Tight Tension

— Капитан Снайдер! Стэн оглянулся, поспешно натянув на себя вежливую улыбку, и пожал протянутую сухую и крайне неприятную ладонь. — Генерал Уокер, рад видеть, — рад он не был, но, слава всем этим парням на небе, начальство из Вашингтона приезжало не так уж часто, чтобы Стэна это слишком утомляло, и он не сумел соврать. — И я рад видеть вас в добром здравии! — хмыкнул Уокер, похожий скорее на помятую папку-скоросшиватель, чем на живого человека, но кто такой Стэнли Снайдер, чтобы судить людей по внешности, верно? Все тут выглядели примерно как говно, за очень редким исключением. — Как там после отставки поживает лейтенант Бони? Стэн вспомнил обтянутое латексом тело лейтенанта Бони верхом на голом мужике в холле секс-подземелья и усмехнулся. — У неё всё в порядке, сэр. Передам, что вы интересовались. — Передавай, что мы всегда готовы взять её обратно, США нужны такие люди, как она! — Ага, обязательно передам, сэр, — если он скажет это Шарлотте, она пошлёт его на хуй в ту же секунду. Но, возможно, потом посмеётся, тут никогда нельзя было угадать наверняка. Кондиционер в конференц-зале штаба гудел раздражённым шершенем, выстуживая воздух до состояния ледяной пустыни. Стэн сидел на неудобном стуле, выпрямив спину, и честно пытался сосредоточиться на втором эпизоде ежегодной ярмарки тщеславия, ну, то есть, большого стратегического совещания, конечно, но давалось это с большим трудом. Мысли то и дело улетали в дальние дали — а если быть конкретным, то в третий кабинет клуба «Прикосновение ангела», где ровно двенадцать часов назад его губы впервые коснулись Ксено. Чёрт, до сих пор мурашки. Где-то за спиной бубнил очередной оратор, но его голос растворялся в гуле крови, что оголтело стучала в висках, мешая концентрироваться на том, что отныне и теперь казалось Стэну совершенно неважным. Пустым. Бессмысленным. Потому что всё, что имело значение в данный конкретный отрезок времени — то, каким потрясающим, неземным, каким всёсносящим и, сука, меняющим жизнь был их с Ксено поцелуй. Стэн невольно прикоснулся к губам: они, казалось, до сих пор горели, пылали жарким мёдом этой горькой сладости, будто пульсировали, всё ещё ощущая упругую мягкость тонких бледных губ человека, который свёл его с ума без шанса на выздоровление. «Почему я должен поступиться своим авторитетом ради твоего удовольствия?» Потому что удовольствие было взаимным, Док. О, Стэн это чувствовал всем своим существом. То, как темнел и без того непроницаемо-чёрный взгляд, как покрывались порочным румянцем бледные щёки, как- — …дер? Эй, Снайдер? — голос Макса пронзил его мысли, и Стэнли тряхнул головой, отгоняя багровое марево похоти, которое вот-вот грозило снова его настигнуть. — Ты чего, опять плохо спал? — Ага, — улыбнулся он уголками губ, и, в общем-то, даже не соврал. Спал он действительно плохо, можно сказать, что вообще не спал — однако дело было не в кошмарах и не в боли. Стэн просто не мог успокоиться. Его разрывало неудержимой, неутолимой энергией, каким-то неизмеримым счастьем вперемешку с тошнотворным волнением и даже страхом, который сменялся радостью, влюблённой эйфорией — и снова замещался тревогой. Стоило смежить веки, как перед глазами вспыхивал прошедший вечер: холодный металл неудобного стула под бёдрами, тугие петли верёвок, что цепко впивались в кожу, влажный звук собственного дыхания сквозь плотный резиновый кляп, мягкая гладкость тонких перчаток… «Можешь начинать». Ксено связывал его с извращённой тщательностью закостенелого садиста. Десять точек фиксации — запястья, пальцы, колени, бёдра, даже шея — и, конечно же, член, куда ж без него. Одно неверное движение — и Стэнли бы остался без яиц — что, в целом, было бы даже терпимо, ведь на кону стояла воистину желанная награда. Каждый завязанный Ксено узел был идеальным, каждый шнур был натянут так, что даже самое малейшее движение отзывалось по телу волной острого дискомфорта вперемешку с невыносимым вожделением — в общем, ровно так, как ему было нужно. Стэнли не торопился. О, нет, в таких делах поспешность была неуместной и только могла всё испортить. Он освобождался медленно, методично, не пытаясь порвать узлы — он же не был дилетантом, в конце-то концов, какой бы дебил пытался порвать крепчайшую шёлковую верёвку голыми руками? — а буквально разгадывал их, словно какой-то шифр. Видимо, это делало что-то не только со Стэнли, потому что Ксено очень быстро отошёл и старательно на Стэна не смотрел. Что ж… это было только ему на руку. Металлические прутья стула погнуть было легче, чем пытаться развязать все узлы. Стэнли не помнил, как оказался перед ним. От азарта и предвкушения разум застилало хлеще, чем от крепкого алкоголя. В его сознании всё приключилось очень быстро: вот падает на пол последняя шёлковая петля, вот внезапная упругая тяжесть в мышцах, рывок — и вот он уже прижимает Ксено к грёбаному комоду, всем своим существом ощущая, как тот дрожит под его руками. Первый поцелуй был жадным, почти злым. Он впился в губы Ксено, словно те были глотком воды после целого дня в бессмысленно-жаркой пустыне, он готов был сожрать его, испить его до дна, он хотел, честное слово, хотел сделать это мягко и осторожно, но не сумел и рухнул в эту бездну с головой, уверенный, что там же и утонет — но Ксено замер… а затем — ответил. И Стэнли вознёсся на ёбаные небеса. Другого объяснения этому кайфу не было. Ксено целовался так же, как вёл их сессии: сначала сдержанно, почти холодно, но стоило чуть отогреть его, показать, как же с ним хорошо, как сразу вливался с внезапной, яростно-жаркой отдачей. Блядство, как же это было охуенно! Целоваться всегда было так приятно, или Ксено был абсурдно-гениален не только в физике и космологии, но вообще во всех областях? Чёр-р-рт, он ведь упал в его губы так же бешено и оголтело, как падал сам Стэнли, впивался с него с такой жадностью, будто тоже ждал этого месяцами, его пальцы вцепились Стэну в волосы, гладили его грудь, его тело выгнулось навстречу, прильнуло к нему каждой клеточкой, и на секунду Стэнли даже почувствовал себя хозяином ситуации- — Снайдер, ты вообще на этой планете? — и снова голос Макса вырвал его из космоса. Стэнли моргнул, понимая, что тупо сидел тут, пялясь в пустоту, пока в штанах копилось совершенно неуместное напряжение. Сука. Он покосился на Макса и ворчливо закатил глаза. — Говорю же, спал плохо. — Когда ты просто плохо спишь, то тупо злой, — хмыкнул тот, нахально щерясь. — А сейчас ты уже пятый раз за полчаса задумчиво трогаешь губы. Так что, на мой взгляд, варианта два: или у тебя там герпес расцвёл под помадой, или ты влюбился, наконец, и тебя перестал ласкать только ветер! Стэн резко опустил руку, осознавая, что, блядь, внатуре, он реально то и дело трогал губы. Как подросток, честное слово! — Заткнись, — фыркнул он. — И нет у меня никакого герпеса. — То есть, наш малыш вырос? — заржал Макс и сделал вид, будто торжественно хлопает ему в ладоши. — Макс, я пристрелю тебя, клянусь. — Ах, молодость. Помню, как я в первый раз… — Я буквально старше тебя, придурок! Тот снова хохотнул, но тут же замолчал, когда в зал вошёл начальник штаба. Теперь совещание действительно началось. Стэн обрадовался было — как никак, это была хорошая возможность занять свой чёртов мозг чем-то полезным, блядь, а не пубертатным, — но быстро понял, что на сегодня он точно потерян для общества. Вот знал же, что по пятницам лучше теперь никуда не ездить, по крайней мере, с утра, когда воспоминания о вечере четверга ещё слишком живы в его сознании, так нет же… Генерал Карвер, человек с лицом, напоминавшим что-то среднее между булыжником и бумажником, монотонно бубнил о «повышенной готовности» и «восточном побережье». Стэнли кивал, но в голове звучал только голос Ксено: «Мне нужно подумать, как теперь быть». Он стиснул зубы. Его форменный китель давил подмышками, а крахмальный воротничок парадной рубашки противно натирал шею, и это вдруг показалось чем-то невыносимым. Как Ксено вечно ходит в костюмах? Как его это не бесит? Может, его садистическая натура таким изощрённым образом распространялась и на него самого? Сука, как же чешется этот ебучий воротничок. Почему нельзя было просто приехать в футболке? Стэн готов был сейчас многое отдать, чтобы сорвать с себя эти грёбаные манжеты, как вчера срывал шёлковые верёвки- Блядь, ну, вот опять. Он с силой закусил внутреннюю сторону щеки, ощущая, как от одной только мысли по спине пробежал горячий мурашечный трепет. Нет, как же это было охуенно… Какие у него были вкусные губы, невероятно! А то, как Ксено смотрел на него сразу после — широко раскрытыми, почти испуганными глазами, будто Стэнли только что не поцеловал его, а какую-то невидимую стену между ними разрушил- — Капитан Снайдер? Блядь, да отъебутся от него сегодня, или нет, ну сколько, сука, можно?! — Да, сэр. — Вы вообще меня сейчас слушали? Стэнли автоматически выпрямился, ощущая, как десятки глаз упираются в его лицо. — Конечно, сэр. Операция «Граница теней». Предполагаемая локация — Гаруа, Камерун. Старт — через неделю. Генерал хмыкнул, но кивнул, кажется, довольный ответом. — Хорошо, Снайдер. Приятно, что хоть кто-то здесь не спит. Итак, что важно знать о предстоящей-… Стэн едва сдержался, чтобы не закатить глаза, но всё-таки совершил волевое усилие, уткнувшись в документы перед собой, стараясь не думать о том, что, кажется, через неделю ему придётся исчезнуть на, кажется, какой-то не особо определённый срок. Это не было чем-то новым, но последняя дальняя командировка была уже