показался невероятно тяжёлым — не просто устройством, а целой Вселенной, заключённой в стекло и металл, Вселенной, где существовал тот самый рычаг, что превращал его из безупречно-холодного Доктора Икс в слабого, желающего, человечного Ксено. Он должен был изменить динамику, вернуть всё в привычное русло, туда, где есть только чёткие границы боли и контроля, где не существует этой дурацкой нежности, что пульсировала под рёбрами, словно какое-то живое существо, где он снова мог бы стать тем, кем был всегда — холодным, безжалостным, неуязвимым… Но пальцы уже набирали цифры сами, будто отказываясь подчиняться разуму, будто у них была своя собственная воля, своя собственная память о том, как они всего лишь несколько часов назад стирали слёзы со щёк Стэнли, как они дрожали, касаясь его волос, как- Ксено вбивал его номер с чувством, будто набирал код к бомбе, которая вот-вот должна была разнести его тщательно выстроенное существование в клочья — каждый символ отзывался тихим щелчком, похожим на звук захлопывающейся клетки, но кто в ней оказывался заперт, уже не имело значения, ведь границы между тюремщиком и узником стирались с пугающей лёгкостью, будто последние следы мела на доске после лекции. Курсор мигал с издевательской безмятежностью, предлагая ввести имя там, где в душе Ксено зияла титанических размеров чёрная дыра. «Кукурузина» — звучало как насмешка, а насмехаться больше не хотелось, «Стэнли» — слишком лично, «Снайдер» — будто жалкая формальность, которая могла бы убить в зародыше всю ту дикую нежность, что пульсировала в его венах вместо крови, и Ксено физически этому сопротивлялся, «Барби» — забавно, конечно, но прямо указывало на их историю, на то, что между ними была связь, а это пугало похлеще нежности… Он остановился на холодных латинских буквах — S.S., будто подписывал научный образец, а не контакт человека, чьи слёзы оставили на его рубашке невидимые шрамы, чьи рыдания до сих пор звенели в ушах чужеродной нотой, нарушая привычную симфонию его академического одиночества. Экран погас, отразив усталое лицо — искаженное, чуждое, с глазами, в которых плавала та самая предательская нежность, от которой так сильно сводило желудок, будто Ксено глотнул раскалённого добела железа, и теперь оно прожигало его изнутри, оставляя после себя только пепел из прежней уверенности. «Это какое-то, блядь, предательство», — думал он, ощущая, как пальцы сами тянутся к телефону, будто в надежде одним прикосновением к контакту преодолеть расстояние и здравый смысл, «предательство всех принципов, всех правил, всего того, что делало меня… мной». Мир вдруг сузился до размеров смятой салфетки на столе, до фиолетового отпечатка губ, который жёг его разум словно клеймо, будто тавро, как доказательство того, что он уже принадлежит кому-то другому, даже если сам еще не готов в этом признаться. «Я влюбляюсь», — осознание ударило, как молот по наковальне, оставляя после себя только звон в ушах и странное ощущение пустоты, «нет, хуже — я уже влюблён, как мальчишка, как дурак, как Бьякуя, как все те жалкие людишки, которых я презирал годами, с-с-сука, да что ж такое…!» Он швырнул телефон на кровать, но образ Стэнли не исчезал — он стоял перед ним, реальнее, чем собственное отражение в зеркале: растрёпанный и взмокший, с размазанными по щекам слезами, с глазами, полными таких эмоций, что Ксено едва ли не физически ощущал, что этот взгляд сдирал с него правила бронированной коркой… В какой, блядь, момент его жизнь превратилась в это? «Всё дело в динамике», — лихорадочно думал он, ворочаясь в постели, где простыни пахли слишком чисто, слишком безлико, без намёка на тот смешанный аромат табака, мускуса и пороха, что теперь навсегда поселился в его памяти, «нужно просто вернуть наши с ним отношения в русло прежней динамики — в боль, контроль и дисциплину, — туда, где просто не останется места для… этого». Для нежности. Для уязвимости. Для вывернутости чувствами наружу, когда каждый нерв — оголённый провод, дрожащий под ласковым прикосновением сквозь шерстяную ткань, когда каждый взгляд — не скальпель, а ладонь, прижатая к ране, не для того чтобы давить, а чтобы согреть, но от этого лишь страшнее… Он сжал зубы так, что челюсть заныла, будто предупреждая: не смей поддаваться этому тихому безумию, этой сладкой заразе, что стремительно разъедала всю иридиевую сталь его души, превращая безжалостное нутро во что-то хрупкое, во что-то, что можно разбить. Потому что нежность — это не прочность, не броня, не холодный расчёт, это — капитуляция, это когда ты вдруг понимаешь, что уже не держишь палец на спусковом крючке, а разжимаешь кулаки, и дрожишь, и ждёшь: а вдруг в них вложат нож? А Ксено не из таких людей, понимаете? Он тот, кто режет, а не тот, кто истекает. Он — контроль, он — твёрдость, он — стена, в которую десятками лет бьются волны, но никогда не сумеют её размыть. А нежность… Нет. Нет, он не мог себе это позволить. Он просто устал. Просто переутомился. Просто нужно лечь спать. Но сон не приходил. Он ворочался, сбрасывая одеяло, затем натягивая его обратно. В памяти раз за разом проигрывались воспоминания, как Стэнли дрожал в его объятиях. Как его мощные плечи содрогались от рыданий. Как он выдохнул своё «спасибо», так, будто Ксено подарил ему что-то бесценное, а не просто… Не просто нарушил все свои правила. Ночь прошла в каком-то лихорадочном полубреду. Надежды на то, что с рассветом придёт и ясность, исчезали вместе с желтками от уличных фонарей, а Ксено лежал, уставившись воспалёнными глазами в потолок, и понятия не имел, что с собой делать. Какая-то его часть настаивала, что нужно хотя бы написать ему на утро, уточнить, как он там, всё ли в порядке, не нужна ли помощь, но другая — более привычная, более знакомая часть, — уверяла, что в следующую встречу нужно просто устроить этой подтянутой заднице звонкую кровавую порку, и всё вернётся на круги своя. Да, так бывает. Ксено просто немного посыпался от незнакомого хода вещей, просто поддался слабости — он, конечно, гений, но всё ещё человек, к сожалению, как бы это порой ни мешало, — и нужно просто через эту глупую слабость переступить, придавить её каблуком в трахею, шмальнуть промеж глаз, и всё снова станет нормально. В конце концов части пришли к консенсусу. Он покосился на свой телефон. Тот лежал рядом, холодный и безмолвный, и Ксено потянулся к нему, ощущая, как под рёбрами сжимается пружина. Dr.X: ты как? Он тыкнул на кнопку «отправить» вообще не глядя — чтобы не передумать. Три точки замигали почти мгновенно. S.S.: Нормально. А это кто? Действительно не понял — или дразнит? Скорее всего, второе. Ксено представил, как Стэнли лукаво приподнимает бровь, как золотистые глаза сужаются от смеха… Dr.X: тот, кто приготовил тебе новые еженедельные испытания. пора переходить на следующий уровень, ты так не считаешь? Dr.X: если, конечно, ты соизволишь явиться вовремя. Трёхминутная пауза показалась примерно вечностью. S.S.: Обещаю прийти на полчаса раньше, Док ;) Под кожей растеклось что-то тёплое, сладкое, мягкое, и это было, мать вашу, опасно. Он должен написать в ответ что-то колкое. Что-то резкое. Вернуть их в привычные рамки… Но вместо этого пальцы сами собой набрали: Dr.X: я буду ждать. ••• — Ты помнишь свои цвета? — вкрадчивый голос скользнул под ухом, и сердце забилось быстрее, чем крылья колибри. Блядь, как же Стэн ждал этот день. Больше, чем Рождество в детстве. Больше, чем отпуск по случаю дня рождения. Больше, чем надежда, что Ксено всё же оставит себе его номер. Он оставил. Прошлая пятница стала для Стэнли главным днём в году. Нет, правда. Он обвёл эту клеточку красным маркером в календаре и поклялся отмечать ежегодно, как явление Ксено народу. Ну, то есть, Стэнли. Не важно. Потому что в прошлую пятницу он проснулся с этим мерзким ментальным ощущением, будто его переехал грузовик, развернулся и проехал ещё раз для верности. Нет, физически он чувствовал себя прекрасно, спал крепко и без кошмаров — как и всегда после их сеансов, — но вот в душе было крайне гаденько. Солнечный луч, что пробивался сквозь щели в шторах, казался Стэну личным оскорблением — слишком яркий для мрачных туч в его душе. Он застонал, натянув подушку на голову, проматывая в голове