Tight Tension

— Док? Давай, милый, дыши, — обычно такой громкий и раздражающий голос Майи теперь звучал так тихо, что Ксено едва ли его улавливал. — Слышишь меня? Дыши. Вдох и выдох. Медленно. Он попытался вдохнуть, но получилось откровенно сомнительно. Мир сузился до какой-то жалкой и жуткой заваленной камнями щели, в которой не было воздуха, а было лишь леденящее, всесокрушающее давление, что методично сплющивало его рёбра, его череп, самое его нутро. Он не видел и не слышал ничего, казалось, все полости в его теле заполнило что-то до боли похожее на ужас, от которого сводило челюсти и выворачивало внутренности наизнанку. Казалось, он был заживо погребён под лавиной собственных кошмаров, от которых Ксено годами выстраивал неприступные крепости, но теперь эти стены рушились, обваливаясь на него монолитными блоками, в которых каждый камень глядел парой медовых глаз. Майя продолжала что-то говорить, но в ушах стоял гул, заглушавший её слова, а в глазах всё размывалось и противно мерцало. Ксено отстранённо наблюдал, как шевелятся её губы, и это несколько напрягало, но потом он увидел, как её руки тянутся к нему, и инстинктивно отпрянул, ударившись затылком о стену, будто жалкий и затравленный зверёк, загнанный в угол, который сам попросил о помощи — и сам же от неё сбегал. Броуди, взглянув на его состояние, двинулся к мини-бару и быстро налил из графина стакан воды. Майя тем временем, не обращая внимания на жалкие попытки Ксено отползти, мягко, но без шанса на побег взяла его дрожащие руки в свои тёплые ладони и прижала их к своему сердцу, заставляя почувствовать его ровный, сильный ритм даже сквозь перчатки и тонкую ткань её блузки. — Вот так, хорошо, — она дышала глубоко и медленно, и Ксено неосознанно старался с ней синхронизироваться. — Смотри на меня. Только на меня. Здесь только я, и Броуди, и всё хорошо. Всё кончено. Ты в безопасности. Слова доносились до Ксено словно сквозь толщу воды, но её настойчивый, спокойный голос и тёплые касания начали понемногу пробиваться сквозь ледяной панцирь нахлынувшей паники. Броуди вернулся к ним с большим и мягким одеялом в руках, снятым, видимо, с дивана, и, не говоря ни слова, накинул плед на плечи Ксено, укутав с головой, словно ребёнка, создавая маленькое, безопасное коконоподобное пространство, отгораживающее от остального мира. — Поднимись-ка, дружище, — тепло и мягко позвал Броуди своим низким, обволакивающим голосом, который будто смазывал надрыв в груди у Ксено своим монолитным звучанием. — Давай посадим тебя в кресло. На полу холодно. Майя закивала, и вместе они, двигаясь с отработанной слаженностью людей, давно знакомых с эмоциональными кризисами, подняли его под руки. Ноги не слушались, казались ватными и чужими, и Ксено почти повис на их сильных руках, позволив перенести себя в глубокое кожаное кресло. Одеяло укутало его ещё плотнее, и его тёплая, мягкая тяжесть немного придавила дрожь, которая до сих пор сотрясала его тело. Броуди исчез и вернулся через мгновение с тем самым стаканом тёплой воды, а Майя присела на подлокотник, не отпуская его руки. Стакан всучили в скрюченные пальцы. — Выпей. Медленно и маленькими глотками, — Ксено, повинуясь, сделал первый глоток. Горло не поддавалось, сжатое спазмом, но даже сквозь это сопротивление тепло начало медленно и лениво растекаться по его желудку, отвоёвывая у жгучего холода внутри его существа крошечные пятачки свободной территории. Мир постепенно начал обретать контуры. Он увидел трещинку в потолке, знакомую картину на стене, свои собственные обтянутые белыми перчатками пальцы, что вцепились в шерстяную ткань одеяла… Гул в ушах отступил, сменившись навязчивой тишиной комнаты. — Что случилось, Док? — невыносимо мягко заговорил Броуди, опускаясь на корточки перед креслом, чтобы быть с Ксено на одном уровне. Его лицо было серьёзным и внимательным. — Он тебя обидел? Майя, всё ещё державшая его руку, хмуро глядела куда-то в пространство над его головой. Она чуть крепче сжала его запястье. — Скажи слово, и я внесу его в чёрный список на сто лет вперёд. Он больше ни шагу сюда не ступит, если ты захочешь, хорошо? Ксено медленно, с огромным усилием покачал головой, заставляя мышцы шеи повиноваться. Голос, когда он, наконец-то, его нашёл, казался скорее каким-то разбитым и тихим скрипом. — Нет… Нет, не надо. Он… он больше и так сюда не придёт… — Хорошо, хорошо, но… — Майя явно очень, очень беспокоилась, но изо всех сил старалась этого не показать. — …что всё-таки случилось? Новая волна болезненной дрожи пробежала вниз по его спине, и Ксено судорожно сжал в руках стакан воды, пытаясь согреться этим едва уловимым теплом. — Я сам… — он с силой сглотнул комок горечи, вставший в горле. — Я сам его прогнал. Броуди с Майей переглянулись где-то поверх его головы. Осторожно понизив голос, Броуди с присущей ему деликатностью уточнил. — И ты сейчас плачешь от того, что он не придёт, или?.. Ксено моргнул. Он плакал? О, чёрт, кажется, да. Взгляд был размытым в том числе из-за этой непрошенной влаги, что разъедала щёки солью и кислотой. Он вновь покачал головой, пытаясь всё отрицать, но это маленькое движение стало грёбаным, блядь, спусковым крючком для его взведённой, но замершей психики — он всхлипнул, шмыгнул носом и зарыдал, слёзы потекли ручьями, а в грудине будто что-то оборвалось. Его снова накрыло — но больше не паникой, а неясной, несформированной, но осязаемой скорбью: по тому, что у них было, но больше не будет, по тому, что могло было быть, но уже не случится, по своим собственным чувствам, прожжённым насквозь предательством, ложью, фальшью… Майя тут же обняла его, прижав его бедовую башку к своему сильному широкому плечу, позволяя Ксено заливать соплями её блузку, не говоря ни слова против, просто нежно поглаживая по спине через толстое одеяло. Броуди молча сжал его лодыжку своей огромной горячей рукой, и от ощущения их участия, их к нему неравнодушия, Ксено разрыдался лишь сильнее. — Боги, Док, ну что же всё-таки произошло? — наконец прошептала Майя, когда самые надрывные всхлипы понемногу начали стихать, сменившись изнуряющей икотой. Она вновь указала на стакан воды, который Ксено всё ещё сжимал, и он лихорадочно влил в себя живительную влагу. — Что он такого сказал? Что сделал? Ксено вытер лицо краем одеяла, ощущая себя абсолютно разбитым, опустошённым до дна. — Я хочу… — его голос сорвался на хрип, и он кашлянул, чтобы прочистить горло. — Я хочу поговорить с Шарлоттой. Можете позвать её сюда? Майя снова обменялась взглядом с Броуди, и тот молча кивнул, развернулся и вышел из комнаты. Минуту, другую, они сидели в тишине, потом дверь открылась, и в проёме появилась мисс Бони. Чарли выглядела настороженной, но собранной, её безупречно-сидящий рабочий костюм и укладка казались карикатурно нормальными на фоне того хаоса, что царил в его душе. Увидев Ксено, она замедлила шаг и вскинула брови в испуганном шоке. — Боже правый, Док… Что случилось? Ксено бросил Майе взгляд, и та поняла всё без слов, с неохотой отпустив его руку. Она встала, махнула появившемуся в дверях Броуди и вышла из кабинета, оставив их с Шарлоттой наедине. Та сглотнула, медленно подошла и опустилась в кресло напротив, скрестив ноги и сложив руки на коленях, всем видом выражая готовность слушать. — Говори. Ксено медленно выдохнул, почувствовав, как тихое, едва тлеющее пламя гнева, которое пытались затоптать эта чёртова паника вместе с горем, вдруг снова разгорелось в его груди, согревая изнутри и придавая сил выпрямиться. — Кого ты мне