довольно давно, и Стэн уже забыл, каково это — уезжать из дома больше, чем на несколько дней, и… Ну, а если Ксено не позовёт его в клуб до того, как он уедет из страны? Если он так и свалит, не понятно, на сколько, не обмолвившись больше ни словом, если его «мне нужно подумать» растянется дольше, чем на неделю, а ведь у Стэна там даже не будет возможности выйти на связь! Что, если- — Капитан Снайдер, ваша группа выдвигается в следующий понедельник, — продолжил Карвер, и Стэн вздохнул: эту потрясающе важную информацию он уже вычитал в потрясающе важных бумажках, которые всучили ему в руки буквально полчаса назад. — Срок операции — ориентировочно две недели… Стэнли медленно кивнул. Две недели. Чёрт, это только кажется чем-то недолгим, но на самом деле… — …для поддержки национальной армии в борьбе против исламистской группировки Боко Харам. Вопросы? — прогремел Карвер. — Никак нет, сэр. — Отлично. Итак, генерал Уокер-… Убедившись, что внимание начальника окончательно переключилось на кого-то другого, Стэн медленно сполз со стула немного вниз. Блядь. Сладкое волнение воспоминаний о поцелуе снова сменилось тошнотворной тревогой по поводу того, что будет дальше. Ну почему Ксено не мог просто… быть нормальным. Зачем ему нужны были эти стены, эти правила, эти границы, почему он так настойчиво отталкивал его, как только на горизонте брезжил шанс на настоящую близость, почему… почему он не мог ему открыться? Стэн же ему открылся, он показал свою уязвимость не раз и не два, он буквально отдал ему в руки своё ещё трепещущее сердце, но он его только чуть-чуть потрогал — и не взял, и как- Макс под столом тихонько пнул его лодыжку. — Ты сегодня реально похож на какого-то скулящего щенка, — прошептал он. — Что за хандра, дружище? — Отвали. — Ага, значит, точно влюбился! Стэн предпочёл проигнорировать этого придурка и хотя бы попытаться сосредоточиться на чёртовом совещании. Генерал Карвер, определённо, говорил что-то важное. Очень важное. Невероятно важное. Стэнли знал это, потому что губы начальника двигались с той особой, размеренной серьёзностью, которая обычно предшествовала выражениям вроде «стратегическая инициатива» или «оперативная готовность». Знал, потому что все вокруг сидели по стойке «смирно», вытянув шеи, будто их затылки были привязаны к невидимым ниточкам, замерев над блокнотами в напряжённом ожидании великой мудрости. Но голос Карвера вязко тонул в монотонном гуле кондиционера, а слова расплывались в нечто неосязаемое, будто чернила в воде, не оседая в сознании Стэна ничем, кроме раздражающего фонового шума. В его голове сейчас мог звучать — и быть при этом действительно услышанным — только один голос. Тихий. Вкрадчивый. Низкий. «Мы перешли черту, которую я никогда не переступал, и мне нужно об этом подумать». Стэнли сжал кулаки под столом, ощущая, как ногти впиваются в ладони в приступе сводящей с ума тревоги. Что, если он подумает не о том? Что, если он передумает? Этот вопрос вертелся в голове всю прошедшую ночь, неотступно выплывая на поверхность сладкого волнительного марева воспоминаний о поцелуе, заставляя ладони потеть, а горло тоскливо сжиматься. Стэн действительно, действительно не хотел бы об этом думать, но он, к сожалению, был знаком с Ксено — в том смысле, что он его знал. И знал, что этот человек возводил вокруг себя такие стены, что не пробила б даже снайперская пуля. К этому мужчине нужно было подбираться незаметно, внедряться медленно в его экосистему, так, чтобы иммунитет не успел сработать и не врубил защитные механизмы — и, вероятно, Стэнли вчера эту свою гениальную стратегию со смачным треском проебал. Ксено попросил времени. Пространства. И Стэн, конечно, должен был уважать эту просьбу… Должен был. Но, чёрт возьми, он страшно этого не хотел. Его тянуло в пустоту бездонных чёрных глаз каким-то чёртовым космическим магнитом, и он попросту не мог себя заставить сопротивляться этому притяжению. Пальцы сами потянулись к телефону — то ли в желании что-то ему написать, то ли проверить, не написал ли сам Ксено первым, не передумал ли, не… Но Стэнли резко себя одёрнул. Нет. Так нельзя. И, чёрт возьми, Снайдер, где твое грёбаное самоуважение, а? Но… Ладно, допустим — просто допустим, окей? — что будет, если попробовать действовать по-другому? Не писать ему, словно скучающий школьник, тоскливые смс-ки, а как бы… ну… Снова «случайно» заглянуть, например, в ту кофейню, где запретили курить и воняло прогорклыми зёрнами? Ксено часто заходил туда после своих занятий, а расписание лекций профессора Уингфилда было в свободном доступе на сайте калтеха, для этого даже не нужно было ничего взламывать! Был, конечно, риск вновь получить пиздюлей от Шарлотты, но, эй, разом больше, разом меньше, в целом — какая разница, верно? О, о, или можно было вспомнить про свой свитер! Да, точно! Можно написать не просто так, а по делу, сказать, например, что, вообще-то, по вечерам уже стало основательно холодать, а этот свитер достался ему от бабушки, и только он мог согреть его озябшее сердечко в эти дождливые осенние вечера, не мог бы ты его вернуть? Какое совпадение, Стэн как раз будет в нужном районе и сам заедет его забрать… Чёрт возьми, Снайдер, ну что ты несёшь вообще. Какая бабушка, какое сердце, тебе этот грёбаный свитер Чарли подарила под предлогом «выйди уже, блядь, из эмо-фазы и оденься как нормальный человек!»… Ладно, ладно. Возможно, вариант со свитером был даже более стрёмным и неуклюжим, чем вариант со «случайной» встречей. Да, это было сомнительно, но, в конце концов, если уж Стэн один раз получил за это по шапке, то какая разница, сколько раз повторять этот трюк? Грань между «немного» и «дохуя» в его случае уже давно истёрлась, так что — плевать, помирать, так с музыкой! Генерал Карвер что-то в очередной раз сказал про «восточный фронт», и весь зал дружно закивал. Стэн тоже механически вздёрнул подбородок, делая вид, что вовсе не витает в облаках, и вообще, весь целиком и полностью в теме, но в голове он уже во всю представлял чудесную желанную картину: вот он небрежно заходит в The Bitter Equation, вот видит там Ксено, вот делает удивлённые глаза: «О, Док? Не ожидал тебя здесь увидеть!», вот… Телефон в кармане беззвучно бзынькнул входящим сообщением. Сердце дрогнуло, замерло — и забилось в три раза быстрее. За последние месяцы только один человек слал ему сообщения. Ладно, ещё Макс иногда слал, и начальство, но все они сейчас были с ним в одной комнате, так что не считается. Блядь. Доставать сейчас телефон было равносильно государственной измене, поэтому Стэн отвёл плечи назад, притворно потянулся, будто разминая затёкшую спину — и незаметно скользнул взглядом на часы. Док: ты мне снова должен Желудок совершил что-то среднее между кульбитом и падением с десятого этажа, дыхание перехватило- Док: ты сломал мой любимый стул! Док: какого хрена, Барби? Стэн фыркнул. И как теперь дождаться конца совещания, чтобы ему ответить?! ••• Ксено медленно, рвано выдохнул, пытаясь унять оголтелый стук сердца и хоть немного прийти в себя. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, отозвавшись в пустом кабинете мягким растерянным эхом, будто последний аккорд в симфонии его адекватности. Он замер на пороге, судорожно сжимая пальцами дверную ручку, страшась сделать шаг вперёд, ощущая, что если отпустит — то ноги просто подкосятся, и он рухнет на пол, будто подстреленный олень. «Пожалуйста, не выгоняй меня». Голос Стэнли, низкий, хриплый, такой чувственный, что даже в прогнившей насквозь душонке Ксено будто что-то возрождалось от его звучания, всё ещё звенел в его ушах, сладко смешиваясь с воспоминанием о том, как его собственные губы предательски ответили на этот злополучный поцелуй. Нет. Поцелуй был просто потрясающим, просто Ксено не был готов столкнуться с этим откровением настолько скоро. Он резко дёрнул головой, отгоняя эти мысли, будто навязчивую муху, и, собравшись с духом, всё-таки шагнул вглубь кабинета. Соберись, Хьюстон. Приди в себя, чёрт возьми. Взгляд сам собой скользнул по разбросанным верёвкам, что валялись на полу совершенно целые и без намёка на узелки, наклонился, поднял одну — ту, что ещё буквально час назад туго обвивала бёдра Стэнли — и сжал в ладони, ощущая, как вниз по позвоночнику пробежал противный боязливый холодок. Стэн ведь действительно освободился из всех этих пут и узлов меньше, чем за десять минут… Чёрт возьми, это было практически невозможно. Ещё никто ни разу не справлялся с такой задачей. В том, насколько эффективен он был, насколько со знанием дела он действовал было что-то пугающее. Нет, правда, кем он был? Ксено поморщился, сердитый сам на себя за такие мысли — он уважал чужие тайны и не собрался в них копаться, чёрт возьми! — швырнул верёвку в ящик и резко развернулся, намереваясь убрать в сторонку завалившийся набок стул— Эм… Что-то со стулом было не так. С крепким металлическим стулом для грёбаных полицейских допросов, который он купил года три назад в каком-то жутковатом антикварном магазине за бешеные деньги, с массивным, неубиваемым стулом с прутьями толщиной в палец было что-то не так. Что ж. Теперь два прута на спинке были кривовато, несимметрично изогнуты наружу, так, будто кто-то наспех раздвинул их руками. Одна ножка слегка погнулась у основания, а вторая перекосилась, оставив на бетонном полу глубокую царапину. Ксено замер. Нихрена себе. В груди что-то ёкнуло, щёлкнуло, дрогнуло… что-то горячее, почти восторженное. Вот это да. Он не думал, что этот стул вообще реально испортить. Нет, он знал, что