каждую грёбаную секунду — как он вывернул нутро наизнанку, будто какой-то придурок, как он облизывал сапоги, как он разрыдался в кабинете, как прижимался к нему брошенным щенком, как практически признался в- — Блядь! — он швырнул подушку через всю комнату, где она с грохотом сбила рамку с какой-то очередной похвальной грамотой от руководства. Пошла на хуй, грамота. Стэнли скатился с кровати, ощущая, как стремительно вчерашние слёзы вновь подступают к горлу. Права была Чарли: он воистину был мастером по уничтожению всего хорошего в своей жизни, но вчерашний рекорд будет сложно побить. — Ты всё испортил, — прошипел он своему отражению в зеркале ванной. Глаза были красными, волосы казались пережёванным коровой пучком соломы, а красные заломы от подушки на щеке напоминали кровавые подтёки. — Охуенно, Снайдер. Просто, блядь… идеально. Он плеснул в лицо ледяной водой, но образы перед глазами не исчезали. В какой момент он уничтожил эту близость между ними? Когда позволил себе разрыдаться? Когда лепетал благодарности, словно какой-то распоследний имбецил? Когда наивно потянулся за поцелуем? Когда- Телефон замигал на тумбочке. Незнакомый номер? Сердце Стэнли совершило кульбит, едва не выпрыгнув через горло в приступе неуёмной, абсолютно абсурдной надежды. Пальцы дрожали так, что он трижды промахнулся, прежде чем открыть сообщение. Неизвестный: ты как? Он замер. Дыхание перехватило. Это мог быть кто угодно. Макс. Другой коллега. Врач. Шарлотта сменила номер. Вообще любой человек во Вселенной, но… Всё тело горело, нутро пылало незнакомым жаром, и… Вдруг?.. StanleySnyper: Нормально. А это кто? Минута ожидания растянулась в вечность. Стэнли прикусил губу до крови. Ответ пришёл неожиданно откровенным. Неизвестный: тот, кто приготовил тебе новые еженедельные испытания. пора переходить на следующий уровень, ты так не считаешь? Стэнли фыркнул, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Да, это был он. А ещё он обещал продолжение. И как будто бы флиртовал? Нет? Или да? Или- Неизвестный: если, конечно, ты соизволишь явиться вовремя. Он почти слышал этот голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, с той самой ноткой, от которой у Стэнли регулярно подкашивались ноги и полностью плавились мозги. В том числе, костные. Пальцы залетали по экрану. StanleySnyper: Обещаю прийти на полчаса раньше, Док ;) Нахрена он влепил этот смайлик? Ксено наверняка решил, будто Стэн тут какой-то влюблённый подросток. Впрочем, почему же «будто»… Лицо горело, но странное облегчение всё равно мягким теплом разливалось где-то под диафрагмой — видимо, он не испортил всё. Ещё нет. Ответ пришёл мгновенно: Док: я буду ждать. Вот так просто. Ох, блядь. Ох, бля-я-ядь… Что ж, Стэнли тоже будет ждать. Пиздецки ждать. Считать минуты до встречи и вычёркивать из таймера секунды. Ну, вы поняли. Он провёл последующие дни в состоянии, которое можно было описать как «лихорадочное ожидание с элементами истерики». Каждый час между пятничным сообщением и долгожданным четвергом растягивался в вечность, словно время специально замедлилось, чтобы помучить его сильнее. В среду он трижды перечитывал переписку, убеждаясь, что не придумал эти «Я буду ждать». И, вот, наконец, наступил очередной четверг — и всё внутри аж подрагивало в восторженной тревоге. Стэнли почти что разбился в лепёшку, но явился на полчаса раньше, как и обещал. Он стоял перед дверью клуба, внезапно осознав, что забыл, как дышать. — Соберись, тряпка, — прошипел он себе, ощущая, как ладошки позорно потеют. — Ты же не на свидание… Или на свидание? Эту мысль он быстро отогнал. В холле было привычно тихо — и непривычно пусто. Стэн огляделся, немного растерянный — в знакомом кресле Ксено не было, и что это могло бы означать, он пока не очень понимал. Высокий мужик за стойкой — Броуди, кажется? Стэн в прошлый раз перекинулся с ним парой слов, — перехватил его взгляд и взмахнул рукой. — Док просил передать, что ждёт тебя в кабинете, — громогласно объявил он. — Такое бывает, когда у него для клиентов особенная программа, — хохотнул бармен, и Стэнли нервно сглотнул. Особенная программа? Эти слова могли означать что угодно — от многократно обещанных пыток до- Он тряхнул головой, выпрямил плечи и зашагал вглубь по длинному коридору. Кабинет был погружён в приятный полумрак, только слабый свет тёплой лампы освещал облачённый в строгий костюм до боли знакомый силуэт, что раскинулся в кресле, сложив ногу на ногу. — Барби, — Ксено тонко улыбнулся, лукаво сощурив свои невозможные глаза, — ты и правда явился вовремя. Какой послушный мальчик… — он поднялся слитным элегантным жестом и подошёл поближе, склонив голову вбок. — Это достойно награды. Хочешь выпить? — Не сегодня, Док, — признался Стэнли. Сердце слишком сильно колотилось, так лихорадочно, что это казалось почти нездоровым. Тот кивнул, показавшись каким-то особенно довольным его ответом. — Отлично. Ты помнишь свои цвета? — вкрадчивый голос скользнул под ухом, и сердце забилось быстрее, чем крылья колибри. От одного только присутствия этого человека у Стэна закружилась голова. Охуеть. Он стоял перед тем, кто умудрился пробраться сквозь все его защиты, но вместо страха чувствовал лишь одно — предвкушение. — Красный, — выдохнул он. — Жёлтый. Зелёный. Ксено улыбнулся, и у Стэнли ослабли колени. — Очень хорошо, кукурузинка. Однако сегодня мне нужно, чтобы ты придумал себе ещё и стоп-слово. — Стоп-слово? — Стэн моргнул. — Э-э-э… а разве «красный» — это не стоп-слово? Тот усмехнулся, обнажив острый клык, который от тонкой ухмылки слегка впивался в его нижнюю губу. Стэн невольно задержался взглядом на крошечной вмятине в мягкой плоти, вспоминая, как эти зубы впивались в его собственные губы буквально неделю назад. Чёрт. Улыбка Ксено не была дружелюбной. Или, вернее, была — но не в привычном смысле. Стэнли ощутил магнетический контраст в его холодном взгляде и мягкой, тонкой улыбке — и его собственные нервы внезапно взвились, смешав тревогу с возбуждением. «Вот что значит истинное соблазнение», — осознал он, когда столь двойственные чувства громом прокатились по его груди, устремившись прямо в пах в беспорядочном порыве. — Это система, которую я предпочитаю в более сложных сценах, — произнёс Ксено, не подозревая о масштабах внутренней катастрофы своего нелепо-влюблённого клиента. — Она позволяет человеку достичь границ, не прерывая сессию полностью. Так, например, если ты скажешь «красный», я остановлюсь, проверю твоё состояние, и, если мы оба согласны, то либо завершу всё, либо продолжу, заново обсудив твои границы. Это не то же самое, что стоп-слово, потому что цвет я буду периодически запрашивать сам, а стоп-слово решаешь сказать только ты — и это будет полная мгновенная остановка всего действия. И тогда мы сразу перейдём к уходу. Понятно? Стэнли медленно кивнул, ощущая, как его дыхание стало чуток прерывистым. И тяжёлым. И щёки потеплели. Блядь. — О… Конечно. Ты, разумеется, всё продумал… — Ну, так? — Ксено пристально наблюдал за ним, и Стэн ощущал тяжесть этого взгляда словно физическое прикосновение к своей коже. — Прости, я… Что? — он нервно усмехнулся, потирая затылок. — Кажется, я нервничаю. Док тихонько фыркнул что-то себе под нос, и в следующий момент они оказались так близко, что Стэнли почувствовал его дыхание. — Я говорю, какое твоё стоп-слово, Барби? — прошептал он, и его голос был настолько тихим, что пробирал до мурашек, в мгновение ока останавливая хаотичный поток мыслей Стэна, вытеснив в разуме всё, кроме этого звука. — Эм… пусть будет «Маттел»? Ксено моргнул. Потом ещё раз. А потом рассмеялся — так же тихо, но заливисто и тепло. — Нет, Барби, это не подходит, но я ценю твой юмор. Это слово слишком в контексте наших с тобой… — его голос на мгновение запнулся, но он всё равно остался невозмутимым, — …отношений. Придумай что-то совсем не относящееся к делу и крайне несексуальное. Стэнли пожал плечами. — Тогда — «бюрократия». Самая несексуальная вещь, которую я только знаю. — Окей, — Док усмехнулся, и в чёрных дырах его зрачков плеснулись смешинки. Он явно был согласен с его заявлением. — Если с этим определились… Хочешь, чтобы я рассказал, что собираюсь с тобой сделать? — Нет, — мотнул головой Стэн. — Мне сказали, что