подсунула, Бони? — прошипел он, бросив на Чарли испепеляющий взгляд. — Кто он, блядь, такой?! Шарлотта нахмурилась. — Я не совсем понимаю-… — Блядь, вот только не смей делать вид, что ты нихрена не знаешь! — он наклонился вперёд, вскинув руки, и одеяло сползло с его плеч. — Всё ты знаешь! Он едва ли не прямым текстом мне сказал, что вы знакомы! — Стэн, конечно, такого не говорил, но он, блядь, очень много чего не говорил, так что Ксено имел полное право блефовать как только вздумается. — Окей, — она закатила глаза, уголок её губ нервно дёрнулся — Чарли явно начинала злиться, причём, не на Ксено. Прекрасно. — И что он сделал? — Он выложил мне полное досье на меня! — рявкнул Хьюстон. — Сказал такие вещи, которые никто не мог знать! Никто! Какого хуя?! — голос снова предательски сорвался, и гнев заполыхал ещё сильнее. — Объясняй мне всё немедленно, или я, блядь, вызываю копов прямо сейчас! Шарлотта замерла, и на мгновение её лицо превратилось в идеально-вылизанную маску, однако в глазах промелькнуло нечто, напоминавшее досадливое понимание. Она медленно выдохнула, откинулась на спинку кресла и взбила пальцами свой аккуратный боб. — Блядь… — резюмировала она в конце концов. — Какой же он непроходимый, беспросветный кретин… Ну, с этим утверждением нельзя было не согласиться. Однако оно всё ещё нихрена не объясняло. — И что это значит? — фыркнул Ксено, скрестив руки. — Чарли, я серьёзно. Кто он такой. — Я понимаю твоё желание всё понять, — Шарлотта явно выбирала слова с осторожностью, глядя куда-то мимо него, — но я не могу сказать тебе, кто он такой. Видишь ли… Это… своего рода… государственная тайна. Чего, блядь? В комнате стало так тихо, что было слышно, как в смежной ванной за стеной из крана капает вода. Государственная тайна? Он только что послал на хуй и выгнал вон человека, который был государственной тайной? Его мозг, привыкший оперировать чёткими категориями, отказывался воспринимать эту информацию. Это просто не могло быть правдой. Вот этот придурок с фиолетовой помадой и дебильными шутками категории «Б» — человек под печатью гостайны? Точно? Нет, нет. Это было что-то из области его же теорий заговора, его самых параноидальных фантазий, которые Ксено и вправду порою строил исключительно от скуки… — Но, — поспешно добавила Шарлотта, увидев, как он вновь стремительно бледнеет, и, видимо, поняв его молчание по-другому, — я могу тебя заверить — нет, я клянусь тебе — он не сталкер. И, несмотря на то, что он… как бы… несколько превысил свои полномочия, да и в целом поступил жутковато, — поджав губы, признала она, — у него правда были на это причины. Он не хотел подвергнуть тебя опасности, он пытался обезопасить себя. Видишь ли, когда он этого не делает… случаются плохие вещи. Но Стэн не какой-то мошенник. И уж точно не преступник. Он… он на хорошей стороне. На нашей. — На какой такой «нашей»? — выдохнул Ксено, и ему стало физически не по себе. То есть, это правда? Он только что выставил за дверь какого-то высокопоставленного федерала? Агента под прикрытием? Чёртова Джеймса Бонда, который работает на ёбаные спецслужбы? Мысль о том, чтобы звонить копам, теперь показалась до идиотизма смешной и жалкой. Кто защитит его от тех, кто защищает государство? Чарли устало взмахнула рукой. — На той, где закон, порядок и всё такое прочее… Слушай, Док, я в самом деле не знала, что он пойдёт на подобную хрень. Даже не думала, но… — она растерянно пожала плечами, — …если я скажу, что у него были на то причины, это ведь ситуацию не изменит? — Совершенно точно нет. — Я советовала ему прийти сюда, потому что он… ну, он был немного не в себе. Или много. Ему нужна была разрядка, и я надеялась, что ты ему поможешь. Мне правда очень жаль, что так вышло. Я понимаю, как это… жутко. И я не одобряю его действий. Ксено смерил её подозрительным взглядом. — Но ты о них знала? — Узнала буквально неделю назад и настаивала, что он должен тебе всё выложить, но… — Чарли потёрла переносицу, — я не думала, что это будет… так. Я чувствую, что я тебя будто бы тоже подставила. Прости. Я не хотела. Он мой друг, но… я не думала… — Понятно… — кивнул Ксено, ощущая какое-то неопознанное, жалкое бессилие. Её признание проблемы, извинения и понимание, конечно, чуть смягчили остроту того лезвия, что с размаху вонзилось в грудь, но облегчения не принесли. Гнев отступил вслед за паникой, уступая место другой, куда более мучительной боли — боли предательства, боли какого-то насильственного обнажения, боли содранной наживую кожи… Ксено ощущал себя жуком, которого поймали, посадили под стекло и пристально разглядывали под лупой, напоследок пригвоздив к стене булавкой, чтобы не рыпался. Какой-то ебучей подопытной лягушкой из кабинета биологии, которую показательно препарировали и разглядывали в микроскоп. И это было невыносимо унизительно. «Почему?» — стучало в висках. Почему именно это? Он мог бы пережить и принять очень многое. И грубость мог бы простить, и эту его нахальную наглость, да даже физическое насилие как-то переварилось бы, будучи знакомым и почти ожидаемым в этом жестоком мире. Но это… это было нечто совсем иное. Это было вторжение в самое его ядро, в его, блядь, операционную систему, Стэнли не просто переступил границу — он взломал её с холодной, расчётливой точностью, с какой, должно быть, взламывал вражеские базы, или чем он там занимался… Он не спросил. Не постучался. Он просто вошёл и вывалил на свет всё, что Ксено так тщательно хоронил: унижение школьных лет, боль от издевательств отца, ярость беспомощного мальчишки, который мог ответить миру только взрывом… Он взял его историю, его боль, его стыд — и бросил ему в лицо, как будто это было его право. Как будто Ксено был не живым человеком, а каким-то, блядь, вещдоком, делом, которое нужно было раскрыть, головоломкой, которую нужно было решить. И самое ужасное, самое предательское — он сделал это, прикрываясь словами любви. «Я влюбился в тебя». Какая чудовищная, извращённая логика! Любовь — это ведь должно быть про доверие, про уязвимость, которую дарят, а не вырывают с мясом! Любовь — это когда тебе позволяют узнать, а не когда ты вламываешься в запертые комнаты чужой души с грёбаным ломом в руках! Это ощущалось не как признание, а как акт присвоения. Как будто Стэнли сказал: «Я изучил тебя, я понял тебя, теперь ты мой». Это было насилие, прикрытое под маской обожания. И от этого тошнило сильнее всего. Он молча сидел, уставившись в свои руки, и чувствовал, как по телу разливалась тяжёлая, свинцовая апатия. Слёзы давно высохли, оставив после себя солёную и стянутую кожу да жуткую пустоту. И что ему теперь делать? Где ему прятаться? Куда бежать? Куда засовывать чувства, которые этот… жуткий богоподобный подонок в нём вызывал, как бы Ксено ни хотелось отрицать их наличие до последнего? А отрицать было бессмысленно. Они были. Эта ядовитая смесь из ярости, унижения, боли и — чёрт возьми, да! — той самой проклятой, предательской привязанности, которая была так невыносимо похожа на ёбаную влюблённость и заставляла сердце сжиматься не только от гнева, но и от чего-то другого, что он боялся назвать. И от потери. Потому что, как ни крути, Стэн успел стать частью его жизни. Чем-то привычным, уютным, необходимым, чем-то, к чему тянуло… И теперь это всё было вырвано с корнем, оставив после себя в его грудине только рваную и кровоточащую рану. Дверь тихонько приоткрылась, и в щель просунулась встревоженная физиономия Майи. — Всё хорошо? Можно войти? Шарлотта кивнула, и Майя с Броуди вернулись