Стэн силён, он прекрасно видел эти плечи, эти руки, покрытые шрамами и переплетённые жилами, эту мощную спину, но… неужели он был силён настолько? Да кто он, чёрт возьми, такой?! Он резко поднял стул и дёрнул его на себя, проверив вес — нет, тот был всё так же тяжёл, неподатлив и монолитен, как и всегда. Ксено провёл пальцем по погнутому пруту, ощущая под перчаткой идеальную гладь металла, и попробовал выгнуть его обратно. Очевидно, нихрена у него не получилось — чтобы хоть немного сдвинуть эту перекладину ему пришлось приложить столько усилий, что заболело запястье. Охуеть. Окей. Допустим, Ксено просто сам не отличался особой физической мощью. Допустим, та же Майя свернула бы этот чёртов стул напополам. Или, ну, может, Броуди? Нет, Майя, вероятно, была сильнее Броуди… Блядь, да какого чёрта! Это был его любимый стул! Чтобы хоть как-то это всё осмыслить и переварить, Ксено принялся за уборку с маниакальной тщательностью. Он решил продезинфицировать вообще всё, перебрать и помыть вообще все игрушки, все поверхности — так, будто пытался стереть следы не только рабочего беспорядка, но и собственной слабости. Он поднял разбитый о стену бокал — хрустальный, подарок от Майи на позапрошлый день рождения — и выбросил осколки в мусорку, всем нутром ощущая странную символичность этого жеста: разбитое стекло, разрушенные границы… Пальцы сами собой потянулись к губам. Когда он в последний раз целовался? Пять лет назад? Может, шесть? Никогда — с клиентами, но после того неприятного блондина из NASA он ещё пару раз ходил на, скажем так, свидания, на которых даже предполагались поцелуи, но всё это было как-то противно, брезгливо, мокро, скучно, предсказуемо… в общем, просто отвратительно. Ксено решил, что не настолько ему нравятся эти липкие контакты слизистых, чтобы подвергать себя этим пыткам ради какого-то там социального одобрения, и просто не позволял целовать себя в губы. Он в целом не был против — он просто не видел смысла. Зачем, если ему самому не хочется? Порой поцелуи допускались в другие места, где это ощущалось менее противно, но, в целом, Ксено сделал вывод, что всё уже понял про данный процесс и нововведений в этом деле не предвидится. Однако Стэнли… Чёрт. Его целовать хотелось. Едва ли не с первой встречи, если уж быть до конца откровенным хотя бы с самим собой. Стэн целовался ошеломительно — без правил и без оглядки, будто пошёл ва-банк, с яростной преданностью моменту, с таким чувством, что сопротивляться было просто ультимативно невозможно, так правильно пользуясь и губами, и языком, и руками своими сильными, чёрт возьми, так, что на всё остальное было уже плевать — просто хотелось отдаться происходящему, раствориться в контакте и никогда его не отпускать— Новая волна воспоминаний ударила в виски тяжёлым молотком, и Ксено едва ли не заскулил от ощущения собственной беспомощности. Ему не нравилось это чувствовать. Не нравилось, что он не мог прийти в себя, не мог собраться, не мог заставить этот чёртов мандраж в пальцах прекратиться, не мог выкинуть из головы ни губы Стэнли, ни его голос, ни то, как тот смотрел на него после этого победного поцелуя — не с ожидаемым триумфом переигравшего, не с насмешкой, а с чем-то таким… таким настоящим, что даже сейчас, спустя час, от одного воспоминания в груди отчаянно сжималось что-то горячее и колючее одновременно. Какой же пиздец. Ты снова нарушил свои же правила, Хьюстон. Так сильно нарушил, что перешёл черту. Совсем перешёл, окончательно. Правила, которые он создал, которые тщательно выстроил вокруг себя и своей работы, существовали не просто так — они были его крепостными стенами, возведёнными с математической точностью, с холодной, неумолимой логикой и единственной целью его защитить. Без них всё превращалось в хаос, в беспорядок, в неконтролируемый поток событий и липкую, отвратительную жижу эмоций, в которой он всегда тонул, словно в болоте, задыхаясь от собственной беспомощности. Люди были непредсказуемыми и глупыми. Ими двигало нечто, что Ксено не мог и не желал понять. Он не мог их к себе подпускать, он бы просто не выдержал. Он не мог себе позволить эту жалкую слабину, и, как бы сладко ни вещали Майя с Броуди, он не мог позволить себе чувствовать, потому что чувства — это потеря контроля, а потеря контроля — это конец, это крах. Ксено не мог даже представить этот момент после конца своей личности, когда он неизбежно перестал бы быть тем, кем должен быть, и стал бы просто жалким куском мяса, дрожащим от иррационального, гнусного, позорного страха, что его снова отвергнут, снова посчитают слишком — слишком сложным, слишком колючим, слишком ненормальным. Ты не просто так попросил его подождать. Ты не просто так не хотел сближаться ещё сильнее. Да, да, всё так. Потому что Стэнли был просто его клиентом. Потому что отношения мастера и клиента — это всего лишь взаимовыгодная сделка. Это самый примитивный натуральный обмен: они платят за час его безраздельного внимания, за возможность почувствовать себя центром Вселенной, за возможность ощутить бесценное чувство потери контроля, а он получает деньги, иллюзию власти, и — что куда важнее — безопасность, гарантию того, что в конце сессии они уйдут, что никто не останется, не попытается залезть ему под кожу, что никто не увидит, что под великолепной маской Доктора Икс скрывается всего лишь человек, который до сих пор, к сожалению, помнит, каково это — быть мальчишкой, которого травили за то, что он не умел быть таким, как все. Но, чёрт возьми, Стэнли… он ведь был другим, разве нет? Он его не боялся. Он подчинялся, играл по правилам, но только потому, что выбирал это сам, однако оставался достаточно наглым и своевольным, чтобы гнуть границы его стен, как прутья металлического стула, и это было невыносимо — потому что если он не играл, если он действительно хотел… если этот поцелуй был не частью сессии, не проверкой границ, а чем-то настоящим… Что тогда? Что останется от него самого, если он позволит себе поверить, а потом вдруг снова окажется, что он ошибся? Если Стэнли, как и все остальные, однажды посмотрит на него и скажет: «Ты слишком сложный»? «Любить тебя — словно пытаться засунуть в жопу раскалённую кочергу»? Что будет, если — или когда? — Стэн, наконец, поймёт, что Доктор Икс — это всего лишь роль, что он не символ, не какой-то великолепный образ, который он сам себе придумал и налепил на холодную маску, а что он просто обыкновенный человек, причём не самый приятный, всего лишь парень, который когда-то взорвал свою школу не потому, что был каким-то недопонятым гением, а потому, что не знал, как ещё заставить их перестать ему делать больно? Нет. Он не мог этого допустить. Просто не мог. Он не мог оставаться собой, когда каждая клетка его бестолкового, глупого тела кричала, чтобы он взял телефон, написал ему, вернул его, не когда губы всё ещё горели от прикосновения, а в груди бушевала какая-то дикая, неконтролируемая ярость — на самого себя, конечно, за эту слабость, за эту жажду, за то, что он, грёбаный Ксено Хьюстон Уингфилд, который всегда неумолимо держал дистанцию, который презирал эту липкую, пошлую потребность в близости, теперь стоял посреди своего пустого и холодного кабинета и дрожал, как последний придурок, потому что не мог выкинуть из своей бедовой головы чьи-то чёртовы идеальные губы. Нет, серьёзно, ему нужно остановиться. Взять передышку. Пока не поздно. Он ведь уже пришёл к такому же решению буквально неделю назад. Какого чёрта он себя не послушал? Понимал ведь, что катится по наклонной, давно понимал, и, полюбуйтесь, где он, блядь, сейчас! Тьфу ты, аж тошно. Ксено резко потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть воспоминание о том, как его собственные руки предательски обвили плечи Стэнли, как тело само потянулось ему навстречу, как- Да блядь! Ладно, очень глупо было отрицать, что Стэнли действительно ему очень нравился. Взгляд невольно упал на покорёженный стул, и желудок скрутило каким-то болезненным тоскливым спазмом. Не только Стэнли не знал, каким человеком был Ксено на самом деле. Он тоже не знал его. Не знал, где он живёт. Чем конкретно занимается, кроме того, что работа была опасной и периодически калечила его сильное тело. Не знал, откуда у него эти жуткие шрамы, которых не бывает у обычных людей. Он, конечно, догадывался — но не знал. Не знал, почему он так ловко умеет снимать грёбаные наручники, распутывать узлы и гнуть металлические прутья голыми руками. Майя, кажется, предложила пробить его? В принципе, Ксено мог. Один звонок, пара запросов «по старой дружбе» (ну, или, скорее, по старым поводам для шантажа, но какая разница, если результат будет один?) — и к вечеру у него на столе уже лежало бы досье на Стэнли Снайдера. Он мог бы узнать всю его подноготную и выяснить все маленькие грязные тайны, вот только… Нет. Нет, он не будет этого делать. Он ведь не какой-то там буйнопомешаный сталкер. Его и так считали жутковатым типом, но Ксено не был таким. Он уважал чужие границы — и ждал от людей того же. Как он мог рассчитывать, что его собственную конфиденциальность будут уважать, если не будет в ответ уважать чужую, верно? Он не боялся правды. Он просто не хотел лезть туда, куда его пока не приглашали. И, да, он… он хотел, чтобы Стэнли сам ему всё рассказал. Возможно, тогда он позволит ему чуть больше. Ксено нервно закусил губу, мысленно считая от нуля до десяти. — Однажды он доверится мне, и всё встанет на свои места, — прошептал он, пытаясь убедить в этом сам себя. — Нет ничего странного в