меня ждёт особая программа, так что… пусть будет сюрприз. — Мой смелый кукурузный капитан, — дразняще протянул Ксено, сощурив глаза. — Тогда не будем терять времени. Раздевайся, — приказным тоном припечатал он, и Стэн не посмел ослушаться. От невероятного чувства предвкушения под кожей всколыхнулась похоть, заставляя всю кровь устремиться на юг ещё до того, как они хотя бы начали. Стэн быстро сорвал с себя футболку, скинул ботинки, расстегнул пряжку ремня, ощущая, как внезапно горячий металл жжёт пальцы. Джинсы соскользнули на пол с глухим шлепком, оставляя его в одних лишь трусах, которые внезапно оказались смехотворно тонкой защитой от пронизывающего взгляда Ксено. Казалось, тот мог просканировать его взглядом едва ли не до костей. — Встань перед зеркалом, — приказал Док, и голос его звенел, словно лезвие, резко вынутое из ножен. Стэнли замер на мгновение — внезапная уязвимость сжала горло. Перед зеркалом?.. Он и так каждый раз превозмогал что-то очень тяжёлое, позволяя Ксено игнорировать свои шрамы, но смотреть на них самому было как-то… ну… — Ты забыл, что я не люблю повторять? Блядь. Стэнли замер перед зеркалом, его дыхание стало резким и прерывистым — не от возбуждения, а от внезапного приступа паники. В отражении, в тёплом свете ламп, его тело казалось картой былых сражений: бледные шрамы на плече от осколков, неровная линия на боку от вражеского ножа, ужасающий взрыв пулевого ранения прямо с правой стороны груди… Он инстинктивно потянулся, чтобы прикрыть себя ладонью, но Ксено перехватил его руку, прижав к бедру. — Не прячься от меня, — прошептал Док, и его голос звучал почти нежно. Металлические когти скользнули по самому страшному шраму. Стэнли зажмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. — Ты знаешь, что я вижу? — Ксено наклонился, и его губы едва коснулись изуродованной кожи. — Историю. И это прекрасно, Барби. Не думай, что я дурак — я могу сопоставить факты. И я понимаю, почему ты не хочешь боли. Но, знаешь, что? Я хочу познакомить тебя с другой болью. С той, что может даровать облегчение. Ты мне веришь? Каждое его прикосновение обжигало чем-то, от чего в груди у Стэнли становилось тесно. — Да, — выдохнул он. — Но… — Сегодня я не позволю тебе увиливать от того, что тебе нужно, извини, — Док невозмутимо пожал плечами, и Стэнли фыркнул. — Окей, — кивнул он. — Давай попробуем. — Отлично. Святая гравитация, как же ты прекрасен, — внезапно резюмировал Ксено, так просто, будто констатировал какой-то очевидный научный факт. — Каждый шрам, каждый изгиб, каждый твой вздох… Одно удовольствие смотреть на тебя. Мне так повезло. — Блядь, — от этих слов колени ослабли, и у Стэна закружилась голова. Неужели… неужели он на самом деле так считал? — Тише, Барби, — Док с силой прикусил его ухо. — Сегодня я хочу услышать только три вещи: мои приказы, твои стоны и… — металлические наконечники перчаток впились в грудь Стэна, острые, как когти хищника, проводя по коже с неумолимым нажимом, оставляя за собой алые полосы, будто обжигающие следы. Это было хорошо. Даже слишком хорошо. Стэнли внезапно осознал, что не может сделать ничего, кроме как глухо застонать — во-первых, потому что нервы по всему его телу вздымались волнами нестерпимого напряжения, а во-вторых, потому что Ксено засунул ему в рот длинный палец, обтянутый тонкой кожей перчатки. — …кое-что ещё, — мурлыкнул он, задумавшись. Изящная рука скользнула вниз по его торсу, прямо к кромке трусов, в которых уже творился влажный апокалипсис. — Да уж, Барби, мы ещё даже не добрались до самой интересной части, а ты уже во всеоружии… Так сильно по мне соскучился, что очень рад меня видеть? — блядь, он издевается? Судя по тому, что сразу после вопроса Ксено мерзко захихикал, он действительно издевался. Впрочем, на что Стэн ещё рассчитывал? — Ну? Ты готов? — готов к чему? — Я хотел бы познакомить тебя с инструментом, который мы с тобой сегодня будем использовать… — невозмутимо продолжал этот прекрасный садист, совершенно не беспокоясь о том, что там думал Стэнли в своей голове, и показал ему в зеркало какой-то внезапно появившийся в руках предмет. Это был хлыст. Чёрный. Блестящий. Совершенно новый. Он лежал на ладони Ксено, будто змея, свернувшаяся перед броском, его тонкий плетёный конец извивался в воздухе, словно живой, а рукоять, оплетённая мягчайшей кожей, выглядела одновременно изысканно и опасно. Когда Ксено провёл им перед лицом Стэнли, тот уловил запах — горьковатый аромат дорогой кожи, смешанный с чем-то ещё, острым и возбуждающим, как дорогой одеколон, как сам Ксено, этот жестокий парадокс в человеческом обличье, одновременно холодный и пылающий. Стэнли стоял перед ним совершенно обнажённый, если не считать узких боксеров, которые теперь едва ли прикрывали его бесстыдное возбуждение, в то время как Ксено — как и всегда полностью одетый, затянутый буквально от челюсти до кончиков пальцев в свой безупречный костюм, — наблюдал за ним с самой хищной ухмылкой, от которой в животе у Стэнли всё сладко сжалось. — Я хочу, чтобы ты его почувствовал, — томно прошептал он, и его голос звучал как обещание чего-то запретного, чего-то такого, о чём Стэнли боялся даже мечтать. Окей. Ладно. Хорошо. Стэн хотел экспериментировать? Вот, пожалуйста. Давайте попробуем. Добавим красок в свою жизнь. Он вовсе не против. Ксено взял его руку в свою — блядь, ну почему на нём перчатки, всегда перчатки, эта проклятая, но восхитительная преграда между их кожами? — и заставил его пальцы провести по всей длине хлыста, от гибкого, змеящегося конца до рифлёной рукояти, где кожа была особенно мягкой, особенно податливой под его дрожащим нажимом. — Подними его, — приказал он, и Стэн повиновался без раздумий, его тело уже знало этот язык, этот ритм, эту игру, где каждое слово было законом, а каждое прикосновение — откровением. На рукоятке была тонкая гравировка — изящные, почти невесомые линии, наверняка созданные для лучшего сцепления, для того, чтобы в самый жаркий момент оружие не выскользнуло даже из самых потных пальцев. Хрупкая обтянутая лайковой кожей ладонь направляла его, вела плеть к груди Стэнли, и когда тот впервые почувствовал, как тёплая кожа отзывается на прикосновение — сначала лёгким покалыванием, потом жжением, которое разливалось по телу, словно глоток горячего виски, — он застонал, не в силах сдержать воплощённый восторг. Было что-то в этом процессе… что-то очень, очень интимное. Текстура хлыста слегка цепляла волоски на его теле, заставляя их подрагивать, будто от ветра, и Стэнли вдруг осознал, что мелко дрожит целиком — не от страха, нет, никогда от страха, а от чего-то другого, чего-то такого, что не имело названия, но жило у него в груди, пульсировало в висках, стучало в сердце, что- — А теперь… — Ксено разжал пальцы, отпуская хлыст, оставляя его в руке Стэнли, и тот внезапно почувствовал его вес, его потенциал, его власть. — Легонько хлопни себя, дорогой. Стэнли застыл, его пальцы сжались на рукояти — Ударить? Сильно? — Нет, просто хлопнуть. Вот здесь, — прохладная ладонь скользнула по его бедру, к мягкому, чувствительному месту, которое отзывалось дрожью даже на лёгкое прикосновение. — Будь нежным. Стэнли неуверенно поднял хлыст — и опустил. Резкая вспышка боли застала его врасплох. Он старался быть аккуратным — как ему и велели, — но удар всё равно оказался острым. И… приятным. Блядство, как же это было приятно! Охренеть! Весь мир внезапно сузился до одного этого места на бедре, где кожа уже начинала розоветь, а боль странным образом переплеталась с наслаждением. — Вкусно, — одобрил Ксено. Его голос звучал мягко, но в нём появилась новая, хищная нотка — будто ему нравилось то, что он видел. Будто Стэнли тоже сводил его с ума. — Сделай так ещё раз. Чуть сильнее. Стэнли сглотнул, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Кажется, он боялся — этой боли, этого наслаждения, и этого момента, когда граница между ними стиралась, и оставалось только… это. Чистое, необузданное, первобытное. Но больше всего он боялся того, как сильно ему этого хотелось. Хлыст снова опустился — чуть сильнее, чуть точнее, и на этот раз боль смешалась с чем-то таким сладким, таким опьяняющим, что колени обмякли, и Стэн невольно откинулся назад, прямо