в комнату, какие-то суетливые и притихшие одновременно. Да уж, Ксено мог их понять — обычно это он во всём этом заведении оставался оплотом устойчивости, здравого смысла и оздоровительного цинизма, а теперь, вот… тьфу, какой позор. Развёл тут дешёвую драму. — Вы тут… всё решили? — осторожно уточнила Майя. — В некотором роде, — тихо вздохнула Шарлотта, вставая с кресла. — Мне правда очень жаль, Док. Если тебе что-то понадобится… — она не договорила, просто на мгновение положила ладонь ему на плечо, мягко сжала и вышла, оставив его, так сказать, на попечение начальства. Майя подошла и вновь опустилась на корточки перед ним. — Ну, что, бандит? Как ты? Ксено смог только лишь молча качнуть головой, не в силах вымолвить ни слова. Как он? Да хуёво, Майя, хуёво. Он ощущал себя морально изнасилованным, осквернённым до самой глубины души, выпотрошенным и абсолютно, клинически беззащитным. Так он не чувствовал себя даже в двенадцать. Тогда его силой была самопальная взрывчатка и большие умные невинные глаза, а сейчас так проблемы уже не решались. Он думал, что если быть осторожным, аккуратным, не оставлять слишком много следов, то никому не придёт в голову рыть на него удушающий компромат. Честно говоря, это казалось даже хуже, чем физическое насилие — поскольку это было вторжение в самое святое, в его историю, в его боль, в его шрамы, которые он годами скрывал под тонкими перчатками, безупречными костюмами и колючим взглядом. — Может, останешься сегодня у меня? — тихонько предложила Майя, поглаживая его по колену через мягкое одеяло. — Нечего тебе сейчас одному торчать в пустой квартире. — Не могу, — удивительно, но Ксено поймал себя на мысли, что, в целом, возможно, даже не отказался бы от этого предложения — он не чувствовал себя в безопасности на каждом уровне существования, но сильная во всех смыслах Майя и впрямь вселяла в него хоть какое-то чувство стабильной почвы под ногами. — Меня ждут дома. Броуди хмыкнул. — Серьёзно? Не знал, что у тебя есть кот или кто там у тебя? Крыса? Ксено с усилием поднял на него глаза и даже умудрился немного их закатить. — Фу, нет. Хуже. Меня там ждёт пубертатный подросток, сын одного… — он немного замялся, но всё же сказал это, — …давнего друга. Гостит у меня ближайшие пару недель. — Ого, — Майя присвистнула. — Ты поэтому отпуск брал? Ради чужого ребёнка? — Да уж, Док, неожиданно, я даже не знал, что у тебя есть друзья… — Ой, да идите вы, — фыркнул Ксено устало. — Не до вас вообще… Броуди кивнул, примирительно поджав губы — Ксено как бы понимал, что это была попытка его отвлечь, но чувства всё равно были смешанными, — и помог ему встать, поправляя одеяло на его плечах, словно Ксено был тяжело болен. Майя же подобрала его пиджак, аккуратно сложила его и отдала ему в руки. — Вызвать тебе такси? — предложила она. Ксено вновь покачал головой. — Я справлюсь, честное слово. — Не смей сюда являться ещё минимум две недели, — Майя нежно хлопнула его по плечу, но ощущалось это мягкое прикосновение всё равно примерно как падение булыжника. Впрочем, Ксено не жаловался. — Давай, не раскисай там и хорошего отпуска. Если вдруг что-то случится, ты знаешь, куда звонить. — Спасибо. Они проводили его до выхода — слава всем нейронам, молча, — однако в их взглядах крылось столько беспокойства и непрошеной жалости, которую Ксено ненавидел больше всего на свете, что стало немного тошно. Дверь закрылась, очередная волна крайне сомнительных эмоций отступила, и теперь ему снова нужно было оставаться наедине с самим собой. Хотя бы на эти несколько минут, пока он будет шагать по подземному паркингу к грёбаному такси. Обычно Ксено предпочитал добираться домой пешком, но… шагать по многолюдным улицам ЭлЭй в вечерний час… после всего того, что случилось сегодня… Нет, спасибо. Ему было жизненно необходимо собрать воедино все осколки своего «я», что рассыпались по полу этой чужой и слишком светлой комнаты, и попытаться слепить из них хоть что-то, напоминающее человека, до того, как один слишком проницательный подросток запросит у него очередную научную консультацию. Такси плавно тронулось, оставляя за спиной яркий, но чуждый мир «Прикосновения ангела», и Ксено, наконец, позволил себе обмякнуть на прохладном кожаном сиденье, уставившись в потолок, где тускло мигал крошечный светодиод. Город за окном казался размытым пятном из огней, не имеющим ни формы, ни смысла — и сам он ощущал себя примерно так же, какой-то пустой оболочкой человека, которую выскоблили изнутри. Бля, да почему… так больно-то? Ну, потому что это было не просто рядовое предательство его доверия. Это было надругательство над самой его сутью. Стэн, сам того, возможно, до конца не осознавая, доказал ему одну простую и одновременно ужасную вещь: никакие стены, никакие правила, никакая осторожность не имеют значения, когда на тебя смотрит тот, кто привык брать то, что хочет. И самое отвратительное во всём этом — что где-то в глубине души, под всеми этими слоями гнева и боли, таился крошечный, жалкий, предательский вопросик: а что, если он сказал правду? Что, если за всем этим ужасом и впрямь скрывалось что-то, что могло бы быть… любовью? Им ведь было хорошо вместе, их ведь крыло друг от друга, тянуло сильно и оголтело, как разнополюсные магниты… Но даже сама возможность такого вопроса теперь казалась Ксено изменой самому себе. Каждое воспоминание о только что произошедшем вызывало новую волну тошнотворного жжения самого жгучего, почти детского стыда прямо под рёбрами. Он устало прикрыл глаза, но под веками тут же вспыхнуло лицо Стэнли — то, каким он видел его раньше: смягчённое доверием, озарённое лучистой, по-настоящему счастливой улыбкой, с этими его невыразимыми янтарными глазами с медовыми прожилками, в которых читалась вся вселенная невысказанных чувств… Боль, что снова хлынула следом за этим образом, была настолько острой и физической, что Ксено непроизвольно сжался, обхватив себя руками. Нужно выкинуть Стэнли из головы. Немедленно. Ну же! Машина остановилась, Ксено расплатился на автомате, почти не глядя, и выкатился на улицу, под прохладный и прозрачный воздух ночи. Подъезд его элитного, но довольно безликого жилого комплекса встретил его стерильной тишиной и запахом чистящих средств. Он с трудом нашёл ключи в кармане куртки — пальцы всё ещё плохо слушались. Так. Надо выдохнуть. Надо прийти в себя. Последнее, чего сейчас хотелось — отвечать на идиотские вопросы. Едва он вставил ключ в замочную скважину, дверь распахнулась изнутри, и в проёме возник Сэнку, закутанный в нелепое, мешковатое худи с капюшоном. В одной руке он сжимал свой планшет, в другой — пачку чипсов. — Наконец-то! — буркнул он, отскакивая назад, чтобы дать Ксено пройти. — Ты время видел? Я уже думал, тебя там по кусочкам на сувениры растащили, как того учёного из «Парка Юрского периода»… — Ксено моргнул. Где, по мнению Сэнку, он был, интересно? Впрочем, не важно, правды пацану лучше точно не знать. По крайней мере, ещё лет семь. Гадёныш же продолжал о чём-то гудеть, совершенно незаинтересованный в его состоянии. И почему Ксено решил, что этому мелкому пиздюку Ишигами будет не всё равно, откуда у профессора Хьюстона предательски заплаканные глаза? — Слу-у-у-ушай, — протянул Сэнку, — у меня тут с астрофизикой полный завал, этот ваш местный светила, профессор Браун, просто какой-то маньяк-перфекционист! Задал нам смоделировать столкновение Туманности Андромеды с Млечным Путём, я возился, возился, сделал как понял, а его не устраивает точность расчётов по тёмной материи на периферии галактик! Говорит, мои симуляции выглядят «слишком эстетично» и «недостаточно хаотично». Это как вообще? Где тут логика? Ты глянь, а… — Сэнку, наконец, поднял глаза от своего планшета и внезапно замолчал на полуслове. Он внимательным взглядом изучил лицо Ксено и, слегка прищурившись, склонил голову набок. — Эй, дедуля, — его голос неожиданно потерял нарочито-нахальный оттенок и стал тише, почти мягким. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто тебя только что прожевали и выплюнули. Причём выплюнули неудачно. Так, ладно, допустим, всё равно гадёнышу не было, и Ксено отказывался признавать, что осознать это было приятно. Он всё ещё не хотел отвечать на вопросы, понятно? Тем более, на такие топорные. Прожевали и выплюнули, блин. Ещё чего скажет? Ксено и так прекрасно видел своё отражение в зеркальном лифте, спасибо. Он отвернулся, принявшись сосредоточенно стягивать куртку, и безразлично пожал плечами. — Всё нормально, — буркнул он, пытаясь быстро пройти вглубь квартиры, чтобы не провоцировать мелкого змеёныша на дополнительное взаимодействие. — Устал просто. Браун, говоришь? Завтра разберёмся, чего этот придурок там придумал. Он у нас большой любитель запугать новичков. Но Сэнку не отставал, он следовал за ним буквально по пятам, нырнув из прихожей в просторную гостиную, где царил почти музейный порядок: ни одна вещь не лежала не на своём месте, книги в стеллажах были расставлены по цвету и размеру, а единственным признаком того, что здесь в принципе кто-то живёт, был брошенный на диване ноутбук Сэнку и разбросанные вокруг него листы с каким-то простецкими космологическими уравнениями. От этой картины Ксено знатно прихуел. Нет, всё было идеально, но неужели этот мелкий Ишигами даже не полазал по его шкафам из любопытства? Нет? Вот Ксено бы полазал… — Завтра мне уже сдавать надо, — вздохнул мелкий, ловко его подрезая и блокируя путь на кухню. — Но серьёзно, Ксено, что случилось? Может я могу как-то помочь?.. Ты скажи, если мне надо отвалить, я отвалю… Эта наивная, но, кажется, искренняя обеспокоенность вызвала странную спазматическую волну в гортани. И неприятный зуд в носу. Он покачал головой, отчаянно желая, чтобы этот разговор закончился. — Всё нормально, Сэнку, — выдохнул Ксено, пытаясь выдавить натянутую улыбку. — Просто… проблемы на второй работе. Всё. Тема закрыта. Что там у тебя с твоим Брауном? В больших и забавных красных глазах на мгновение мелькнуло что-то отвратительно похожее на жалость, но Сэнку тут же спрятал эту чушь под маской привычной невпечатлённости. Он пожал плечами, сделав вид, что это его нисколько не трогает. — Ну, не хочешь — не говори. Твои проблемы, — гадёныш хмыкнул, повернулся и невозмутимо направился к кухонной стойке. — С Брауном я, так и быть, сам разберусь, но твоё унылое хлебало портит мне весь интеллектуальный настрой. Надо бы отвлечься, наверное. Так что у меня тут созрел план… Короче, стой там и не дрыгайся. Ксено, несколько ошеломлённый — если не сказать «тотально охуевший», — так и остался стоять посреди комнаты, оторопело слушая, как Сэнку грохочет чашками, включает чайник и что-то по-японски бормочет себе под нос. Он не ожидал от этого мелкого змеёныша такого… участия. А это его «не хочешь — не говори»? На удивление деликатно для такого засранца… Через несколько минут Сэнку вернулся с двумя огромными кружками горячего чая, от которого аппетитно пахло имбирём и лимоном. Одну он сунул в оцепеневшие руки Ксено. — Держи. Без сахара, я помню, ты его не жалуешь. Хотя, судя по твоему глубоко драматичному виду, мне кажется, тебе стоит влить в себя грамм сто чистой глюкозы для восстановления, так сказать, synaptic plasticity, но да ладно… — Ксено так и стоял с этой чашкой в руках, отупело моргая, и Сэнку, закатив глаза, потянул его за рукав к дивану. — Да я ж не буквально сказал «не дрыгайся», ну! Давай, шевелись, — он без церемоний усадил его и набросил на плечи мягкий кашемировый плед, валявшийся рядом. — Так вот, — гадёныш устроился напротив, свернувшись калачиком в кресле и укутавшись в своё худи. — Поскольку твой вечер явно не задался, а мой и вовсе трещал по швам из-за этого Брауна, предлагаю радикальный метод терапии — кинематографический. Мы с пацанами порой так делаем, знаешь, как помогает? — Ты предлагаешь мне посмотреть кино? — скептически уточнил Ксено. — Ну, да? — Сэнку невозмутимо почесал мизинцем ухо. — Ты когда вообще в последний раз кино смотрел? Он вновь оторопело моргнул. Тепло от чашки чая медленно растекалось по закоченевшим пальцам. Когда он в последний раз смотрел фильмы?.. Он попытался вспомнить. В его жизни были лекции, исследования, статьи, сессии в клубе, бессонные ночи с клиентами — ну, или за расчётами… Но кино? Если и было, то, кажется, в прошлой жизни. — Эм… — с трудом выдавил Ксено из себя. — Ну… А что предлагаешь? Документалистику? Научпоп? Сэнку фыркнул, словно Ксено предложил ему самое нелепое занятие на свете. — Что? Нет! Кино не должно быть работой для мозга! Только чистый, концентрированный прикол! Особенно, сейчас. Так старик всегда говорит, я ему верю! — его губы тронула крошечная улыбка, но Сэнку быстро снова принял крайне деловой вид. — Короче, я думал, может, «Чужого» пересмотрим? Там как раз юбилейное переиздание недавно вышло… — не дожидаясь ответа, он схватил пульт, и на стене напротив, где Ксено вообще не ожидал обнаружить наличие телевизора (он, кажется, шёл в комплекте с квартирой и никогда не использовался), загорелся огромный экран. Зазвучала тревожная музыка, поплыли титры легендарного «Ковчега Ностромо»… Ксено хотел было возразить, сказать, что он не в состоянии, что ему нужно побыть одному, что он в принципе не хочет тратить своё драгоценное время на что-то настолько, блин, примитивное, и ему, вообще-то, глубоко не всралось тут смотреть кино, не после всего, что случилось сегодня вечером, но… Что-то было такое ломкое, такое уязвимое в этом угловатом пацанёнке, который оказался заперт с нелюдимым и вечно-сердитым сычом по ту сторону океана от дома и семьи — и который ждал его возвращения поздно вечером с каким-то учебным заданием, которое, судя по тому, как легко он отмахнулся от помощи, было лишь просто поводом пообщаться… Да и вот это вот всё — этот чай, этот плед, эта почти бытовая нормальность происходящего — было на удивление… удерживающим на плаву. Оно не давало ему провалиться обратно в ту пустоту, что зияла в груди, и Ксено, ну, он просто молча прижался спиной к дивану, подтянул под себя ноги и сделал большой глоток. Горячая жидкость чуток обожгла ему горло, но это было хорошее, живое ощущение, и Ксено его повторил. Первые минуты он сидел напряжённо, пытаясь привыкнуть к столь странному и расточительному времяпрепровождению в столь странной компании — и хоть сколько-то расслабиться, почти не замечая происходящего на экране, всё ещё ощущая, как мелкая дрожь пробегает по спине даже под тёплой тканью пледa. Потом он начал то и дело ловить себя, что неосознанно анализирует конструкцию космического корабля, кинетику движения чужого, физику вакуума… В общем, пытается ухватиться за привычные интеллектуальные костыли. Как всегда. Но постепенно магия классического кинематографа сделала своё дело: мрачная, клаустрофобичная атмосфера «Ностромо», гениальная работа Гигера и напряжённая игра актёров начали затягивать его разум, вовлекать, поглощать, и Ксено даже не заметил, как перестал дрожать, как его дыхание выровнялось, а пальцы расслабились вокруг уже почти остывшей