том, что человек умеет снимать наручники. Он ведь долго служил в армии? Мало ли, чем они там развлекались, верно? Нет ничего странного в том, что он так силён. Мало ли кто силён? Это просто навыки. Мало ли откуда у него шрамы и запах пороха, мало ли, почему он такой закрытый, мало ли… Блядь, это всё было так, но почему буквально каждый нерв в его теле кричал, что это ложь? Он вышел из клуба уже совсем глубокой ночью, в час, когда даже фонари на набережной казались каким-то сонными. Взвесив все «за» и «против», Ксено снова решил пройтись до дома пешком — сегодня ему критически нужно было подумать, а шаги по асфальту, ритмичные, как метроном, помогали собрать мысли в кучу. Город вокруг был пуст, лишь редкие машины проносились мимо, оставляя за собой шлейф прохладного сентябрьского ветра. Он остановился у перил на набережной и задумчиво посмотрел в небо, где неоновые огни давно уже затмили любые звёзды. В груди давило что-то тяжёлое и невысказанное, ветер с океана трепал его волосы… Что же ему всё-таки делать? Хотелось взять паузу, прийти в себя, остановиться, дать своим чувствам отдышаться, но он ведь уже сказал, чтобы Стэн возвращался как только, так сразу? Чёрт, рядом с ним он становился совершенно бестолковым! Он принимал дурацкие решения и вёл себя, как полный идиот! И что теперь? Как ему- Телефон в кармане неожиданно завибрировал, вырвав сознание из порочного круга самокопания. Кто мог звонить в такой час? Ах, ну да, конечно. Бьякуя. — Хьюстон, — раздался голос Ишигами, слишком бодрый для того, чтобы звучать естественно. — Я только что отвёз Сэнку в аэропорт. Через час вылетает его самолёт, а через пятнадцать он будет уже в Лос-Анджелесе. Эм… можешь дать мне свой адрес? Я вызову ему такси, когда он прилетит, чтобы… — Да я сам его заберу, — машинально ответил Ксено, даже не задумываясь. — Не проблема. На другом конце провода повисла какая-то странная пауза. — …Ты серьёзно? — наконец выдавил Бьякуя. — Хочешь поехать за ним в аэропорт? — А что в этом такого? — Да ничего. Просто… не ожидал, наверное? Спасибо. Ксено нахмурился. Что-то в голосе этого вечно-радостного щенячьего Ишигами звучало… не так. Слишком тихо. Слишком устало. — Ты там в порядке? — спросил он, сам себе удивляясь. Повисла ещё одна пауза. — Ты спрашиваешь, как у меня дела? — Эм? — моргнул Ксено. — Да? — С тобой всё нормально? — Блядь, да что не так-то?! Я первый у тебя спросил! Бьякуя устало усмехнулся, но, видимо, решил таки перестать его чертовски раздражать и просто ответить на грёбаный, мать его, вопрос. — Я в порядке. Просто… много всего происходит одновременно. Волнуюсь за Сэнку, конечно, и… — он немного замялся, — и Лилиан недавно прилетала. Мы виделись. О, и снова старые песни о главном на новый лад. Это всё уже начинало напоминать какой-то плохой анекдот, но, собственно, именно этого Ксено сейчас не хватало. Если чужие проблемы могли хотя бы на минуту отвлечь его от собственных переживаний, то несите их сюда, Ксено радостно ими обмажется. — И что, и что? — усмехнулся он. — Надеюсь, ты, наконец-то, высунул башку из задницы и сделал с ней всё, что ей было нужно? — О, боги, ты как обычно… — фыркнул Бьякуя без злобы. — Мы просто с ней встретились. Я не хотел, ты же знаешь, но Лил опять начала говорить, как же ей одиноко, и что только рядом со мной она чувствует себя спокойно, просто один ужин, неужели это так много… — Так? Ну, и? — Мы поговорили, и я задал ей прямой вопрос — зачем я вообще ей нужен. Ну, знаешь, тридцатисемилетний мужик с тремя подростками на шее — и звезда мировой поп-сцены. Просто смешно. Ксено тоже считал, что это смешно, но вовсе не по тем причинам, которые так волновали Бьякую. Он вообще не понимал, почему Ишигами так настойчиво упрямится. Такая баба по нему вздыхает, а он какой-то хуйнёй занимается… Мало того, что из науки ушёл, так ещё и упорно делает вид, что его всё устраивает в этой новой жизни с кучей приёмных детей. Клинический кретин, не иначе. — И что она сказала? — Сначала она отмахивалась, — вздохнул Бьякуя. — Мол, разве у чувства должны быть причины? Тогда я снова спросил — почему именно я? Почему не кто-то её возраста? — Хьюстон уж хотел было возмутиться, что десять лет — это не какая-то пугающая разница, но Бьякуя уже продолжил свою мысль. — Нет, я понимаю, что десять лет — это не двадцать лет, да? Иногда такая разница вообще не ощущается, ну, например, когда я с тобой общаюсь, это не чувствуется. Но ты и не пытаешься втянуть меня в свои эти… хобби, да? — тут Ксено прыснул. Пару лет назад он рассказывал Бьякуе о своей «подработке», потому что тот заебал его советами в духе «завести себе приятное хобби для души», и пришлось объяснять, что такое у Ксено есть. Больше Бьякуя эту шарманку не начинал. — Я говорю, Лил, объясни мне, почему ты не можешь просто пойти дальше, почему ты готова ждать меня годами? Ради чего, скажи? Что я могу тебе дать? — голос Бьякуи дрогнул. — Она замолчала. А потом… блядь, Ксено, она разрыдалась. Сказала, что я напоминаю ей отца. Ты прикинь? Не внешне, мол, а… как я с ней разговариваю. Как смотрю. Как слушаю. Что ей не хватает мужского плеча, и это плечо она видит во мне. Ксено присвистнул. — Охренеть! Что, она прям так и сказала, что использует тебя как замену папочке? — Ну, не так прямо, конечно… — снова вздохнул тот. — Но когда я копнул глубже… Да. В общем, всё так. Ей нужен кто-то, кто будет её направлять, одобрять, успокаивать. А я… — он резко хмыкнул. — Не то чтобы я против, понимаешь? Но у меня уже трое детей, которым это действительно необходимо. А Лил — взрослая успешная женщина. Ей бы психотерапевта, а не бойфренда с отцовским комплексом на десяток лет её старше. — Слушай, но… ты же её любишь… — начал Ксено. — Я не знаю. Всё сложно. Это длится уже так долго, что я даже не понимаю, что чувствую. И даже если я люблю её — не как человека, в смысле, а именно как женщину, — то свою жизнь, такой, какая она есть, я всё-таки люблю больше, — голос Бьякуи внезапно стал твёрдым. — Я выбрал этих детей сознательно. Они — моя ответственность. А Лилиан… ей нужно разбираться со своими демонами, а не искать спасения в моих объятиях. Я желаю ей счастья, правда, но я устал от всего этого. — Ты на удивление мудр для человека, который ушёл из науки в какую-то чушь типа социальной работы. — Спасибо, наверное? — Бьякуя фыркнул с привычной для Ксено теплотой. — Полагаю, это самый весомый комплимент, который я мог от тебя услышать. Просто… ну, когда тебе под сорок, начинаешь понимать, что любовь — это не про бешеную страсть и не про заполнение кем-то другим пустот в душе. Это про выбор. И я выбрал тех, кто действительно нуждается во мне. Ксено задумался, и между ними повисло какие-то странное, текучее, приятное молчание. Где-то вдали загудел корабельный гудок. — Выбор, говоришь… — он хмыкнул, наконец. — А если я не знаю, что выбрать? — Мм? — тут же навострился Бьякуя. — Речь о том твоём «гипотетическом человеке»? Он устало прикрыл глаза. Ветер дунул чуть сильнее, и ему вдруг показалось, что если он сейчас не скажет этого вслух — не признается хотя бы кому-то, — то просто сойдёт с ума. Ксено стиснул зубы, ощущая, как противное стыдливое тепло разливается по щекам. Хорошо, что Майя этого не видела, иначе точно снова засмеяла бы его за румянец. — Он не… — он нервно перевёл дыхание. — Блядь. Он переступил мои границы, но я сам ему это позволил. Сам это выбрал, как ты говоришь. — И теперь жалеешь? — голос Бьякуи звучал так мягко. — Я не знаю! — он всплеснул свободной рукой. — Это сложно! Я не понимаю, что я чувствую. Это всё противоречит моим принципам. Он уже сотни раз нарушил каждое моё правило, а я всё ещё с ним общаюсь. Вот только… Ты говоришь, что не надо заполнять пустоты в душе другим человеком… Сам-то я и не заполняю… вроде бы. Однако, боюсь, что он может это делать. Что он пытается заполнить мною свои раны, хотя сам даже не понимает, что делает — и не знает, кто я такой… Как он может выбрать меня, не зная, кого выбирает? Бьякуя задумчиво хмыкнул в трубку, и Ксено представил, как тот по привычке почёсывает подбородок, как делал всегда, когда собирался сказать что-то «мудрое». — Слушай, дружище… — начал Ишигами, и от одного его учительского тона Ксено сразу пожалел, что вообще завёл этот разговор. — Ты ведь сам всегда говорил, что правила существуют для порядка, а не для счастья. — Я никогда такого не говорил, — тут же огрызнулся Ксено. — Ну, может, и не этими словами, — рассмеялся Бьякуя. — Но суть-то ты уловил. Так вот, любовь — она всегда важнее правил. Даже твоих идеально выверенных. Любовь — она для счастья, а не для порядка… — Я ни слова не сказал про «любовь» — проворчал он, но Бьякуя, кажется, не обратил на его бормотания никакого внимания. Где-то внизу волна с шумом разбилась о бетонный выступ. — …а неужели ты не хочешь быть счастливым? — голос Бьякуи стал тише. — Подумай об этом. Только не закопайся в этих думах слишком уж глубоко, ладно? А то знаю я тебя — начнёшь анализировать, пока не убедишь себя, что всё это одна большая глупая ошибка. — А вдруг так и есть? — вырвалось у Ксено. — Вдруг это просто… химия? Импульс? Очередной эксперимент, который- — Который заставил тебя в пять утра стоять на набережной и думать об одном «гипотетическом» человеке? — мягко перебил его Бьякуя. — Дружище, даже я, со всей своей «социальной чушью», как ты её называешь, понимаю — такие вещи просто так не случаются. — Но если- — Но даже если это ошибка, тогда это будет твоя ошибка. Твой выбор. Разве не лучше ошибиться, чем так и не