в руки к Ксено, ища опоры, ища спасения, ища чего угодно, лишь бы не утонуть в этом ощущении. — Боги… — вырвалось у него каким-то сломанным, дрожащим голосом, и он почувствовал, как Ксено усилил хватку в его волосах, притягивая Стэна ближе к себе, другой рукой скользнув по обнажённой талии, оставляя за собой след из безумных мурашек. Он не смог поймать в зеркале его взгляд — Ксено почти прижался лицом к его шее, и сначала Стэн почувствовал лишь только его дыхание, горячее, неровное, но вскоре к дыханию добавился язык — совсем лёгкое, подлавливающее касание, будто он пробовал его на вкус, будто хотел запомнить каждую нотку, каждый оттенок, — но сам факт, блядство, сам факт! Это точно реально? Стэн не сходит с ума? — Хочешь сделать так снова, Барби? — вкрадчивый томный шёпот заставил его вздрогнуть, и Стэнли понял — у него нет выбора. — Да… — выдохнул он и поднял было руку для нового удара, но Ксено тут же остановил его. — Только после приказа. — Пожалуйста. Позволь мне… — голос Стэнли дрожал осенним листом на ветру, в нём смешались и мольба, и нетерпение, и жажда, и жадность, и он на полном серьёзе боялся, что если сейчас же не получит своего, то просто рассыплется в прах от этого невыносимого, сладкого напряжения. Он не сумел дождаться разрешения — хлыст взвился в воздух снова, резко, почти отчаянно, будто и сам боялся, что Ксено его остановит, лишит этого сладостного мгновения, этого жгучего, пьянящего контакта. Удар обрушился на кожу, вырывая из груди резкий, прерывистый выдох, и боль тут же впилась в плоть раскалёнными иглами. — А-ах! Ксено ответил ему укусом — нежным и жестоким одновременно, острые зубы вонзились в плечо ровно настолько, чтобы заставить Стэнли вздрогнуть, чтобы из его горла сорвался ещё один стон, низкий, сдавленный, полный стыда и желания, — и тут же перехватил его взгляд с мрачной, крайне недоброй улыбкой. — Вижу, Барби, сегодня тебе доверять нельзя, — прошептал он, и в его голосе звучало что-то тёмное, манящее, пугающее, но притягательное, как бездна. — Ты нарушил приказ — и ты за это заплатишь. И, думаю, начнёшь платить прямо сейчас. Хлыст вырвали из его пальцев, и Стэн едва ли успел ощутить пустоту в своей дрожащей ладони, как новый удар уже обжёг кожу — точный, беспощадный, заставляющий каждую клетку тела сжаться от боли, что тут же превращалась в нечто иное, в жар, в дрожь, в нестерпимое, сладострастное мучение. Удар пришёлся прямо по ягодице — и странным образом заставил пульсировать след от предыдущего удара, будто в отклик. Но этот был жёстче, точнее. И больнее. Боль растекалась по телу, словно вино, пролитое на скатерть, — медленно, неумолимо, пропитывая собой всё на своём пути. Она горела, как угли в печи, как отравленный нектар на губах, как воспоминание о чём-то, что точно нельзя забыть… И эта боль была другая. Стэнли был давно знаком с болью, но эта боль, боль, которую дарил ему этот мужчина с убийственными глазами, не ощущалась невыносимым бременем. Она была как наказание — и как награда одновременно, она расслабляла, она даровала покой, она вводила в транс, и когда жар начал утихать, оставляя после себя лишь тлеющие угли, Стэн почувствовал, как его тело бессознательно потянулось за новым ударом, так, будто без новой порции новой боли он попросту задохнётся. — Какая ненасытная кукурузина, — мурлыкнул Ксено, и в его голосе звучало что-то между насмешкой и восхищением. Пальцы скользнули по свежим отметинам, и Стэн застонал — от долгожданного прикосновения, от странного стыда за свою жадность, от того, как невыносимо хорошо было чувствовать эти следы, знать, что они останутся, что завтра он будет видеть их в зеркале и вспоминать этот момент, этот жар, эту боль, которая была почти что лаской. Следующий удар опустился ниже, туда, где ягодица переходила в бедро, и Стэнли почувствовал, как огонь вдруг разлился по коже, как она воспылала под его ударами, так, будто Ксено выжигал на нём свои инициалы, клеймил его, делал своим- — Ты хочешь ещё. Это не было вопросом. — З-зелёный… — зачем-то вырвалось у Стэнли, бессмысленно, бессвязно, потому что в голове не осталось мыслей, только этот цвет, только это слово, только это ощущение — будто он падает в пропасть, и ему нравится его падение. Ксено тихонько фыркнул, и этот звук даже мог бы быть нежным, если бы не когти, что вонзались Стэну в шею, если бы не горячее дыхание на коже, если бы не то, как Стэнли безумно и отчаянно хотелось почувствовать на себе его зубы, да так, чтобы те сомкнулись сильнее, чтобы они разорвали его, чтобы он исчез в этом чёрном, сладком мраке его зрачков. — Вот видишь, милый? Я знал, что твоё тело долго жаждало именно этого, — прошептал Ксено, и его голос звучал словно бархат, пропитанный ядом. — Не волнуйся, Барби… я дам тебе всё, что ты заслужил. Это были три удара подряд. Первый — и Стэнли замер, заворожённо наблюдая в отражении, как его тело реагирует на ожоги от ударов крупной дрожью, как член в трусах подрагивает в такт, как кожа горит красным фосфором. Второй — и он поймал взгляд Ксено в зеркале, увидев в его блестящих тьмой глазах то тёплое, почти что творческое удовлетворение, будто тот не наказывал его, а создавал что-то прекрасное, что-то, что должно было остаться в веках, будто искренне восхищался Стэном — и наслаждался тем, что прямо сейчас с ним делал. Третий — и боль снова слилась в один вихрь с наслаждением, весь мир смешался в один бесконечный, пьянящий момент, когда Стэн уже не понимал, где заканчивается он и начинается что-то другое… — Молодец, кукурузина, — хмыкнул Ксено, поднеся рукоять хлыста к его подбородку, поднимая его голову, заставляя снова встретиться с собственным отражением. — Наказание окончено. Ты готов продолжить? Стэн лихорадочно закивал. — Да, Док, да, да, пожалуйста- — Жадный, — дразняще протянул Ксено, но в его голосе не было упрёка — только тёплое, почти гордое одобрение. — Мне нравятся мужчины с хорошим аппетитом на удовольствия. Он отошёл, и Стэнли внезапно почувствовал, как воздух холодеет без его присутствия, как тело без его близости ноет от пустоты, как- Раздался резкий стук дерева о бетонный пол. Стэн вздрогнул. Ксено вернулся к нему со стулом — массивным, с жёсткой высокой спинкой, и поставил прямо за его спиной. — Садись. По какой-то причине это застало Стэнли врасплох, слегка развеяв дурманящий сладкий туман после порки. Стэнли на мгновение вынырнул из этого тумана, из этого блаженного забытья, и его охватила неловкость. Он представил, как будет выглядеть в зеркале — как странно будет выглядеть живот, его шрамы, складки кожи, — и вот его член стал уже не таким каменно-твёрдым, как минуту назад. Ксено тут же заслонил перед ним зеркало, заполнив собой, казалось, буквально весь мир, чёрный, как сама ночь, ослепительный, как единственная звезда в бездонном небе. Его присутствие вытеснило всё — даже отражение Стэнли, даже мысли, даже стыд. Осталось только это лицо, эти ледяные глаза, в которых плясали отблески чего-то ненасытного. — Стэнли, ты хочешь, чтобы я повторил? — его голос звучал, словно шёлк, крепко обёрнутый вокруг горла — мягкий, но неумолимый. Стэнли едва дышал, не в силах оторвать от него глаз. Ксено сейчас был прекрасен так, что это граничило с жестокостью — ему хотелось отдаться полностью, подчиниться его воле, раствориться в нём без остатка, и потому заставлять его повторять казалось кощунством. — Нет… Док. Тонкие губы дрогнули в едва уловимой усмешке. Основание большого пальца прижалось к подбородку Стэнли с лёгким, но неотвратимым давлением, и Стэн подчинился, опускаясь вниз, пока его обнажённая — и обожженная хлыстом — кожа не коснулась холодного дерева сиденья стула. Трусы каким-то образом сползли с его бёдер сами собой, будто стыдясь собственного существования. Ксено изящным движением начищенного ботинка отшвырнул их прочь, затем раздвинул его лодыжки шире — так, чтобы каждый мускул, каждый тремор напряжения был виден. Хлыст лег поперёк его бёдер сладостным обещанием. — Пусть лежит здесь, — прошептал его благословенный мучитель, и в низком томном голосе звучала какая-то тёмная нежность. — Руки должны быть свободными. Скоро они тебе понадобятся. — Скоро? — Стэн прохрипел, выдавая себя с потрохами — себя и свою отчаянную, болезненную