чашки… — Смотри, смотри! — вдруг оживился Сэнку, тыча пальцем в экран. — Скажи же, вот это — абсолютно ненаучная чушь, да? Кислотная кровь, которая способна прожечь прямо несколько палуб? С учётом давления и материала обшивки это крайне маловероятно! Хотя… — он на мгновение задумался, нахмурив высокий лоб, — если представить, что в её основе не серная, а какая-нибудь фторсурьмяная кислота, или сверхкислота… Или если это вообще не жидкость, а некая экзотическая плазма, стабилизированная сильным магнитным полем самого существа… — ого, нихрена себе, какие рассуждения в четырнадцать-то лет! Ксено даже как-то подозрительно тепло усмехнулся. А он всегда знал, что пацан далеко пойдёт… Сэнку же продолжал рассуждать. — Да не, фигня какая-то. Для создания такого поля ему потребовался бы какой-то орган, который бы работал как термоядерный реактор, да? Что думаешь? Ксено не удержался и фыркнул. — Термоядерный реактор для кислотной крови? Это как использовать коллайдер, чтобы открыть банку с огурцами. Энергетически неоправданно. Хотя… — он задумчиво склонил голову вбок, залипнув за происходящем на экране, — если считать, что вся биология ксеноморфа направлена на максимальную эффективность убийства, то такое «энергооружие» могло бы иметь смысл… Но тогда ему пришлось бы поглощать энергию в промышленных масштабах, а не скрываться в вентиляции. — Точно! — Сэнку встрепенулся, его глаза загорелись азартом научного анализа, и, о, наблюдать за этим было действительно любопытно. Наука, как воистину самое элегантное, что существует в этой бренной Вселенной, завораживала и заставляла сердца сиять. Даже если это сердца всяких там пубертатных гадёнышей… — Может, он там… не знаю, питается энергией звезды прямиком через кожу? Или пожирает радиоактивные изотопы? — Сомнительно для столь сложной морфологии, — отмахнулся Ксено. Кажется, он уже почти забыл о своей боли, полностью увлёкшись долбанным «Чужим». Хотя, казалось бы… — Скорее уж, он паразитирует на готовых органических соединениях, а кислотная кровь — это побочный продукт экстремально-эффективного, но «грязного» с точки зрения КПД, метаболизма. Как у некоторых земных экстремофилов. Но твоя идея с магнитным полем… она довольно элегантна, знаешь? Для удержания такой плазмы в теле действительно потребовалась бы колоссальная энергия… — Блин, — Сэнку снова схватил чипсы. — Представляю, какое у него должно быть охренительное сердце-генератор, чтобы качать эту адскую смесь и создавать ещё целое магнитное поле… Оно ж должно быть сделано из какого-нибудь сверхпроводника при комнатной температуре! — Или это вообще не сердце в нашем понимании, а некий магнитогидродинамический насос, — добавил Ксено, и они оба на несколько минут погрузились в молчаливое конструирование физики вымышленного монстра. — Кстати, ты не думал в принципе заняться энергетикой? Хрен с ней, с астрофизикой, ты неплохо схватываешь гораздо более прикладные вещи. — Да? — гадёныш удивлённо вскинул брови. — Я об этом не думал. Старик астрофизику преподавал, ты, вот, с космосом связан… — Да я много с чем связан, — Ксено хмыкнул и залез рукой в его чипсы. — Подумай об этом, у тебя ещё целая куча времени, чтобы понять, кем хочешь стать, когда вырастешь. — Угу, — буркнул Сэнку и принялся задорно хрустеть канцерогенным картофелем, уткнувшись в телевизор. Так и пошло — фильм продолжался, чипсы стремительно уничтожались, а их комментарии без остановки текли рекой, переходя от научной критики к восхищению операторской работой и гениальным саундтреком, а после — к обсуждению будущих перспектив на поприще термоядерного синтеза. К своему отстранённому ужасу, Ксено периодически искренне хихикал над язвительными замечаниями Сэнку о паникёрше Ламберт и по-настоящему напрягался в сцене с воздуховодами, действительно отвлёкшись от всех забот. И это было… исцеляюще. Неожиданно по-человечески. Когда финальные титры поплыли по экрану под пронзительные космические звуки, в комнате повисла довольная тишина. Сэнку потянулся, с хрустом разминая шею. — Ну что, дедуля, полегчало? — хмыкнул он, со всей очевидностью стараясь говорить небрежно, но в его косом и как бы случайном взгляде вбок, на Ксено, сквозила неподдельная забота. Это было тошнотворно трогательно. Ну, или Ксено стал до отвратительного сентиментальным, тут так сразу и не скажешь. Однако он и впрямь ощущал себя гораздо более живым, чем три часа назад. — Значительно, — честно признался он. Боль, обида и пустота никуда не делись, они таились где-то глубоко внутри, под рёбрами, под всё ещё немного сжатой диафрагмой, но острота этих чувств притупилась, уступив место лёгкой усталости и странному, почти забытому чувству покоя. Сэнку выглядел невероятно довольным собой. Так и хотелось стереть с его шкодливого лица эту ухмылочку, но Ксено обещал его отцу вернуть пиздюшонка в целости и сохранности, а обещания он привык выполнять. Гадёныш же смерил его внимательным взглядом, скользнув глазами по лбу, по горбинке носа, по резко очерченным скулам, и вдруг его лицо озарила ещё гораздо более неприятная улыбочка. — Слу-у—ушай, а я тут кое-что заметил, — протянул он с видом первооткрывателя. — Ну? — насторожился Ксено. Тот снова схватил пульт и отмотал кино на несколько сцен назад. — Ты только посмотри на себя! Да ты ж вылитый ксеноморф! — он тыкнул пальцем в экран, где чужой пускал слюни на несчастную Эллен Рипли, фыркнул, довольный собственной шуткой, а потом и вовсе разошёлся, заливаясь совершенно идиотским смехом. — Ну, правда! Тот же череп, те же скулы, тот же хищный профиль! Только кислотной крови, надеюсь, у тебя нет? А то мне с тобой жить ещё почти месяц, надо знать, к чему готовиться! Ксено оторопело моргнул, никак не ожидая такой наглости, а потом неожиданно для самого себя рассмеялся вслед за ним. — Ах ты, мелкий тролль! — беззлобно шикнул он. — Но я приму это как комплимент, понятно? — Сэнку заржал так сильно, что даже хрюкнул. Ксено закатил глаза. — Между прочим, я всегда считал дизайн ксеноморфов удивительно элегантным и биомеханически-безупречным в своей первозданной жути. А вот тебя, кстати, с твоей позорной любовью к сладкому и этому… — он брезгливо поморщился, — кислотно-зелёному цвету волос, я бы скорее причислил к классу Asteroidus minor Senkus. — Эт ты щас сам придумал? — Нет, — невозмутимо хмыкнул он. — Это такой вид крайне назойливого, но в целом безвредного космического мусора. — Ого! — Сэнку сделал вид, что оскорблён до глубины души, но потом не выдержал и снова прыснул. — А это уже переход на личности! Asteroidus minor, говоришь? Я это запомню! Я тебе за это как-нибудь в кофе сахар насыплю, вот тогда посмотрим, кто тут minor! Они ещё немного пообменивались колкостями и постепенно притихли, окунувшись в непривычно-тёплую для этой большой квартиры и уютную тишину. Ксено откинулся на спинку дивана, ощущая, как на него вместо треморной и апатичной усталости накатывает усталость приятная, почти целительная. Он и не думал, что этот вечер хотя бы в теории мог бы вот так закончиться. Он почти мог представить пустую бутылку — или две? — бордо и бессонную длинную ночь, исполненную самоненависти и отчаяния, но… вот он здесь. Он снова посмотрел на Сэнку — на этого колючего, не в меру умного, но на удивление чуткого паренька, который своим простым «давай посмотрим кино» совершил почти невозможное, — и испытал ещё более непривычное для себя чувство. Благодарность. — Эй, гадёныш? — тихо позвал он. Тот вскинул брови. — Спасибо тебе. Правда. Сэнку явно смутился, отводя взгляд и усиленно