попробовать? Вдали опять загудел корабль. Ксено сжал телефон чуть крепче. — Я… мне нужно время во всём разобраться. — Конечно, — легко согласился Бьякуя. — Но помни, что звёзды видны только тем, кто рискует смотреть в темноту. — Это ещё что за психоделическая мудрость? Ишигами хохотнул. — Увидел эту надпись на какой-то из тетрадок Рури, и мне показалось это чем-то поэтическим. Разве нет? — Какой кошмар. Больше никогда не бери в руки подростковых тетрадок. Это не мудрость, это пиздец. Они поболтали ещё немного и Ксено, наконец, побрёл домой. Остаток ночи он провёл мучительно, утопая в беспокойных полузабытьях, ворочаясь меж простынями, которые внезапно становились то невыносимо горячими — то невыносимо ледяными. Когда будильник, наконец, прозвенел, он вскочил с кровати с противным разбивающим на части ощущением, будто и вовсе не спал. Отвратительно. Зубная паста, как оказалось, закончилась, и Ксено пришлось проводить экзекуцию тюбика. Кофе сбежал из турки, запачкав рубашку. Галстук никак не хотел завязываться как следует. В конце концов, он раздражённо дёрнул узел, скомкал строптивую шёлковую полоску и просто швырнул её в угол. И что ему, сука, надеть? На глаза попался синий кашемировый свитер — и мозг сам, без хотя бы малейшего участия Ксено, решил, что в такую погоду будет куда уютнее натянуть поверх рубашки трикотаж. Действительно. Почему бы и нет. Почему бы и не этот свитер — другого у Ксено всё равно не было. В машине, лихорадочно прокручивая в голове маршрут до аэропорта, он ловил себя на том, что вновь и вновь возвращается мыслями туда, во вчерашний вечер. Ночь не сделала его трезвее и спокойнее — казалось, наоборот. «Любовь важнее правил». Что за чушь! Чёртов Ишигами. Ну почему его слова порою так сильно впивались в подкорку?! Ладно. Нужно ведь принять какое-то решение, верно? Просто исчезнуть не было вариантом — он ведь попросил его вернуться. Так что, безусловно, ему нужно дать Стэнли какую-то определённость. К тому же, Ксено скоро уходит в отпуск — и это отличный повод взять небольшую паузу. Выдохнуть. Разобраться в себе — им обоим. Вдруг, после паузы Барби и сам не захочет к нему возвращаться? Может, он пойдёт к другому мастеру, почему нет? Или найдёт себе кого-то… настоящего, и поймёт, что весь этот ваш БДСМ ему больше не нужен? Это всё ведь и впрямь довольно плохая замена романтике. На светофоре он достал телефон. Прокрутил чат со Стэнли вверх — их переписка уже давно перестала быть пустой и формальной, она жила, согревала его, и… Чёрт, а что, если… Светофор переключился. Машина сзади нетерпеливо бибикнула. Ксено фыркнул и рванул с места, ругаясь сквозь зубы на калифорнийские пробки. На следующем красном сигнале он, наконец-то, набрал сообщение. Потом стёр. Потом снова набрал. Dr.X: ты мне снова должен Желудок совершил что-то среднее между кульбитом и падением с десятого этажа, дыхание перехватило — вдруг Стэн неправильно всё поймёт? — и Ксено поспешил добавить то, что имел в виду. Dr.X: ты сломал мой любимый стул! Dr.X: какого хрена, Барби? Загорелся зелёный, и он снова убрал телефон. Да, это отличный план. Ненавязчивый шутливый смолл-ток, потом — серьёзный запрос на серьёзный разговор. Стэнли придёт, Ксено всё объяснит, они разойдутся на несколько недель, чтобы всё обдумать… Да, так будет хорошо. Но Стэн почему-то молчал. Дорога в аэропорт занимала чуть больше часа, и всё это время ответа не поступало. Стэн никогда так надолго не оставлял сообщения без ответа… На очередном светофоре Ксено снова принялся печатать, не в силах больше терпеть фрустрацию. Dr.X: ладно, на самом деле, нам надо поговорить. Dr.X: ты мог бы прийти в клуб в понедельник? Он на секунду зажмурился и резко нажал «отправить». Теперь — хочешь не хочешь — придётся со всем разбираться. По-взрослому. Лицом к лицу. Как бы страшно это ни было. Он зарулил на парковку у выхода из терминала и, выдохнув, отправился исполнять свой, так сказать, наставнический долг. Где-то в толпе мелькнула угловатая знакомая мордашка — Сэнку, с большими наушниками на башке и презрительно поднятой бровью, уже ждал его у крыльца. — Ну, привет, гадёныш. ••• Едва появилась возможность свалить из душного конференц-зала, Стэнли тут же вывалился в коридор, едва ли не физически ощущая, как телефон, хранящий в себе несколько непрочитанных сообщений, грызёт его в кармане брюк, словно живое существо, что пыталось привлечь внимание. Не то чтобы ему было можно тут пользоваться мобильником, но Стэну не хотелось думать о последствиях. Он уже вытащил вопящее устройство, рискуя нарваться на гнев начальства, если бы кто-то из офицеров заметил это вопиющее нарушение дисциплины — так что, очевидно, ему было плевать. Прочесть сообщение от Ксено было куда важнее. Док: ладно, на самом деле, нам надо поговорить. Док: ты мог бы прийти в клуб в понедельник? Так. Ну… Блядь. Что-то горячее и тревожное вцепилось прямо ему в горло, будто какая-то невидимая рука обхватила шею, не давая ни выдохнуть, ни вдохнуть. Кажется, Ксено звал его не на сессию. И, кажется, это было действительно важно. Он моргнул и на всякий случай перечитал всё ещё раз, то ли в страхе, то ли в надежде, что это просто галлюцинация, порождённая его измученным ожиданием сознанием. Но нет, буквы стояли на месте, чёрные и неумолимые, словно смертельный приговор. «Нам надо поговорить». Впрочем, если уж на то пошло, это ведь могло означать что угодно, верно? От «я не хочу тебя больше видеть» до «давай попробуем жить вместе». Второе, конечно, маловероятно, но, как говорится, вдруг? Кто этого Ксено вообще знает? Стэн, который обычно презирал любую неопределённость, который привык действовать сразу и наверняка, который всегда предпочитал прямой удар в лоб любым намёкам и полутонам, вдруг ощутил себя совершенно потерянным. И позорно слабым. Крошечным. Он быстро набрал ответ. Его пальцы нелепо дрожали, сбиваясь на клавишах. StanleySnyper: Мы можем поговорить и вне клуба, и раньше, если тебе это важно? Чёрт, не слишком ли настойчиво? Не слишком отчаянно? Но отступать было поздно — сообщение уже улетело, и теперь оставалось лишь ждать, стиснув зубы, ощущая, как сердце колотится где-то в районе горла, а в животе стремительно скручивается противный и липкий комок тревоги. Ответ пришёл почти мгновенно. Dr.X: нет. Оу. Даже так. Просто «нет». Коротко, жёстко и без объяснений причин. Окей. Стэн закусил губу, ощущая, как по спине пробежал какой-то мертвенный холодок, как мир вокруг внезапно потерял цвет, звук, вкус, с болезненной ясностью понимая, что следующие три дня покажутся ему настоящей пыткой. StanleySnyper: Окей. Он сунул телефон обратно в карман и, тряхнув головой, зашагал в туалет — в который, собственно, и улизнул с совещания. Вернувшись обратно, он попытаться сосредоточиться на деле, но слова докладчика расплывались в голове, превращаясь в белый шум, а перед глазами стояло только неумолимое и тошнотворное «нам надо поговорить». Что это вообще значило? Почему именно в клубе? Почему именно в понедельник? Почему Ксено снова отгораживался от него этими чёртовыми бетонными стенами секс-подземелья, этими своими правилами, этими границами, которые Стэнли уже переступил, уже разрушил, уже сжёг дотла своим поцелуем? Зачем проживать это снова?! Им же так друг с другом хорошо! Он стиснул кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже полумесяцы красных отметин, как сознание снова захлёстывает тревогой, как- Стоп. Стоп, Снайдер. Дыши глубоко. Не позволяй себе снова превратиться в этого жалкого, дрожащего идиота. Если Ксено хочет поговорить в понедельник — значит, будет понедельник. Значит, так надо. Четырежды блядское стратегическое совещание закончилось почти в семь вечера, и Стэнли вырвался из душного зала, словно узник, получивший свою свободу. Воздух снаружи ощущался прохладным, освежающе-осенним, но он его почти не чувствовал — всё его тело словно горело изнутри, так, будто его поджаривали на медленном огне до полной готовности в собственном, сука, соку. Он нервно достал сигарету и тут же закурил на ступенях штаба, затягиваясь так глубоко, что лёгкие едва не лопнули от напряжения — и выпустил дым длинной упругой струёй, наблюдая, как он растворяется в темнеющем небе. Сигарета собраться с мыслями не помогла. Вторая — тоже. К третьей он уже смирился с тем, что это бесполезно, но всё равно продолжал курить, просто чтобы занять руки, просто чтобы не сойти с ума от этой дурацкой, неконтролируемой дрожи, которая, казалось, проникла даже в его кости. — Снайдер? Тебя подвезти? Стэн резко обернулся. Макс стоял, подняв брови, с таким видом, будто Стэн он отвечал уже полчаса. Впрочем, он бы не удивился, если бы так и было — ощущение времени было давно потеряно. — Ага. Спасибо. Было бы славно, — улыбнулся он, но получилось, кажется, не очень естественно. Макс смерил его взглядом и кивнул. — Супер. Тогда пошли! Мир неумолимо мелькал за окном, огни едва зажжённых фонарей сливались в длинные светящиеся полосы, люди где-то там, на тротуарах шумели, смеялись, жили своей лучшей жизнью, даже Макс за рулём что-то тихонько насвистывал себе под нос — а Стэнли чувствовал себя отдельным и чужим, отрезанным от реальности, будто смотрел на всё это через толстое стекло аквариума. Он прямо-таки физически ощущал, что грядущая ночь обернётся кошмаром. Как же он от этого устал. Когда-то ему помогала немного отсрочить очередную волну из боли и пиздеца основательная физическая нагрузка. Да, пожалуй, что-то подобное Стэнли бы сейчас не помешало — целый день взаперти, будучи