надежду прикоснуться уже хоть к чему-нибудь, не говоря уже о своём воспалённом, сочащемся члене. Ксено замер, вскинул брови, посмотрев на Стэна, на его лице отразилось что-то вроде шокированного восторга, и через мгновение он фыркнул — насмешливо и брезгливо, будто светская дама, случайно услышавшая похабный анекдот на званом ужине. Этот смешок на секунду повис в воздухе, и Стэнли фыркнул в ответ, не сдержавшись. Ксено рассмеялся чуть громче, и на крошечное мгновение они будто бы оба вдруг стали просто людьми. — Да, Барби, скоро, — он всё ещё ухмылялся, но взгляд его стал мягче и теплее. — Ты и правда уже посыпался, верно? Моя сладкая кукурузина уже превратилась в поп-корн? Соберись, дорогой. Серьёзно. Мы ещё даже не начали. — Ты плохо на меня влияешь, Док! — выдохнул Стэнли, и Ксено тут же ущипнул его сосок, заставив вздрогнуть. Взгляд, которым тот его одарил, теперь был темнее прежних — густой, как смола, горячий, как угли, и Стэнли в прямом эфире ощутил, как тонет. И именно этого он жаждал всей душой — состояния, когда он готов был расплавиться, сгореть, исчезнуть, лишь бы этот ослепительный мужчина продолжал смотреть на него так. — Скажи-ка мне кое-что, Барби, — мурлыкнул Ксено низким, бархатным голосом, от которого по животу у Стэнли пробежал целый табун мурашки. — М-м? — Какая тебе больше нравится? — в его руках неожиданно материализовались две верёвки — густо-фиолетовые, словно вырезанные из самого неба в час, когда солнце уже скрылось, но ночь ещё не наступила. Стэнли вдруг осознал, что они почти в точности повторяют оттенок его любимой помады — и каким-то образом галстука Ксено. Иронично. Окей. Верёвки казались совсем одинаковыми, но присмотревшись, он увидел разницу: одна была толще, грубее, вероятно, из пеньки или другого прочного материала. Ксено провёл ею Стэну по груди, и жёсткие волокна оставили за собой восхитительно-приятное жжение. Неплохо. Вторая верёвка была чуть тоньше, казалась мягкой, как шёлк, и мерцала при свете. Когда Ксено приложил её к его щеке, она оказалась тёплой, почти уютной, и Стэнли жутко захотелось, чтобы она обвила его нежным одеялом. — Эм… мягкая, Док. Губы Ксено дрогнули в улыбке. — Так я и думал, — он перекинул мягкую верёвку через плечо, а грубую прижал к животу Стэнли. — Какое несчастье, что мне больше нравится жёсткая. А теперь, дорогой, слушай меня внимательно. Ты сможешь? Барби? Ты со мной? Стэн тряхнул головой, ощущая, как уплывает. — Д-да, Док… — Хорошо. Я хочу, чтобы ты ласкал себя, пока я буду привязывать твои ноги к стулу. Похоже на то, с чем ты справишься? Он кивнул, ощущая, как жар стремительно разливается по лицу, как кровь стучит в висках, как всё его тело крупно подрагивает в сладком предвкушении. — Да, — выдохнул он, — с… эм… огромным энтузиазмом. — Можешь начинать. Медленно, — строго приказал Ксено, когда рука Стэнли дрогнула в молниеносном послушании. — Сначала проведи ладонью по бедру. Вот так. Почувствуй, какой ты горячий. Позволь себе это удовольствие… Да. Очень хорошо. Я вижу, тебе нравится, когда трогают твой живот? — он с любопытством склонил голову вбок. — Миленько. А теперь возьми член в руку. О, как же так, он же совсем сухой… давай-ка я помогу, — и тут он наклонился, сбросив верёвку Стэну на колени, грубые волокна врезались в кожу, словно наждачная бумага, и в тот же благословенный момент розовые губы Ксено разомкнулись, и он плюнул прямо на кончик его возбуждения. — Так-то лучше. Продолжай. Охуеть. Охуеть. Охуеть. В голове промелькнули сразу все похабные фантазии, голова закружилась ещё сильнее, и Стэн посыпался окончательно. Лихорадочными пальцами он сжал кулак вокруг себя, и слюна непристойно хлюпнула. Он дрожал, униженный и отвратительно возбуждённый одновременно. Взгляд Ксено пожирал его — космически-чёрные глаза скользили по его соскам, груди, опускались туда, где кулак остервенело двигался в похабном ритме. — Продолжай, — повторил Ксено. И опустился на колени. И Стэнли подумал, что только сошёл с ума. Ну, или просто умер — и это всё лишь сладостная агония его погибающего мозга. Впрочем, Стэн был не против. Теперь меж его бёдер стоял настоящий ангел — с ярко-белыми, словно нимб, волосами, одетый во всё чёрное ангел ада, сжимавший в руке толстую верёвку. Он обвил ей лодыжку, притягивая к ножке стула, и это ощущение взбудоражило куда сильнее, чем Стэн был к тому готов. Стэн чувствовал, как жёсткие волокна сжимают кожу — один виток, второй… затем верёвка поползла вверх по бедру- — Не останавливайся. — Я… — Стэн захлебнулся стоном. Его рука автоматически возобновила своё движение, но верёвка, что крепко вжималась в лодыжку, добавляла происходящему опасной остроты. Хлёсткое, жестокое удовольствие резко пронзило яйца, заставив их сжаться. — Я не уверен… что выдержу долго… — Выдержишь, — безжалостно припечатал Ксено, проводя верёвкой под основанием его члена, прямо под работающей ладонью. Стэн снова издал какой-то жалкий, постыдный стон, когда петля на нём плотно затянулась. Волокна жгли, сердце билось в бешеном ритме, отдаваясь пульсацией в багровеющем естестве, Стэн понимал, что был уже почти на грани, но если Ксено сказал, что он выдержит, облажаться было никак нельзя. Док потянул верёвку — не слишком туго, оставляя небольшую слабину, — обмотал её вокруг второй лодыжки и резко дёрнул. Бёдра Стэнли тут же раздвинулись, вывернутые наружу плотным, грубым натяжением. Ксено поднялся, его глаза сверкали матовым, безумным, почти маниакальным блеском, а губы растянулись в пугающе-довольной ухмылке. Он явно любовался своей работой. Оглядев Стэна со всех сторон, он небрежно толкнул его в бедро. Верёвка мгновенно крепко затянулась на его члене и лодыжках. — Блядь… — выдохнул Стэнли. — Нравится? Он кивнул. Во рту пиздецки пересохло, но Стэн не жаловался. — Да! Это… — он замолчал, не в силах подобрать слова, не в силах даже на мгновение сосредоточиться, потому что каждый, даже самый крошечный наклон ещё туже затягивал на нём петли, создавая идеальную симметрию страдания и наслаждения. — Это… ровно так, как должно быть… — Какое элегантное замечание. — Можно я… — Стэнли дёрнул лодыжкой, пробуя слабину. Резкое давление на член заставило его ахнуть. — Блядь! Это восхитительно. Спасибо… о, блядство… — глаза защекотали слёзы, всё ощущалось слишком интенсивным, но Стэн всё равно дёрнулся в другую сторону, добиваясь идеальной симметрии, и петли на нём сжались невыносимо туго. — А-а-ах-х-х, сука-! — О, да, вот так, — голос Ксено звучал пьяняще.— Ты просто создан для верёвок, Барби. Даже не хочешь вырваться, правда? Хочешь, чтобы тебя привязали к твоей коробочке и оставили так, на витрине, да? Хочешь, чтобы было туже? Хочешь, чтобы следы остались? — Блядь, да, пожалуйста… Внезапно руки Ксено накрыли его пальцы, сжимая член в каком-то безжалостном ритме. Стэн вскрикнул. Это чувство ударило в яйца, снова заставив те подтянуться — тревожный, сладостный предвестник надвигающегося оргазма, — но кончить ему точно никто не даст. Он неосознанно повёл бёдрами, вскинул их вверх, и выше, ещё выше, в погоне за удовольствием, он застонал, он- Хлыст соскользнул с его бёдер на пол с громким щелчком. — Ай-ай-ай, глянь, что ты натворил, — наигранно проворчал Ксено, разжимая ладонь вокруг его кулака. Стэнли всхлипнул от чувства потери. — Не ной. Я дал тебе чёткий приказ, а ты снова его нарушил. Заставить тебя поднять? — Стэн с трудом сосредоточил взгляд. Хлыст лежал прямиком у его начищенных туфель — слишком далеко, чтобы суметь дотянуться без невыносимого натяжения. Стэнли представил, как он пытается, ощущая, как верёвка впивается в плоть… — О, нет, плохая идея, — Ксено закусил губу, но глаза его горели пламенем. — Тебе это слишком понравится. А нам нужно наказание. — Прости меня… — прохрипел Стэн. — Не извиняйся, — металлический наконечник коснулся его нижней губы, оттягивая и обнажая зубы. — У тебя тут одна задача — беспрекословно слушаться. Ты сможешь это сделать? — Я буду стараться изо всех сил… Ксено мрачно выгнул бровь и снова опустился на корточки, балансируя на пятках, так, чтобы их глаза встретились на одном уровне. Острота его взгляда слегка смягчилась, и на мгновение он будто стал немного другим человеком. — Сейчас может стать тяжелее. Посмотри