делая вид, что невероятно заинтересован в химическом составе канцерогенов на оборотной стороне пачки чипсов. — Да ладно тебе, дедуля, не разводи сантименты. Ты чё, совсем ку-ку уже после сегодняшнего? — он поднялся с кресла, нарочито громко зевнув. — Всё, я отбываю. Мне ещё с этим столкновением галактик разбираться, а то завтра точно опозорюсь перед этим вашим Брауном. Давай спать. И… э… ты тоже сегодня поспи нормально, ладно? — он деловито потыкал пультом, погасив телевизор, и, не оглядываясь, потопал в гостевую комнату, оставив Ксено одного в полумраке гостиной, освещённой только мягким светом кухонной лампы. Ксено ещё несколько долгих минут сидел неподвижно, вглядываясь в пустоту и прислушиваясь к тишине собственной квартиры, которая теперь почему-то совсем не казалась такой уж пустой и враждебной. Он прислушался и к себе, пытаясь разобраться, что же происходит там, внутри. Боль никуда не делась, она плескалась на задворках, огромная и сложная, как и сама Вселенная, но прямо сейчас эта боль словно заточилась в некий кокон, сотканный из очень простых вещей: тёплого пледа, чая с имбирём, глупых шуток про чужих и неожиданной доброты колючего подростка. Завтра эта тварь обязательно снова его достанет — это он про боль, а не про Сэнку, — Ксено знал это наверняка, он уже был знаком с такой болью и понимал, как она работает, но обычно ему нужно было куда больше времени, чтобы запихать её подальше в эмоциональный чулан, однако сегодня… кажется, немного свершилось чудо. Он погасил свет и медленно побрёл в свою спальню. Засыпая, Ксено подумал, что, возможно, этот щенячий придурок Бьякуя был не так уж и неправ в этих своих приступах психоделической психологии. Иногда самые правильные решения рождались не из головы, а из чего-то гораздо более простого и человеческого. Например, из желания просто устроить вечер идиотского кино. ••• — Он в порядке? — Стэн сидел, уткнувшись лицом в рукав кожаной куртки, ссутулившись на барном стуле полупустого бара. Последние пять дней прошли в каком-то отчаянном полубреду из таблеток, алкоголя и вооружённых операций, на которые его никто не посылал, но Стэнли вызывался добровольцем. Послезавтра он выдвигается в Камерун — а сегодня он всё ещё не уверен, нахрена и как ему дальше жить. Просто, блядь, восхитительно. Шарлотта, которая всё это время что-то сосредоточено печатала в телефоне, даже не подняла на него глаз. — Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, Снайдер. Хватит, блядь, каждый день о нём спрашивать. Ты сам в порядке? — она, наконец, убрала телефон и взглянула на него в упор, скользнув подозрительным взглядом по свежим швам на его виске. Он не ответил, лишь тряхнул головой, чтобы отросшие пряди прикрыли будущий шрам, и глубже уткнулся лицом в рукав. Потом подумал и вынырнул обратно, но только чтобы сделать большой глоток виски, который хмурый бармен поставил перед ним ещё десять минут назад. — Я люблю его, Чарли, — выдохнул он полупьяно. — Я не могу перестать о нём спрашивать. Я не в порядке. Она проигнорировала его душевные откровения и указала пальцем на висок. — Я спрашиваю, что, блин, случилось с твоей головой? — Да просто получил удар прикладом. В принципе, вполне оправданно, у того парня не было выбора, я отрезал ему указательный палец. Он вообще когда-нибудь снова со мной заговорит? — Чувак, который тебя вырубил? — выгнула бровь Шарлотта. — Я предположила, что он мёртв, — её тон оставался ледяным и бесстрастным. Как и вчера. Как и позавчера. Стэн закатил глаза, полный усталого раздражения. — Ты прекрасно знаешь, о ком я спрашиваю. — И ты точно так же прекрасно знаешь, что я не собираюсь тебе отвечать, — фыркнула она, доставая сигарету. — Чего ты хочешь от меня добиться? Жалости? Да хрена с два. А разговорить меня ты всё равно не сможешь. Ты вообще всегда был удивительно неуклюжим в подобных вещах, капитан. Допросы — явно не твой конёк. Он щёлкнул зажигалкой у кончика её сигареты, Чарли втянула дым, и Стэнли снова растёкся по стойке несчастной лужей. — Прошла уже почти неделя, Чарли, я понятия не имею, как он, я волнуюсь за него… Скажи хотя бы, он слишком злится? Я улетаю уже в понедельник, и хер его знает, чем оно там всё закончится… — Уверена, у тебя есть свои, куда более изощрённые способы выяснить, как он там поживает, и тебе не нужно спрашивать об этом меня, — она прищурилась с лёгкой угрозой, и это была первая живая эмоция, которую Стэн имел честь наблюдать на её лице за весь этот чёртов вечер. — Ауч, — буркнул он, отводя взгляд. — Это был удар ниже пояса. — Нет, Снайдер. То, что сделал ты, было ударом ниже пояса. И хуже всего, что ты до сих пор не понимаешь, в чём был неправ, — Чарли поднялась и одним большим глотком допила свой напиток. — Ладно, мне уже пора. Тебе бы тоже поспать нормально, — она явно уже собиралась уйти, но Стэн молниеносно вскинул руку, сжимая её запястье с силой загнанного зверя, в отчаянной просьбе не оставлять его тут одного с этой болью. — Я не послушал тебя тогда. Мне жаль, Лотти, — он называл её так только в особо эмоциональные моменты, но, кажется, в этот раз столь примитивная манипуляция не очень сработала. Потому что Чарли с силой высвободила руку и посмотрела на него сверху вниз, сердито поджав губы. Её взгляд был холодным и безразличным, каким бывает только у тех, кого действительно задели. Блядь. — Дело не во мне, Стэн. То, что ты меня подставил, это полбеды. Но ты вторгся в его частную жизнь. Ты почему-то решил, что имеешь право относиться к нему как к работе, а потом захотел, чтобы он относился к тебе как к человеку. Ты лицемер. И глупец. — Блядь, да почему?! — Да потому что ты всегда так делаешь, Стэн! — она всплеснула руками. — Ты подставился под пулю за меня — и всё, что ты сказал по этому поводу, это «не о чем говорить». Ты так, блин, занят тем, что жертвуешь собой — там, где в этом нет ни малейшей необходимости, во имя своего этого треклятого ущербного благородства, — но когда ты своими собственными руками рушишь что-то хрупкое и настоящее… ты думаешь, что чувство вины и это твоё бесконечное самобичевание снимает с тебя всю ответственность. Ты же страдаешь! Посмотрите все! Он страдает, разве этого не достаточно? — театрально фыркнула Чарли, скривившись. — Но нет, не достаточно. Потому что ты не защищаешь тех, кого якобы любишь, от собственного же тупого поведения. Ты до сих пор не понимаешь, что его чувства, его боль, его обида — такие же реальные, как и твои, и ты не можешь просто взять и заставить их исчезнуть, просто одним, даже искренним, «прости», — она взяла свою сумку с барной стойки и хлопнула его по плечу в примирительном жесте. — Береги себя, Стэнли. Потому что если с тобой что-то случится по твоей же глупости — это добьёт его окончательно. И меня за одно. А пока ты там пытаешься не сдохнуть… — она тяжело вздохнула, — я займусь тем, что у меня получается лучше всего. Стэн чувствовал себя уничтоженным. — Чем же? Шарлотта наклонилась, поймав его потухший взгляд, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость. — Попытаюсь за тобой прибраться. В очередной раз. Он понятия не имел, что это могло значить, но Чарли действительно всегда умудрялась прикрыть его задницу, даже если ситуация казалась патовой, и одно её намерение что-то для него — и ради него — исправить уже вселяла в Стэна какую-то надежду. А даже полудохлая, измученная надежда была уже куда большим, чем он мог рассчитывать. Вся прошедшая неделя представляла для Стэнли не линейную последовательность дней и ночей, а одно