затянутым в парадную форму и без возможности встряхнуться был для него тем самым сортом пытки, который был даже хуже, чем отрывание ногтей. Едва забежав домой, он лихорадочно сорвал с себя рубашку, напялил шорты, кроссовки — и побежал. Он рванул вперёд, не разминаясь, не думая о темпе и дыхании, просто отстранённо ощущая, как асфальт отдаёт в ступни резкими толчками, как мышцы наливаются жаром, как лёгкие расширяются, принимая в себя холодный вечерний воздух, как мысли становятся более стройными и менее беспорядочными… Отлично. Беги, Снайдер, просто беги, не думай, не вспоминай, не представляй, как Ксено скажет что-то вроде «Это было ошибкой и больше мы не увидимся», не— Чёрт. Он прибавил скорость, словно пытаясь убежать от этих мыслей, но они, заразы, всё равно цеплялись за него, как тени, неотступные и навязчивые, настигая его разум холодно и быстро — однако Стэн старался быть ещё быстрее. Он не очень любил бегать по набережной, но сейчас ему хотелось туда, где внешний шум помог бы заглушить свой собственный гул в голове. Людей всегда тянуло к океану, вот и теперь там было оживлённо даже в поздний час — туристы, парочки, торговцы, уличные музыканты… Стэн пробежал мимо кафешки с яркой неоновой вывеской, мимо скейт-парка, где десяток подростков выписывали немыслимые пируэты на досках, мимо художников, выставлявших свои работы прямо на тротуаре, и вся эта живая, дышащая толпа почти утихомирила поток его сознания, как вдруг— Стэн резко затормозил, едва не споткнувшись о собственные ноги. Там, впереди, у длинного парапета, опираясь предплечьями на перила, стоял Ксено. Он был одет в тёмные брюки и лёгкую куртку, но под ней… О. Под ней был его синий свитер. Чёрт. Это было одновременно так странно, так непохоже на него — и так правильно, что Стэнли на секунду потерял дар речи. Он стоял, чуть задыхаясь после бега, и заворожённо глядел, как ветер треплет длинные белые волосы, как Ксено задумчиво смотрит вдаль, на тёмную воду, в которой яркими вспышками отражались огни их огромного города, глядел, как его красивое, бледное, будто из мрамора высеченное лицо сейчас казалось удивительно расслабленным… Блядь, какой же он потрясающий. Неземной какой-то. Космический. Сердце сладко заныло, кровь ударила в виски, и Стэн сделал шаг вперёд, сам не осознавая своего движения, будто его тянуло туда невидимой нитью — но, казалось, Ксено Хьюстон вообще не замечал весь мир вокруг. Он будто плавал где-то очень глубоко, не обращая внимания на всё сущее, на снующих вокруг людей, и Стэн боялся даже поздороваться, чтобы не спугнуть его расслабленную мягкость — и странную трогательность момента. Ветер выбил из идеальной укладки прядь белоснежных волос, принявшись трепать её, упавшую на умный высокий лоб, и пальцы Стэнли сами собой, без участия его разума, потянулись, чтобы заправить её за ухо— — Руки убрал! — тут же рявкнул Ксено, резко дёрнувшись назад, его бездонные глаза тут же вспыхнули злым, ядовитым огнём, рука взметнулась вверх, для удара… но тут же застыла в воздухе. Ксено моргнул, уставившись на него, и немного нахмурился. — Стэн…? Стэн же замер с полуулыбкой, быстро убрав руку за спину. — Эм… привет? — Ты что, нахрен, следишь за мной? — процедил он сквозь зубы, и Снайдер отстранённо подумал, что это было довольно ироничное замечание. Сейчас эта встреча была действительно случайной, но Ксено почему-то показалось это странным — но вот в прошлый раз, когда Стэн и правда следил… — Я был тут на пробежке, — он моргнул, отмахиваясь от мыслей, и окинул себя рукой. Ксено, видимо, по достоинству оценив его яркие кроссы в купе с потными подмышками, заметно расслабился. Он ничего не сказал, но и не отошёл, они стояли вот так — в трёх шагах друг от друга, со странным ожиданием чего-то глядя друг другу в глаза, и напряжение между ними словно пульсировало гулким электрическим током. Стэн нервно облизнул губы. — Док, я- — Ну, короче, я не нашёл никакой инфы про биолюминисцентную воду в этой округе, ты уверен, что-… О, здрасьте! Не знал, что у тебя друзья! Стэнли снова моргнул. Голос раздался слева — молодой и дерзкий, немного хрипловатый, с таким очевидным акцентом, что он даже не сразу понял смысл слов. Он повернулся и увидел худощавого длинноволосого подростка в тёмно-зелёном худи, с каким-то странным гаджетом в руках. Парнишка оглядывал Стэнли с явным любопытствующим интересом. — Я уверен, — шикнул на него Ксено. — И мы с ним не друзья! Не лезь не в своё дело, Сэнку! — Ого, он даже рычать начал, надо же, — подросток хохотнул, подходя чуть ближе, всё так же с любопытством глядя на Стэна. — Ты его чем-то обидел, чувак, или он по умолчанию такой нервный? Стэнли не смог удержаться. — О, это у него ещё нормально настроение. Видел бы ты, как он злится — там чисто искры из глаз и пена изо рта- — Стэнли! — Ксено буквально взорвался. Лицо его стало таким алым, что теперь забавно контрастировало со свитером. — Какого хрена тебе вообще надо?! Этот пацан — видимо, Сэнку — даже присвистнул. — Вау. Ты его реально выводишь из себя! На меня он только смс-ками орёт, а так, обычно, только холодным презрением швыряется. — Секрет в том, — Стэн подмигнул подростку, — чтобы не давать ему времени на подготовку. Всё как с гремучей змеёй — пара быстрых движений, и она теряется, можно брать голыми руками- — Так, блядь, всё! Я ухожу, — Ксено резко развернулся на каблуках, буквально источая алые волны ярости всем своим существом. — И если у тебя есть хоть капля уважения, Сэнку, ты последуешь за мной немедленно. Подросток закатил глаза, но сделал большой шаг в сторону сердито топающего прочь Ксено. Прежде чем развернуться, он одарил Стэнли оценивающим и каким-то уж слишком мудрым взглядом для такого мелкого смешного чувачка с торчащими зелёными волосами. — Ты либо очень храбрый, либо очень тупой. — Обычно и то, и другое, — честно ответил Стэн. Пацан кивнул, как будто это объясняло всё, и побежал догонять Ксено, который уже почти что скрылся в шумной снующей туда-сюда толпе. Стэнли же остался стоять на набережной, какой-то лишь отдалённой частью разума осознавая, что дышит так часто, будто только что вынырнул из-под воды. Его ладони были влажными, а в груди клокотала жгучая и горько-сладкая смесь из радости, вины и безнадёжной тоски. Насколько адекватным было радоваться просто тому, что он увидел Ксено? Особенно, если встреча была в таких сомнительных обстоятельствах? Но он ведь хотя бы сумел узреть его лицо и заглянул в чернильные глаза, и этой радости от контакта должно было хватить до понедельника, но… чёрт, как же ему хотелось большего. Хотелось подойти, обнять, вдохнуть его запах — какой-то дорогой парфюм с едва уловимыми нотами кофе, вина и чего-то ещё, исключительно ксеновского, того, что невозможно описать, но что сводило Снайдера с ума. Хотелось снова почувствовать эти тонкие бледные губы на своих губах, ощутить эти руки в своих волосах, впитать в себя его дыхание… Но вместо этого Стен снова всё испортил, да? Снова тупо пошутил, снова поддразнил, снова вёл себя как полный идиот. Ну, сука, почему? Почему его мозг в присутствии Ксено начисто отключался? Почему он не мог сказать просто что-то вроде «Я скучал»? Почему не мог признаться, что каждую минуту думает о нём? Почему не предложил поговорить? Почему снова спрятал все чувства за этой дурацкой бравадой — и только оттолкнул его сильнее? Стэн устало провёл ладонью по лицу, ощущая себя бесконечным придурком, обречённым сдохнуть в одиночестве. В его тупой башке оголтелой израненой птицей билась только одна лишь мысль: «я, блядь, люблю его». Люблю и странные привычки, и сарказм, и гнев, и даже эти дурацкие правила, но!.. Он медленно выдохнул, качая головой, и горько усмехнулся. В понедельник… В понедельник он сделает всё правильно. Не будет шутить, не будет дразнить. Скажет всё как есть. Потому что больше он не мог терпеть эту жуткую мазутную неопределённость, эту сладкую боль и тоскливое, уничтожающее волю безумие. Он просто так его не упустит. Ни за что. ••• Шарлотта позволила Ксено воспользоваться своим кабинетом, и он был чертовски ей за это благодарен. Её пространство было совершенно другим — светлые стены вместо его привычных тёмных панелей, мягкие кресла вместо твёрдой кожаной кушетки, даже воздух тут пах иначе — дорогими духами и мускусом, а не латексом и металлом. Но, главное, здесь не было ни намёка на их со Стэнли предыдущие сессии: ни знакомых плетей на стене, ни того самого стула со следами мощных рук, ни даже запаха его кожи, который, казалось, уже въелся в обивку стен. Ксено нервно провёл пальцами по манжетам рубашки, одёргивая их ниже, и, кажется, уже в седьмой раз поправил свои перчатки. Он странно себя чувствовал здесь, в незнакомом, чужом пространстве, но им была нужна нейтральная территория, так что он не сомневался в своём решении сменить локацию. Потому что в его кабинете… Ну… В его кабинете всё было бы иначе. Там каждый предмет кричал бы о том, что между ними происходило, каждый уголок напоминал бы, как Стэнли выглядел на коленях, как звучал его голос, когда он просил… — Чёрт! — он резко встряхнул головой, отгоняя накатившие сладким спазмом образы. Именно поэтому они здесь. Чтобы говорить. Просто поговорить, без игр, без похоти и без секса, без всей этой неистовой захватывающей дух динамики, которая так сразу и легко сбивала его с толку. Он поправил галстук и огляделся по сторонам. Ксено не был здесь уже давно и теперь с удивлением оглядывал законченный интерьер. С любопытством он обнаружил, что в углу, рядом с внезапной