на меня, Барби. Глубоко вдохни и медленно выдохни, — Стэнли тут же подчинился — потому что сейчас послушание стало буквально смыслом его существования. Как только он выпустил, казалось, самый долгий выдох в своей жизни, Ксено одобрительно кивнул. Он взял его ладони и прижал к своей груди. — Дыши со мной, милый, — прошептал он, Стэн тоже кивнул, и их грудные клетки принялись подниматься и опускаться в сводящий с ума унисон. Эта интимность совместного дыхания, это ощущение, как рёбра Ксено расширялись ровно в тот же момент, что и его собственные, буквально вырвало его сердце из груди и запустило прямиком в астрал, на миг ему даже показалось, будто сама его душа протиснулась сквозь узкое пространство между ними, чтобы укрыться в грудине Ксено-… — Тссс, —прошептал тот, проводя тыльной стороной ладони по его пылающей щеке. — Ты очень глубоко, малыш. Останься сейчас со мной. Какой у тебя цвет? Подумай, прежде чем ответить. Стэн попытался немного собрать своё расплывчатое сознание воедино. Его взгляд скользнул по мелким морщинкам у чёрных глаз — и даже эти крошечные несовершенства казались ему прекрасными. Он медленно и вдумчиво оценил своё состояние: ноющий член, приятное жжение от верёвок, идеальный баланс между болью и наслаждением… — Зелёный, —ответил он ровно, не отрывая глаз от бездонных зрачков. — А теперь скажи «жёлтый» и «красный», малыш. Стэнли сглотнул. Откинул голову на спинку кресла. — Ж-жёлтый, — выдохнул он. — Красный. Слова дались сложнее, чем он ожидал. Казалось неправильным их произносить — будто он сомневался в своём желании, а он не сомневался. — Хорошо, — Ксено нежно утёр пот с его влажного лба. — Теперь скажи своё стоп-слово. Стэн замер. Мысль о том, чтобы произнести это, вызвала лёгкую панику. — Но… я не хочу, чтобы это закончилось… — Конечно, нет. Я вижу, что ты не хочешь, —Ксено прижал прохладные пальцы в перчатках к его вискам. — Но если мы приближаемся к твоей границе, я должен быть уверен, что ты вспомнишь, что нужно сказать. Хочу, чтобы твоё стоп-слово лежало где-то на поверхности сознания и всегда было под рукой. Если ты его сейчас скажешь, ничего не сломается, обещаю. Давай, дорогой, — Ксено выдохнул ему в губы, — ты сделаешь мне приятное, если покажешь, что его помнишь. Сделать ему приятное? Тревога Стэнли дрогнула при этих словах. — Бюрократия, — прошептал он. — Идеально, — губы Ксено невесомо коснулись его брови и скользнули по щеке, чуть не дотрагиваясь до рта в сводящих с ума миллиметрах. — Ещё раз? — Бюрократия! — повторил он, на этот раз куда твёрже. Ксено оставил крошечный поцелуй под ухом. — Спасибо. Теперь ты его помнишь — и если скажешь его, мы остановимся. Понял? — Понял, Док. Но я клянусь, что мы не остановимся, — Стэну казалось, он вообще не соображал, что говорил, но заткнуться уже не мог, — я не хочу останавливаться, Док, пожалуйста, мне так хорошо, ты сводишь меня с ума, я… — Ох, малыш… — голос Ксено сорвался на низкий стон, и острые клыки впились в шею Стэнли — достаточно сильно, чтобы кожа болезненно натянулась, вызывая ещё один всполох невыносимого удовольствия. — Ты не представляешь, как ты хорош. Слишком хорош. Жаль, что это тебя не спасёт, — шёлковая верёвка внезапно скользнула по его бицепсу. — Руки за голову. Хочу видеть, как ты тянешься для меня, — длинные пальцы тут же сплели его запястья в крепкий узел за головой, заставляя грудь выгнуться. — Это называется «заячьи ушки». Догадываешься, почему? — он хитро улыбнулся, затягивая петли. — Потому что твои руки теперь торчат, словно кроличьи уши. Смешно, да? Но ты справишься, Барби. Холодный воздух комнаты обжёг обнажённую кожу. Стэн никогда не чувствовал себя таким беззащитным — и таким живым одновременно. — Бля-а-ах, — застонал он, когда верёвка затянулась крепче, заставляя выгнуться ещё сильнее. Ксено протянул её через грудь, привязывая Стэна к креслу, любуясь своей работой с неприкрытым благоговением. — Какой же ты греховный, — прошептал он, цепко дёргая за узел. Грудь Стэнли выгнулась ещё сильнее. — Прекрасный, как произведение искусства. Выглядишь невероятно. Надо подать «Маттел» идейку для новой коллекции: «Барби: шибари»… Я бы выставил тебя такого на витрины, чтобы все вокруг видели. — Ты издеваешься? — простонал Стэнли, взвинченный греховной мыслью показаться в таком виде людям. Стыд вместе с кайфом слились в слишком сладкий коктейль, чтобы сейчас ему сопротивляться. Он не был уверен, что выдержит больше. Дразнящие слова сорвали последние остатки его контроля, Стэну казалось, что сейчас с него слезет кожа — и оно того точно стоило, но- — Расслабься. Откинься назад, — твёрдо приказал Ксено. Стэнли попытался подчиниться, чуть раздвинув ноги. Он боялся полностью довериться верёвкам, держа спину напряжённой, как тетива лука. Резкий свист разрезал воздух — единственное предупреждение перед тем, как плоская часть хлыста ударила его по внутренней поверхности бедра. Неожиданная боль превратила сознание Стэнли в жидкую кашу. Он застонал с каким-то хриплым, животным, почти первобытным звуком, хлыст снова взмыл в воздух, опустившись на другое бедро, и на этот раз стон превратился в сдавленный жалостный всхлип. — Я сказал: расслабься, — язвительно бросил Ксено, шлёпнув его по бицепсу, ловко перебирая рукоять хлыста пальцами. — Продолжай упрямиться дальше — и снова будешь наказан. Воспалённое сознание Стэнли откровенно не понимало, что было хуже: отчаянное желание подчиниться или же любопытство — что будет, если он этого всё же не сделает? Наверное, он колебался слишком долго. Хлыст снова засвистел, и кожу обожгло двумя ударами: по руке, затем по выступу тазовой кости. Боль жаром отдалась во всём паху, его жалкий заброшенный член слабо дёрнулся, уронив жемчужную каплю на пол. — Теперь глубоко вдохни, — прошептал Ксено, и рукоять хлыста нежно коснулась щеки. Он вдохнул, Стэнли машинально повторил за ним, и лёгкие наполнились холодным воздухом. Они задержали дыхание вместе, и мозг Стэнли вновь загудел от этой синхронности. Ксено выдохнул — и Стэнли следом обмяк в кресле, словно какая-то марионетка без ниточек или тряпичная кукла. Колени подкосились, чуть разъехались, и верёвка на члене затянулась невыносимо туго. Спина тут же выгнулась, плечи потянулись назад, к стене, и всё его существо прошило едва выносимой болью. Это было так хорошо. Это было катастрофично. Он хотел кричать «нет» и «хватит», но только потому, что знал — это не остановится. Он мог бы умолять сколько угодно, и Ксено бы продолжал. Он хотел умолять, хотел вскрыть себе грудную клетку, если Док пожелает испить его крови, хотел- — А теперь скажи мне, что ты чувствуешь, — потребовал бархатный голос Ксено. О, Стэнли чувствовал себя светом в центре Вселенной. Он был так возбуждён, что боялся кончить без разрешения — и одна только мысль об этом заставила член снова дёрнуться. Он был жалок, объятый агонией и экстазом, его кожа пылала под верёвками, ему было так хорошо, как не было никогда, он… Он открыл рот, пытаясь объяснить всё это, но… — Хх… кха… бля… — Ох, — внезапно тонкий долгожданный силуэт возник в объективе его затуманенных глаз, сверкая дикой радостью во взгляде. — Какой же ты хороший мальчик. Тебе нужно стоп-слово? — Н-нет, Док… — едва сумел выдохнуть Стэнли. — О, да, — Ксено жадно провёл руками по его бёдрам, покрытым алыми и лиловыми полосами кровоподтёков. Некоторые до сих пор горели жаром от его ударов, но Стэн смотрел на них с гордостью — будто это были не отметины, а награда за какую-то невероятную невыполнимую миссию, с которой он всё-таки справился. Хлыст чертил бессмысленные линии на его груди, скользил вниз, по животу, и ниже, ещё ниже, кружа вокруг крепко связанного члена, и внезапно — и без предупреждения — звонко шлёпнул по нему. — БЛЯДЬ! С-с-сука! Блядь, блядь, — Стэнли дёрнулся, его затошнило от боли, но затем на тело накатила волна невыносимого блаженства. Однажды в детстве он случайно сунул палец в розетку. Мышцы свело, и волосы обгорели, но затем он почувствовал мощный прилив эндорфинов, от которых ощутил себя живым как никогда. С тех пор ничто не могло сравниться с тем ощущением. До сегодняшнего дня. — Хха-ха-а! — Стэнли визжал, как подстреленный зверь, извиваясь в тугих