сплошное, тягучее и мучительное состояние перманентного душевного похмелья, где время то растягивалось в бесконечную, изматывающую пытку ожиданием хоть какого-то знака, то сжималось в тугую, болезненную пружину перед очередным заданием, в которое он ввязывался с маниакальным упорством самоубийцы, ищущего не смерти, но забвения. За прошедшие пять дней он смотался на восемь миссий разной степени дегенеративности. Он брался за любые, даже самые безумные и незначительные оперативные вылазки, которые любой другой офицер на его месте счёл бы ниже своего достоинства и опыта — то есть, вызывался ровно на те задания, куда его никто и не думал назначать, учитывая скорый отлёт в ёбаный Камерун. Он добровольно вызвался сопровождать груз с медикаментами на границу с Мексикой и умудрился угодить в мелкую, но жаркую перестрелку с какой-то бандой мародёров, отбивая у них не столько ящики с антибиотиками, сколько собственную ярость и чувство полнейшей, унизительной беспомощности. Именно тогда он и получил тот самый удар прикладом по виску — он так яростно рванулся вперёд, выбивая ствол у того прыщавого подростка с дикими глазами, что совершенно забыл про элементарную защиту, и мир на мгновение уплыл в ослепительно-белую, звенящую пустоту. Очнулся он уже в машине, с противной тошнотой, что подкатывала к горлу на каждой кочке, и с тупой, ноющей болью в башке, которая, всё же, казалась намного приятнее той, что разрывала его изнутри. На следующий день он упросил уже заебавшегося от него Макса взять его с собой на ночную зачистку заброшенного склада, где, по слухам, осели какие-то мелкие шишки из разгромленной группировки. Операция прошла гладко, почти скучно — они вошли, обыскали помещение, нашли пару перепуганных до полусмерти юнцов с древними автоматами и передали их местным копам. Но для Стэна в его состоянии даже эта рутина казалась отличным наркозом: адреналин, пусть и в мизерных, почти что гомеопатических дозах, на пару часов заглушал этот тихий, но настойчивый голос в башке, который перманентно навязчиво твердил, что он всё проебал, что своими руками испортил и разорвал то самое лучшее, что с ним случалось за последние годы, что Ксено с его идеальным и ясным умом теперь наверняка презирает его как последнего идиота и никогда, никогда больше не взглянет на Стэнли, не позволит быть рядом и хотя бы мечтать хоть что-то исправить. И если днём ему ещё удавалось занять свой разум тупой и механической работой, то ночами его настигало возмездие за это ментальное бегство. Сон, с которым Стэнли и до этого не шибко ладил, теперь превратился в буквально минное поле, где за каждым неверным шагом скрывался ебучий кошмар. О, ассортимент кошмаров в его башке разросся, как на каком-то кинофестивале. Старые знакомые — оглушительный взрыв, оторванная рука Карла в его руке, опаляющий даже чёртову душу жар и чувство его полнейшего уничтожающего жизни провала — теперь щедро сдобрились новыми, свежими образами. Ему снилось, что он стоит посреди кабинета в Штабе, но вместо карт, рапортов и отчётов по столу разложены обрывки шёлковых верёвок, но он не может их взять, потому что пальцы не слушаются, а с потолка капает что-то липкое, тёмное и вязкое прямо ему на лицо. Снилось, что он снова прижимает Ксено к тому ящику, чувствует под пальцами его кожу, ощущает вкус его губ, но когда отстраняется, чтобы взглянуть ему в лицо, то видит лишь холодное, безжизненное мраморное изваяние с пустыми глазницами, в которых отражается его собственный исполненный ужаса взгляд. Но вишенкой на торте было совсем не это — о, с теми картинками в голове Стэнли даже не просыпался, — его буйная фантазия соображала себе новые, блядь, соматические воспоминания, или как там эта хрень называлась, когда Стэн подрывался в постели от очень реального ощущения, что его грудь разрывается изнутри — не от старой, знакомой раны, шрам от которой вызывал отвращение у всех, кто его наблюдал, кроме Ксено, а так, будто кто-то только что вырвал ему сердце голыми руками. Стэнли лежал, вжимаясь в матрас, и чувствовал, как где-то в висках оголтело и гулко пульсирует кровь, а по барабанным перепонкам издевательски долбит оглушительный звон, в котором он явственно слышал себя самого и те свои тупые непростительные слова, что разрушили всё. Он впивался ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить ту, другую, но это помогало слабо — слишком уж глубоко засела его агония, слишком всепоглощающей она была. Стэн в принципе всё чаще замечал, что физическая боль — от удара прикладом, от старых ран, напоминавших о себе при смене погоды, да даже от спаррингов с Максом, где он специально то и дело подставлялся под удары, — являлась для него желанным облегчением. Это была простая, понятная боль, у которой была причина и было лечение, можно было вкинуть в себя таблетку из заветной коробочки с надписью «довольно хреновый день», можно было туго перебинтовать рёбра, можно было просто зажмуриться и перетерпеть — в общем, с этой болью можно было договориться. С этой же агонией в груди, с этим оголтелым ощущением пустоты и вселенской глупости, договориться было невозможно. Она была примерно как эта ебучая осенняя погода, от которой так ныла нога — непредсказуемой, неконтролируемой и абсолютно безразличной к его страданиям. Стэн пытался заглушить её и таблетками, и алкоголем, и алкоголем с таблетками, и работой, и бесконечными сигаретами, которые выкуривал буквально одну за одной, — но она всё равно всегда возвращалась, каждый раз, вместе с предательскими воспоминаниями, как синий свитер Стэна смотрелся на Ксено, или как от его идиотских шуток эти тонкие бледные губы складывались в в деликатную, почти незаметную улыбку, которую Стэн в принципе замечал лишь потому, что научился ловить каждую его эмоцию… Одним из таких мучительных утр после бессонной мучительной ночи он стоял перед зеркалом в ванной, рассматривал шрам на виске, и неожиданно поймал себя на мысли: «А что, если бы тот парень целился чуть точнее?» Стэнли моргнул, тряхнул головой, но почему-то не испугался. Эта мысль была не про суицид — боже упаси, Стэнли Снайдер не был трусом и никогда не искал лёгких путей, даже чтобы сбежать от себя самого, нет — это была мысль о нелепой, случайной, бессмысленной смерти, такой же дурацкой, как его жизнь, о смерти, которая могла бы избавить его от этой блядской необходимости просыпаться каждое утро с ебучем камнем на душе, от необходимости каждый раз видеть в зеркале человека, который своим конченым недоверием к миру и собственным клиническим идиотизмом оттолкнул от себя единственного, кто заставлял его забыть, что он, по сути, просто ходячая коллекция шрамов, травм и плохих решений. Однако после очередного самоубийственного порыва под очередную пулю даже Макс уже не выдержал и шантажом вынудил Стэнли снова пойти на одно из тех дурацких собраний, куда его когда-то направляли после Ливии. Он уселся там сзади, на самый дальний ряд, как шкодливый школьник, и слушал, как какие-то люди с такими же пустыми, как у него, глазами говорят о своих кошмарах и чувстве вины, а сам неосознанно в мыслях составлял грёбаный план по эвакуации каждого в случае внезапного теракта в этом здании. Стэн не был способен на подобную хрень. Она его раздражала. Его работа была для него особенной формой молитвы, его личным способом оставаться вменяемым. В конце он просто ушёл, так и не сказав ни слова, и купил по дороге бутылку самого дешёвого вискаря, какую только нашёл. Психологи, чёртовы группы поддержки — всё это совершенная