классной доской, стояла традиционная школьная парта. Видимо, клиенты Чарли имели специфические фантазии на тему учительско-ученических отношений, и пусть Ксено этого не осуждал, но и одобрить не мог. Его преподавательская натура брезгливо морщилась от этой мысли. Кровати тут не было, но стоял большой, раскладывающийся диван и несколько пуфов. Как и сама Чарли, комната была обманчиво сдержанной и уютной, но он был уверен, что в каждом из этих элегантных шкафчиков, разбросанных по периметру, скрывалось что-то воистину ужасающее. Всё здесь, как и сама Шарлотта, сочеталось в парадоксе: жёсткость линий и мягкость теней, холод металла и тепло дерева. Он поставил свой бокал на кофейный столик и плюхнулся на кресло, небрежно раскинувшись. Совсем не хотелось думать о том, что скоро произойдёт. Теоретически, у него было минут десять до прихода Стэнли, но тот наверняка опять опоздает. Шарлотта попросила не буянить в её комнате, и он уже жалел, что согласился. Блядь, да что ж его так потряхивает? Ксено редко пил что-то крепче вина, да и вообще что угодно, хоть отдалённо напоминающее высокоградусный алкоголь, и не особо любил находиться в состоянии опьянения. Вино и вовсе уже давно перестало на него воздействовать, он пил его, как воду. Однако конкретно сегодня Броуди проявил свою проницательность и сумел-таки прочитать что-то хрупкое на его невпечатлённом лице, поэтому нагло проигнорировал его просьбу и налил вместо вина тройную порцию дорогущего японского виски. Это плохо кончится. Ксено знал. Ровно в восемь раздался стук в дверь. — Ага, — крикнул он, не поднимая головы. — Входи, — он как-то сам собой решил, что это Майя заглянула, сказать, что можно не мучиться и просто отпустить того парня восвояси- Но вместо этого раздался голос Стэнли. — Ух ты, что-то новенькое, — осторожно заметил он. Ксено вздрогнул, слегка испуганный. — Серьёзно? Ты в кои то веки снова решил прийти вовремя? — он мысленно поблагодарил себя, что минуту назад поставил бокал на столик — иначе точно запустил бы его Стэнли прямо между глаз. Тот смущённо улыбнулся. — Ну… да? Показалось, что сегодня это важно. — Моё время всегда важно, бестолковая ты кукурузина, — фыркнул он и махнул рукой в сторону кресел и пуфов. — Присаживайся. Стэн аккуратно опустился на ближайший пуфик, с любопытством оглядывая комнату. — Почему мы здесь? — Потому что я хотел поговорить с тобой на нейтральной территории, а в лаунж-зоне холла куча людей и нет никакого уединения. Моя коллега любезно одолжила мне свои апартаменты. Взгляд Стэнли задумчиво скользнул по некоторым предметам в комнате, и он вздохнул. — Ну, конечно. Они сидели в неловком молчании: Стэн явно не хотел вдруг сбить его с мысли или нечаянно помешать, а Ксено тупо не знал, с чего же ему начать. Они были близко друг другу, но недостаточно, чтобы суметь дотронуться, а маленький кофейный столик напротив кресла и вовсе мешал контакту. Ксено не хотел давать ему лишних надежд, но в то же время отчаянно желал вцепиться пальцами в эти шёлковые золотые волосы, вылить все свои чувства в эти мягкие губы и— — Для начала, мне, наверное, нужно извиниться перед тобой, — внезапный хриплый голос Стэнли вывел его из некоторого оцепенения, и Ксено вздрогнул. — Нет, Барби, тебе не за что извиняться. — Ну, я живу на этом свете не первый год, и понимаю, что значат слова «нам нужно серьёзно поговорить», так что… — нервно усмехнулся он, глядя куда-то в пол. — Так что, сразу скажу, что я понимаю, что перешёл черту- Ксено фыркнул. — Да не переходил ты никакой черты, я просто- — …и мне жаль, что я веду себя как идиот, я понимаю, что всегда всё порчу- — Ради всего святого, Стэнли, заткнись и дай мне сказать! — Ксено резко выпрямился и сел, поджав под себя ноги, не особо беспокоясь, понравится ли Чарли столь небрежное обращение с её мебелью. — Ты упорно не понимаешь сути проблемы. Это не про твои воображаемые «прегрешения». Это про то, что я, как профессионал, допустил непростительную слабость, — он потянулся к бокалу и отхлебнул чёртов виски, отметив про себя, что этот янтарный цвет напоминает золотистые глаза Стэна, и почувствовал прилив какой-то невероятной тоски. — Рядом с тобой я теряю контроль. А для меня потерять контроль — непозволительная роскошь. Когда я вхожу с клиентом в обозначенное сессией пространство, я как бы даю обещание абсолютного внимания к процессу. Моя работа — замечать всё. Видеть, если что-то изменилось — физически или эмоционально — и действовать соответственно. Уже в тот момент, когда наши отношения… скажем так, вышли за рамки сессий, я нарушил все свои принципы, но тогда мне ещё казалось, что я могу держать ситуацию под контролем. Однако поцелуй — это не просто пересечение границы. Это полное разрушение той безопасной дистанции, которую я обязан был сохранять между мной — и моим клиентом, — его голос дрогнул, стал резче, Ксено чувствовал странное сопротивление в том, чтобы называть Стэнли просто «своим клиентом», но сейчас это было необходимо. — Пойми меня, я должен был видеть каждый твой вздох, предугадывать каждое движение, но… Вместо этого я позволил себе… увлечься. И я не справился. После того, как мы… после поцелуя, я сказал, что мне нужно подумать, как двигаться дальше, помнишь? Так вот, я подумал, что нам обоим нужна пауза. Ну, мне, в первую очередь. Мне нужна пауза. Чтобы понять, смогу ли я вернуться к работе с тобой, не теряя объективности. Чтобы убедиться, что это был просто импульс, а не… — он резко прикусил язык, чтобы не сболтнуть ненужного. — И я хочу, чтобы ты понимал, что это не наказание, Стэнли. Это просто необходимость. Для нас обоих. — Ты закончил? — голос Стэна был напряжённым и резким. Ксено впервые за свой монолог решился поднять на него глаза. Тот явно злился, явно хотел защищаться, и Ксено мог его понять. Но не собирался менять решения. — Закончил, — кивнул он. — Большей чуши я в жизни не слышал! — Что? — Ксено вспыхнул. — Что ты, блядь, сказал?! — Нет, я не… — Стэн замотал головой, зарываясь лицом в ладони. — Прости, я не это имел в виду. Просто… можно я скажу? — Ксено едва ли не физически ощущал, как под этой нежной золотистой кожей дрожит тревога, и просто не мог закончить их разговор вот так. Он знал, что это плохая идея. Он знал, окей? Но он всё равно кивнул. — Можно. Стэн глубоко набрал воздуха в грудь, его глаза, обычно такие яркие и насмешливые, теперь горели странным внутренним огнём. — Я просто… я не могу позволить тебе считать, что это ты что-то сделал не так. И уж тем более, называть это всё ошибкой… Ты говоришь о контроле, — его голос звучал тихо и хрипло, будто слова давались ему с трудом. — О профессиональной дистанции. Но ты не понимаешь… Это я разрушал ту динамику, которую ты выстроил. Это я не прекращал тебя продавливать, пока ты не сорвался. Я, блядь, всегда так делаю, так происходит везде, куда я прихожу — я лезу вперёд, напролом, вижу цель — не вижу препятствий, я пру, даже когда знаю, что пру не туда, и… Это только моя проблема. Ты не можешь винить себя в том, что испортил я, — Стэн горько усмехнулся, качая головой. — Я, вообще-то, за этим сюда и пришёл, чтобы научиться быть в рамках и перестать так делать. Но вместо этого я снова всё испортил. Ты был со мной щедр — своим временем, своим терпением, и ты твердишь, что якобы сделал что-то неправильно, но на самом деле ты единственное, что было правильным… — он медленно перевёл дыхание и упрямо поймал его взгляд. — Ты говоришь, что обязан сохранять дистанцию между собой и клиентом, но я не хочу быть твоим «клиентом». Да, я пришёл к тебе за какой-то эмоционально-контрольной разрядкой, но, чёрт возьми, ты же тоже это почувствовал, я знаю, что между нами с самого начала всё было иначе. Я не мог держаться в рамках, потому что… — Стэн замолчал, сглотнув, будто слова застряли где-то глубоко внутри. — Потому что когда я рядом с тобой, я забываю, зачем вообще пришёл. Забываю все правила. Забываю, кто я есть. В моём фокусе остаёшься только ты, и это лучшее, что происходит со мной за неделю, — он ловко сполз с пуфа и встал перед ним на колени, медленно, осторожно. Его руки лежали на собственных бёдрах — он явно хотел, но не смел к нему прикоснуться. Он выглядел таким потерянным, что сердце Ксено изнывало от боли. Но он молчал. Он ждал. Стэн по-щенячьи глядел в его глаза, явно пытаясь сформулировать какую-то мысль, и Ксено дал ему на это время. Спустя то ли минуту, то ли вечность, в этой липкой, неуютной тишине Стэнли снова тихонько заговорил. — Я хочу сказать, что… ну… Я могу расслабиться только рядом с тобой. В смысле, действительно расслабиться. Почувствовать себя уязвимым и беззащитным, понимаешь? А для меня это… — он растерянно вскинул брови, будто пытался подобрать слова, — не просто важно. В любой другой области моей жизни это буквально запрещено, я не имею права расслабляться, — Стэн вздохнул и нервно облизнул губы. — Да, я порой дурачусь, и дразню тебя, и делаю глупости, и я понимаю, что это может тебя раздражать, но это значит лишь то, что я тебе доверяю. И, знаешь, я, наверное, просто надеялся, что однажды и ты станешь рядом со мной уязвимым? Что ты будешь со мной не как профессионал, воспринимать меня не с позиции своей ответственности, а как… равного тебе. Что ты тоже расскажешь мне о себе. Что пойдёшь мне навстречу, чтобы я не чувствовал себя здесь таким… таким… — Одиноким, — тихо закончил за него Ксено. Стэнли кивнул. Он снова сделал глоток виски и поставил чёртов стакан на столик. — Ты знаешь, Барби, я всё-таки думаю, что лучше быть одному, чем в