верёвках. — Остановись! Пожалуйста, хватит! Чёрт! Нет! Блядь, подожди… Сделай так снова! Нет, я не вынесу! Чёрт, пожалуйста, ещё! — его речь превратилась в бессвязный поток мольбы и скулежа, но Ксено, казалось, лишь упивался происходящим, весёлый, румяный и чертовски довольный жизнью. Красивый претенциозный до боли садист. Стэнли нравится. Хлыст снова запел — и Стэн получил ещё один удар по члену. Молния настойчиво била в одно и то же место дважды. Стэнли не мог сомкнуть челюсти, его язык заплетался в бесконечных «пожалуйста» и «ещё», его сознание окончательно пожелало хозяину приятного вечера и отъехало куда-то на периферию, он- — Всё в порядке, дорогой, — Ксено с нежностью погладил его потные волосы. — Тебе всё нравится, я вижу. Я сделаю это снова. Не волнуйся. Я очень рад, что ты доволен, Барби, но сначала, — Стэнли почти разрыдался, охваченный ужасом от этого тёмного «но», однако Ксено вдруг достал ещё одну игрушку, и сознание немного успокоилось, — давай добавим кое-что, чтобы ты меньше говорил и больше чувствовал, — в его руках оказался толстый чёрный ремень с пряжками и красным резиновым шариком посередине. Стэнли понял, что это было, и слюна тут же наполнила его рот. — Ну что, как тебе? Хочешь? — Да, Док, — закивал он так энергично, что верёвки наткнулись ещё сильнее. — Хочу. Пожалуйста. — Открой рот, сладкий. Язык тут же вывалился наружу. Ксено вложил шарик кляпа, застегнул ремень вокруг его головы, и наступила блаженная тишина. Вопреки древним мифам, звёзды на небе не были соединены линиями — люди сами придумывали узоры, но прямо сейчас он будто увидел созвездия вживую — и воочию. Стэнли всегда любил звёзды. В ясные ночи посреди вылазок он забирался на крыши всех блок-постов, чтобы на них посмотреть. Тишина под ночным небом была одним из величайших удовольствий в его жизни. До этого момента — пожалуй, величайшим. Кляп растянул рот, резиновый шарик давил на зубы. Он больше не мог говорить. Облегчение выжало ещё одну слезу. Веки отяжелели. Эта тишина была похожа на то, если бы Стэнли стоял в океане звёзд, среди розовых всполохов северного сияния. Ему оставалось только позволить Ксено делать с собой всё, что тот захочет. Не закрывая глаз, Стэн заворожённо наблюдал, как тот ловким отработанным движением развязывает свой галстук — и медленно, будто дразняще стягивает его с шеи. Сердце билось так гулко и тяжело, сознание размывалось испорченной акварелью, всё плыло и светилось мощнейшим блюром, и в фокусе оставались только лишь эти бездонно-чёрные, космические глаза. Ксено придвинулся ближе, его тёплое дыхание невесомо коснулось шеи Стэнли. — Раз уж ты теперь не можешь говорить, нам нужен другой способ остановить процесс, — его голос звучал мягко, но в нём всё так же чувствовалась безапелляционно-стальная уверенность в силе собственного контроля. Он вложил между пальцев Стэна свой галстук. Даже со связанными руками тот ощутил мягкость ткани, уловил знакомый аромат — смесь дорогого парфюма и чего-то неуловимо индивидуального. — Брось его, — прошептал Ксено. Стэнли разжал пальцы. Галстук начал падать, но ловкие руки Доктора Икс поймали его в воздухе и тут же вернули обратно. — Хороший мальчик. Получается? Сможешь удержать? Стэнли кивнул, ощущая, как горячая слюна стекает по его подбородку. Ксено собрал каплю большим пальцем и нежно провёл влажным кончиком перчатки по его соску. Всё тело Стэнли вздрогнуло, из горла вырвался низкий приглушённый кляпом стон, из глаз тут же брызнули слёзы- — Фу, — Ксено фыркнул, и в его голосе смешались и брезгливость, и восхищение. Он внимательно оглядел Стэнли с головы до ног. — Ты знаешь, обычно все подобные состояния вызывают во мне приступы отвращения, но ты… Посмотри на себя. Ты совершенство, — когти внезапно впились в тонкие волоски прямо подмышкой Стэнли, заставив того зарычать от неожиданно резкой боли. — Знаешь, я мог бы держать тебя так часами. Даже не прикасаясь. Как думаешь, смог бы ты кончить просто от этого? Просто от плотного натяжения на грани боли? Стэнли не мог ответить, он только стонал, потерянный между болью и наслаждением. Желание кончить становилось всепоглощающим, но очевидный запрет на подобную импровизацию висел над ним словно дамоклов меч, и потому он лишь сильнее сжал галстук в пальцах, будто этот лоскуток безбожно дорогой ткани был его единственным якорем в бушующем море адовых ощущений. — А что, если я предложу тебе сделку? — хлыст в руке Ксено ожил, скользя по пурпурным отметинам на бёдрах Стэнли и поднимаясь вверх по дрожащему животу. — Я разрешу тебе кончить сегодня… но только так. Согласен? Слюна стекала по щеке, пока Стэн стонал — было неясно, соглашался он или нет, но он кивал так лихорадочно, что это уже не имело значения. — Блядь, ты с ума меня сводишь, — прошептал Ксено так тихо, что Стэн даже не сразу понял, что это не его блаженная галлюцинация. Хлыст опустился на кожу. И снова. И снова. Стэн изгибался, стонал, растекаясь по стулу, совершенно потерянный во времени и пространстве, исполненный восхитительной эйфорией, а Ксено продолжал едва слышно шептать. — Блядь… блядь… — казалось, что он тоже задыхался, синхронизируя удары со словами. Его голос дрожал. — Чёрт возьми, Стэнли, ты слишком хорош, — ещё один резкий удар. — Такой славный мальчик… — и ещё. — Ты ведь выдержишь ещё немного для меня, правда? — ещё один удар, точный и безжалостный, отправивший уровень удовольствия куда-то сразу на космическую орбиту, и… И внезапно сквозь пелену наслаждения Стэнли заметил, как Ксено крепко прижал ладонь к себе, к своей ширинке, прямо там, где в узких чёрных брюках с болезненной очевидностью угадывался явственный силуэт его возбуждения. О, чёрт, Ксено тоже его желал..? Это зрелище показалось его плывущему разуму почти нереальным — невозможно, чтобы этот прекрасный, собранный, восхитительный человек терял контроль из-за него, но, чёрт, Ксено явно и сам был на грани, и… На самом деле, он казался чертовски пьяным, хмельным и терпким, он точно так же сочился похотью, как и Стэн, и, чёрт, почему бы им не… Если они оба друг друга желают, если у них есть время, если всё ровно так, как Стэнли это видит, почему бы… Новая серия ударов обрушилась на заднюю поверхность его бёдер. Каждый нерв в его теле горел. Боль медленно нарастала и спадала, оставляя после себя только желание большего. На разумные мысли сознания не оставалось. — Глубоко вдохни, — приказал Ксено, и Стэн автоматически повиновался, наполняя лёгкие воздухом в тот самый момент, когда хлыст опустился на особенно чувствительное место. Его крик оглушил, казалось, даже его самого. — Очень хорошо. Ты сегодня был очень послушным, малыш… И даже пришёл вовремя, второй раз подряд, — одной рукой Ксено продолжал истязать тело Стэнли, а другой потянулся к своей ширинке. — Такое поведение стоит и наградить! Чего бы тебе хотелось? Что тебе нужно, Барби? Моя рука? Мой хлыст? Или… — он намеренно замолчал, позволяя Стэнли догадаться. Но тот мог только заворожённо смотреть, как с тонких розовых губ Ксено срывалось рваное тяжёлое дыхание — такое же, как у него самого. Его собственное тело дрожало от переизбытка ощущений, каждое прикосновение жгло огнём, он буквально сгорал дотла в невыносимо прекрасной агонии, и даже если бы он мог говорить, ничего внятного точно не вышло бы. Стэн мог лишь перевести взгляд на откровенно-твёрдую промежность Ксено, стиснуть кляп зубами и заскулить. Он умолял глазами. Пожалуйста, милое, жестокое, но милосердное создание, сжалься над ним, позволь же ему, ну же, блядь, неужели это вообще возможно- — О, я понял, — Ксено усмехнулся даже будто немного неловко. — Блядь, я не должен этого делать, Барби, но… Но ты выглядишь таким отчаянным, — он прикрыл глаза, будто пытаясь прийти в себя, но очевидно безуспешно. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной? Пиздец. Окей. Не говори сейчас ничего, брось на пол мой галстук, если нужно будет остановиться. Стэнли сначала не понял. Он не мог говорить, даже если бы захотел, но Ксено уже ослабил застёжки кляпа, и тот вывалился изо рта, с глухим стуком упавши на пол. Челюсть Стэнли болела, и он попытался её сомкнуть. — Нет, нет, оставь рот открытым. Ксено вогнал свой коготь в его твёрдое нёбо. Изогнутым слитным движением он потянул его голову вверх, словно рыбу на крючке, и Стэнли подался вперёд, стремясь неукоснительно повиноваться, даже когда верёвки невыносимо-настойчиво впивались в его ноги. Рука в тонкой перчатке схватилась за подлокотник кресла, и внезапно Стэнли резко откинулся назад. Кресло закачалось, балансируя на двух ножках, наклоняя его достаточно, чтобы лицо оказалось на уровне талии Ксено. — Не двигайся, — приказал тот, — или ты попросту упадёшь. Это было странное, пугающее положение, в котором Стэн почти перевернулся вверх ногами, обнажённым горлом к потолку. Он чувствовал, как твёрдое дерево стула впивалось в его чувствительную спину, как верёвки растягивали его ноги и руки, неистово сжимая его член — и это было больно. В смысле — больно. Он понятия не имел, как долго сможет вот так продержаться… …и вдруг это вообще перестало иметь значение. Потому что Ксено расстегнул ремень. Неужели?.. Нет, правда?.. Рот Стэнли моментально наполнился слюной. Эти элегантные пальцы, обтянутые тонкой кожей, впились в брюки и извлекли наружу самый красивый член, который Стэн когда-либо видел. Он был идеален — длинный, бледно-розовый на кончике и слегка влажный, — но Стэнли едва успел вдоволь его разглядеть, как Ксено, ругнувшись сквозь зубы, сразу втолкнул себя в его открытый рот и глубже — прямо в горло. Перед глазами моментально побелело. Безграничность космоса звала его, но Стэн усилием воли заставил себя остаться в этом настоящем. Член во рту был обжигающе горячим, идеальным на его языке. Стэнли балансировал на стуле, неподвижный, боясь упасть. — Ха… чёрт возьми… Блядь, этот звук, чистый, сладостный и высокий, раздался эхом в его костях. Его разбитый вдребезги мозг потратил целое мгновение, только чтобы понять: это был голос Ксено, и звучал он почти так же отчаянно, как Стэн себя чувствовал. В этом положении вниз головой он, к сожалению, не мог видеть его прекрасное лицо — но это было совсем не важно. Стэн был связан и с членом во рту. Он мог лишь послушно стонать, пока бёдра Ксено ритмично двигались навстречу его губам. — Чёрт возьми, Барби, какой идеальный рот. Ты создан для этого. Блядь, как же мне хорошо… Слёзы текли у Стэнли по лбу. Он высунул язык, чтобы лизнуть нижнюю часть столь потрясающего члена, и был вознаграждён ещё одним лёгким вздохом. — П-поверь мне, малыш, это просто прекрасно, — рвано выстонал Ксено, резко дёрнув бёдрами вперёд. Он вогнал себя глубже в горло, и Стэну захотелось умолять его выебать ему мозги. Его собственная забытая богом эрекция жалко подрагивала на животе. — Кончай. Я хочу, чтобы ты кончил. Чёрт, я хочу увидеть, как ты кончаешь просто вот так, без всего… Что? Вот так? Да, Стэнли и впрямь уже давно балансировал на самом острие ножа, удерживаемый на краю пропасти лишь руками Ксено и его приказами, но его мозг был настолько взорван, что осознание того, что он вот-вот может кончить, просто словно до него не доходило. Приказ кончить так заставил его напрячься — а вдруг он не сможет? А вдруг не получится? А как это вообще сделать? А- Хлыст снова ударил по его члену — прямо под дрожащей головкой. Громовой раскат из ощущений пронзил его трясущиеся ноги, связанные руки, выгнутую спину… — Что я сказал? — прохрипел Ксено, снова вгоняя всю длину прямиком ему в глотку. — Не ты здесь решаешь, когда кончать. Я решаю. И я говорю тебе — будь хорошим мальчиком, Стэнли, и кончи для меня вот так. Каждое нервное окончание в теле уже горело от перегрузки. От следующего удара хлыста Стэн чуть было не укусил вообще всё, что было у него во рту, но вовремя удержался и вместо этого сглотнул, ощущая на языке соль возбуждения Ксено. И тогда это случилось. Стэнли буквально затрясся в кресле. Ксено схватился за оба подлокотника, чтобы удержать его, пока тот глотал и глотал. Волна непередаваемых ощущений поднималась по его телу, выстреливая искрами сладкой агонии прямо в голову, кровь гудела в ушах, голова стала лёгкой, зрение — чёрным… С гулким низким стоном Стэн излился себе на грудь. — Отлично, милый. Смотри, ты справился! Я так горжусь тобой… — кресло чуть наклонилось вперёд, и все четыре ножки вернулись на пол. С грудным неконтролируемым рыданием в горле Стэнли обмяк, весь его вес целиком и полностью лёг на верёвки, которые крайне болезненно впились в плоть, но сил что-то с этим сделать не было никаких. Он расплывался, рассыпался на атомы, но оставался здесь исключительно из-за силы мягких ласкающих прикосновений вдоль плеч, на задней стороне шеи, в волосах — и это было умопомрачительно хорошо. — Расслабься, детка. Ты так хорошо справился. Стэн справился хорошо. Охренеть. Какое прекрасное откровение. Он плохо понимал, что же происходило дальше. Кажется, Ксено ослабил путы на его ногах, затем на руках, и Стэнли не был к этому готов — он точно сполз бы на пол, как слизняк, если бы Ксено спустя мгновение его не подхватил. Стэн уткнулся лицом ему в грудь, вдыхая глубоко и рвано, не осознавая происходящее никакой частью своего отключенного разума, прямо сейчас он был чёрной дырой, что жадно всасывала свет его тепла и отчаянно нуждалась в контакте. — Иди ко мне, Стэн, — послышался самый красивый голос во Вселенной, мир наклонился, пошатнулся, и спустя пару секунд Стэнли, словно кукла, перевернулся в объятиях Ксено, свернувшись клубком у него на коленях. — Ты идеальный, — он запустил пальцы в его волосы, и Стэну казалось, что он готов замурчать. Он лежал тихо, а Ксено продолжал что-то шептать и гладить его по взмокшим волосам. Прошли минуты — или часы, Стэн не очень-то понимал. Ощущения медленно возвращались в его руки и ноги, наполняя тело хоть каком-то смыслом, но сознание всё ещё плавало где-то очень, очень далеко, в космических сиреневых облаках, обволакивая жаром спокойствия и свободы…. Позже, когда Ксено аккуратно спросил, как он себя чувствует, Стэнли нашёл идеальное слово. — Раскалённым. Ксено вскинул брови, усмехнулся, и Стэн с удовольствием наблюдал, как его аристократические черты становятся теплее от улыбки. — Довольно сложное слово для человека в твоём состоянии. Ты умеешь удивлять, Барби. — Спасибо, — прошептал Стэн. Потому что это было именно тем, что он бы хотел сказать, именно то, что он чувствовал — благодарность. Стэнли буквально физически ощущал, как она разливалась по телу тёплыми волнами, смешиваясь с приятной, исцеляющей душу усталостью. Он был благодарен за каждое прикосновение, за каждый шёпот, за ту безопасность, что Ксено умел создавать, за то, что тот позволил ему наконец-то почувствовать себя живым, настоящим, достаточным. Не идеальным, не безупречным — просто собой, со всеми трещинами, страхами и этой жадной, ненасытной потребностью в близости, которую Стэнли так долго прятал. — Спасибо, — повторил он тише, потому что этих слов было недостаточно, но других не находилось. — За что, малыш? — тихонько спросил Док, и голос его звучал так, будто он и правда не понимал. Стэнли закрыл глаза, прижимаясь щекой к его животу. — Я не перестаю восхищаться тем, как ты… что ты делаешь со мной, и… и что ты позволил мне попробовать себя, — Стэн, пожалуй, сам не очень понимал, что хотел сказать прямо сейчас, но внутри было столько всего, столько… блядь… — Ты такой красивый. Щёки Ксено покраснели. — Ну, конечно, — он дёрнул плечом. — Иначе бы у меня была куда менее плотная запись, Барби. Стэн фыркнул, и наступила мягкая, обволакивающая тишина. Ксено нежными, невесомыми движениями перебирал его волосы, распутывая пряди, и Стэн готов был умереть под его пальцами, лишь бы это никогда не заканчивалось, лишь бы… — Док? — Хм? — …можно мне поцеловать тебя?.. — прошептал он, отказываясь мыслить рационально, желая вообще не думать — чтобы снова не испугаться. Пальцы в волосах замерли, и весь Ксено застыл, словно мраморный монумент. Повисла вязкая тишина. Блядь, блядь, блядь- Он снова всё испортил? Снова оттолкнул его? Снова- — …боюсь, что здесь я не могу себе позволить такую роскошь, — тихий, ломкий шёпот разорвал начавшуюся бурю, слова явно давались Ксено с большим трудом, и… Здесь? Позволить роскошь? Был ли это намёк, или…? Стэнли нервно облизнул губы, решаясь на самый отчаянный шаг, на вопрос, который или всё разрушит, или… — Тогда, может быть… — выдохнул он, — может быть, ты согласишься сходить со мной на свидание?..