плохой компании. Но Стэн только лишь отмахнулся. — Одинокий человек — сам себе плохая компания, — он выдохнул и нервно всплеснул руками. — В общем, к чему это я… Если тебе нужна пауза — окей. Но только скажи мне, неужели ты и правда ничего не почувствовал, когда я тебя поцеловал? Неужели это действительно ничего для тебя не значило, кроме того, что ты якобы накосячил? Скажи, что тебе не понравилось, и я больше никогда не затрону эту тему. Чёрт. Хьюстон всегда очень плохо врал. Стэнли пытался поймать его взгляд, но Ксено упорно избегал его глаз, сцепив руки на животе. Стэн потянулся вперёд — медленно, осторожно, — тем же самым жестом, когда пытался откинуть прядь волос с его лица тогда, на набережной, — но Ксено по-прежнему упрямо на него не смотрел. Горячие сильные пальцы невесомо скользнули вдоль челюсти, мягко поворачивая его лицо с такой непередаваемой нежностью, что что-то под рёбрами тонко сладко зазвенело, и- Ксено резко отбил его руку. — Ты — самый раздражающий человек в моей жизни, клянусь. Услышь меня, упрямое ты кукурузное существо. У меня здесь есть правила. Есть свои границы. А ты в них вламываешься с ноги, не спрашивая грёбаного разрешения! Всё, что ты говоришь, это «я-я-я»! А ты хоть раз подумал обо мне? Ты хоть раз задумался, что для меня значит просто впустить тебя в свою жизнь и сделать вид, будто это ничего в ней не меняет? — он говорил тихо, но яростно, так, что бедный Стэн побледнел, будто Ксено тут орал ему в лицо. — Ты требуешь, чтобы я был с тобой уязвимым, потому что якобы ты со мной уязвим, да? Ага. Вот только есть одна проблема. Ты мне всё время лжёшь. Ты едва ли не каждую встречу нагло лгал мне в лицо — а я позволял тебе это, потому что уважаю твои тайны. И уважаю твои границы, Стэн. И поэтому тебе не нужно объяснять, почему ты приходишь сюда со свежими ранами или почему твои волосы пахнут порохом. Или почему ты вечно жаждешь выпить. Или почему недавно кто-то умер из-за тебя — ты сам мне это сказал. Я не задаю тебе вопросов, Барби, потому что это не моё дело, когда ты — мой клиент, — процедил он по слогам, подчёркивая каждый звук. — Пока ты мой клиент, я буду с тобой работать. Да, ты нравишься мне, я не буду этого отрицать, но… Ты появляешься здесь с этим твоим идеальным самоконтролем, с этим чертовски красивым лицом и чертовски красивыми телом, выполняешь всё, что я скажу, и это… Это… Чёрт, я не могу… — он запнулся, не в силах подобрать слова, и устало откинул голову назад. — Ты не понимаешь, чего просишь, Стэн. Не смотри на меня так, конечно, ты не понимаешь, потому что ты совсем меня не знаешь. Ты понятия не имеешь, кто я такой. Ты не знаешь, какой я человек. Более того, я для тебя вообще не человек. Я — просто символ безопасности. Спаситель. Или ещё какая-то хрень, которую ты сам себе придумал в своей голове. Но я — не тот идеальный образ- — Ты идиот, — спокойно перебил его Стэн. — Что? — Ксено аж подпрыгнул от такой наглости. Какого хрена? Он тут, понимаешь ли, распинается… — Я сказал — ты идиот, — всё с тем же непробиваемым спокойствием повторил этот чёртов нахалец. — Это ты не понимаешь, что говоришь. Потому что для меня ты не просто человек — ты потрясающий, удивительный человек, которым я восхищаюсь-! — Да ты, блядь, нихрена обо мне не знаешь! Что ты вообще несёшь?! Стэнли замер на мгновение, моргнул и рассмеялся в каком-то пустом, смиренном бессилии. — Знаешь что? — он поднялся на ноги. — Ты прав. Я нихрена о тебе не знаю. Ровным счётом ничего. Забудь всё то, что я сказал, — с каким-то странным, тоскливым отчаянием он дёрнул плечами и принялся нервно шагать по комнате туда-сюда. — Нет уж, продолжай, — о, Ксено уже начал злиться. Он, блядь, почти был в ярости. — Хочу услышать твой глубокий анализ моих добродетелей! — он тоже поднялся на ноги, всплеснув руками в сторону Стэна. — Ну же! Давай, скажи мне, почему это я потрясающий? — Это плохая идея. Я лучше действительно пойду, — Стэн выплюнул слова сквозь зубы и развернулся к двери. — Нет, никуда ты не пойдёшь, — Ксено преградил ему дорогу. — Говори, что хотел сказать. Давай же, ну? Я слушаю. — Пусти меня. — Хрена с два. Давай начистоту. Стэнли устало провёл рукой по лицу и шумно втянул воздух через нос. — Хорошо, — резко выдохнул он, сжимая челюсть с такой силой, что заиграли желваки. — Давай поговорим начистоту, Хьюстон. Ксено замер. Что-то внутри болезненно оборвалось — и начало стремительно леденеть. Стэнли же подхватил со стола его недопитый бокал, опрокинул одним глотком и грохнул стеклом об дерево. — Давай поговорим о том, как ты, ещё совсем ребёнком, сбежал из прогнившей техасской дыры, где всякие уроды травили тебя за то, что ты был умнее всех. О том, как тебе несколько лет подряд отказывали в аттестате, потому что не хотели отпускать, ведь за ребёнка-олимпиадника школе начисляются пособия, верно? Хотя в десять лет ты уже знал куда больше, чем все твои учителя. Или о том, как на прощание ты искусно взорвал свою школу — и доказать твоей вины никто так и не смог. С каждым его словом по коже всё сильнее расползлись леденящие душу мурашки. Ксено неосознанно начал отступать назад, вдоль дивана, однако Стэн неумолимо шёл за ним, сохраняя дистанцию — но не давая убежать. — Ты думаешь, я ничего о тебе не знаю? Ты ошибаешься, Док. Я знаю, кто ты. Я знаю, как умерла твоя мать и каким уродом был твой отец. Я знаю, как отчаянно ты дрался — но всё равно каждый раз проигрывал в драке. Я знаю, какой ты, Ксено Хьюстон Уингфилд, человек, который получил три диплома, пока его ровесники ещё учились в старшей школе. Который консультировал НАТО, но ушёл, потому что ему было скучно. Который до сих пор курирует какие-то проекты НАСА, потому что те, пусть и пытались его уволить, поняли, что тупо без него не справляются. Который мог бы заниматься чем угодно в свободное от науки время — но выбрал это. Потому что тебе нравится контролировать. Потому что после всей той херни, через которую ты прошёл, ты решил, что единственный способ быть в безопасности — это диктовать правила самому. Ксено нервно сглотнул, когда его спина упёрлась в стену. Стэнли не останавливался. — Ты думаешь, я не считаю тебя человеком? Ты прикалываешься? Чёрт, да я влюбился в тебя едва ли не раньше, чем впервые встретил, но когда я тебя увидел — то просто пропал. Но я держал это всё при себе, в надежде, что ты сам захочешь мне открыться. Что всё это… — он дико взмахнул руками, и Ксено вздрогнул, — …станет чем-то настоящим. Но ты, блядь, не хочешь идти мне навстречу. Ты слишком занят тем, чтобы отталкивать всех от себя. Ты даже шанса мне не дал… А как только подпустил чуть ближе — так сразу попытался сбежать, как какой-то трус. Стэнли замер в шаге от него. У Ксено не было слов на примете, чтобы описать все те чувства, которые он в тот момент испытывал. — Я бы хотел не знать о тебе ничего, — шептал Снайдер. — Я бы хотел просто встретить тебя как обычный человек в каком-то обычном месте. Узнавать о тебе только то, что ты бы сам захотел рассказать. Чтобы всё было правильно. Но, увы, я и сам чертовски неправильный, поэтому всё и случилось так, как случилось. Однако даже думать не смей, что я что-то для себя про тебя придумал. Что ты якобы просто какой-то образ в моей голове. Поверь, ты — не символ и не спаситель. Ты просто человек, который прошёл через много разного дерьма, но вместо того, чтобы стать кем-то вроде меня… ты стал собой. И меня это восхищает. Ксено смотрел на него, ошеломлённый. Сердце колотилось где-то в глотке. — Пошёл вон, — его голос был пугающе спокоен и ужасно не соответствовал состоянию. — Погоди. Прости. Я не- — Заткнись. Стэн отпрянул, будто получил пощёчину, явно лишь сейчас осознавая, что натворил. — Бля… Ксено, я… — Не смей, блядь, называть меня по имени, — Ксено оттолкнулся от стены, выпрямив спину и расправив плечи. Казалось, всё внутри его тела было просто оледеневшим. Он не чувствовал пальцев. — Я не хочу больше видеть твоё лицо. Никогда. Уходи. Сейчас же. И больше не возвращайся. Золотые глаза буквально сочились болью и были ужасно, ужасно испуганными. — Позволь мне всё объяснить… — Что бы ты ни сказал, мне плевать. Буквально ничто сейчас не изменит моего решения, — припечатал он, не узнавая свой собственный голос. — Слушай меня внимательно. Ты больше не войдёшь в это здание. Не попытаешься со мной связаться. Ты уйдёшь отсюда немедленно и удалишь мой номер телефона. Мы никогда больше не удивимся. Стэнли стоял, беспомощно опустив руки, глядел на него с таким оголтелым отчаянием — но не отступал. Казалось, он предпочёл бы крики, даже драку — что угодно, только не это. Не его мёртвый голос и не пустые оледеневшие глаза. Ксено твёрдо повторил. — Уходи. Что было дальше, он плохо помнил. Стэн, конечно, исчез, дверь захлопнулась так быстро и тихо, будто он растворился в воздухе, и Ксено отупелым невидящим взглядом смотрел на пустое место, где только что был человек, который вызвал в нём столько боли, что хотелось просто умереть. Ярость медленно утихала, кровь отливала от лица, пальцы рук, ног и губы — всё звенело. Комната стала слишком тесной. Кожа — слишком узкой. Казалось, вся Вселенная сжималась, готовая вот-вот его раздавить. Он пошатнулся к двери, мир сузился до туннеля, и он едва успел нажать тревожную кнопку, прежде чем рухнуть куда-то на пол у стены, впиваясь пальцами в бёдра, в плечи, в предплечья, так, будто Ксено пытался содрать с себя кожу. Первым в кабинет ворвался Броуди, а сразу за ним забежала Майя. — Помогите… — это всё, что он сумел выдохнуть. — Мне нужна помощь…