ерунда. Единственная терапия, которая хоть как-то на нём работала, — это действие. Ну, и сеансы с Доктором Икс, но Стэнли сам себя лишил такого счастья, за что и огребал всю грёбаную неделю. И вот теперь он в отупелом одиночестве сидел в баре, за сутки до отлёта в очередную горячую точку, где его снова будут ждать враги, взрывы, выстрелы и необходимость принимать решения, от которых зависят жизни других людей, а сам мог думать только об одном: какого чёрта он просто не смог молчать. Какого чёрта он не мог наслаждаться тем, что имел, — забавными переписками и редкими, но драгоценными моментами близости, ласковыми касаниями после сессий, мягкими взглядами, сладкими вызовами… «Ну и что, Снайдер?» — ехидный голос в голове был подозрительно похож на Чарли. «Ты хотя бы о чём-то жалеешь? Хоть в чём-то раскаиваешься?» Стэн сделал большой глоток виски, ощущая, как обжигающая жидкость прокладывает огненную тропинку к уже и так пылавшему желудку. Жалел ли он? Вопрос был сложным, в нём, собственно, и заключался самый главный, самый странный парадокс. Формально — да, конечно, он сожалел о результате. О том, что эти большие глаза цвета космической пустоты после сказанных слов глядели на него с ледяным отвращением. О том, что дверь в знакомый тёмный кабинет захлопнулась навсегда. Об этой пустоте внутри, которая, казалось, вот-вот проглотит Стэнли целиком. Но жалел ли он о самом поступке? О том, что полез в его прошлое? Что проверил его вдоль и поперёк, что пробил по всем каналам, как сделал бы с любым потенциальном информатором или целью? Как бы ни было стыдливо это признавать, но — нет. Чёрт возьми, нет. Он слишком часто сталкивался с ложью, пронизанной добрыми взглядами и ласковыми улыбками. С подставами, которые заботливо упаковывались в обещания и искренние клятвы. С предательствами, которые могли — и не раз почти стоили! — жизни ему и его ребятам. Он видел, как «друзья» продавали друг друга за пачку долларов, как жёны сдавали мужей, а доверенные лица оказывались засланными казачками. Его мир был миром паранойи, выверенных рисков и тотального, абсолютного недоверия ко всему, что не прошло через десять мелких сит проверок и перепроверок. И что, по-вашему, Стэн должен был просто… довериться? Какому-то рандомному мужику с плётками, травматами и коллекцией электрошокеров в шикарном кабинете для этих ваших содомитских утех? Просто положить свою — и без того изодранную в клочья — душу на обтянутую тонкими перчатками ладонь со словами «держи, мужик, будь осторожнее»? Да хуя с два! Мог ли Стэн не проверить Ксено? Нет. Абсолютно точно нет. Иначе он попросту не переступил бы порог этого грёбаного секс-подземелья. Его бы туда на аркане не затащили. Доверие для Стэнли не было слепой верой — оно было результатом титанической работы, сбора данных, анализа и принятия осознанного решения. Он должен был знать, кому вверяет свою уязвимость. Это был вопрос выживания. Но мог ли он остановиться на этом? Получить заверенное досье, удовлетворить своё любопытство в плане обеспечения безопасности и просто… успокоиться? Перестать давить на него, переть на пролом, прорывать подкопы под границы, постоянно хотеть большего, и большего, и большего, да хотя бы просто не выслеживать его у кофеен? Ну, теоретически — да, конечно. Идеальный, правильный, психически здоровый человек на его месте именно так бы и поступил. Но тут Стэнли мысленно фыркнул. Да-да, очень смешно, особенная та часть про психическое здоровье. Какого хуя, а? Кого он вообще пытается обмануть, самого себя? Нихрена он не мог бы остановиться! Потому что это было похоже на то, как дать алкоголику сделать всего лишь один маленький глоточек выдержанного виски. Потому что Ксено оказался для Стэнли не просто безопасной проверенной галочкой в списке. Он оказался… всем. Интеллектом, который сводил с ума. Внешностью, от которой перехватывало дух. Острым языком, который доводил до белого каления и одновременно заставлял смеяться до слёз. Той самой ебучей и недоступной сложностью, которая манила, как самый опасный и самый соблазнительный в мире квест. Узнав о нём больше, Стэнли не успокоился. Он захотел ещё. Ещё больше. Всё. Каждый уголок его сознания, каждую тайную мысль, каждую причину каждой его улыбки и каждой гримасы раздражения. Он хотел быть тем, кому Ксено разрешит войти туда, куда не ступала нога ни одного клиента. Единственное, что Стэнли действительно мог бы сделать — это заткнуться. Просто прикусить язык, засунуть свои знания поглубже в карман и делать вид, что он ничего не знает. Просто наслаждаться тем, что есть. Но даже с этим дурацким, простейшим заданием — просто, сука, молчать! — он не справился. Ну как можно было так облажаться? Как его вообще могло так прорвать? Его же даже не пытали! Пара слов, пара взглядов — и Стэна вскрыли, как банку шпротов, все его страхи, его паранойя, его животная, неконтролируемая потребность в тотальном контроле над ситуацией — всё это вылилось в тот идиотский, яростный монолог, который он выпалил Ксено в лицо. Нахуя? Чтобы что? Он просто швырнул в него всё, что знал, как доказательство своей искренности — но это было лишь доказательством власти. И это было самой большой его, блядь, ошибкой. Стэн сделал последний глоток и поставил бокал на стойку с таким звоном, что бармен вздрогнул. Да. Он был идиотом. Самоуверенным, травмированным идиотом, который получил по заслугам — но даже сейчас, даже с горечью виски во рту и с грёбаной болью в виске, не мог заставить себя пожалеть, что полез в его жизнь. Он мог жалеть только о том, как именно это сделал. Потому что иначе Стэн бы так и остался для Ксено просто клиентом. А он хотел быть всем. Вот только теперь он стал ничем — и это действительно убивало. ••• — …таким образом, если мы экстраполируем параметр Хаббла на данный конкретный участок скопления Волос Вероники, — его рука сама по себе, без участия разума, привычно выводила на панели изящные каллиграфические символы, — мы увидим, что диссипация кинетической энергии явно указывает на наличие массивного, ненаблюдаемого компонента, гравитационное влияние которого…— Ксено читал одну из своих самых любимых лекций, и отточенные годами практики слова лились рекой, но его мозг, казалось, работал на автопилоте. Он стоял за кафедрой, выдавал информацию студентам, в то время как всё его существо, вся его душа, если бы Ксено признавал её существование, пребывала где-то в совершенно ином измерении. Он видел не лица студентов, которые старательно склонились над конспектами, а смутные образы из золотистых глаз и фиолетовых губ. Он слышал не свои слова, а оглушительную тишину кабинета Чарли между последними словами Стэнли и его решительным «пошёл вон». С того момента прошла неделя. Семь дней. Без пяти часов семь суток. Девять тысяч семьсот восемьдесят минут. Да, он знал точную цифру и ничего не мог с собой поделать. За это время острая, режущая боль первых дней притупилась, уступив место чему-то гораздо более пугающему — полной, тотальной эмоциональной анестезии. Он сам себе казался какой-то ебучей нейтронной звездой — чем-то плотным, холодным и мёртвым внутри, да ещё и под сверхпрочной коркой из условностей и ритуалов. Он просыпался, читал лекции, проверял задания Сэнку, отвечал на емейлы из НАСА, ел — вроде, жил, но ничего не чувствовал. Словно кто-то выключил в нём главный рубильник, питавший всё то, что делало его… ну, им. Единственным островком чего-то отдалённо напоминающего жизнь в его сомнительном бытие каким-то образом стал мелкий гадёныш Сэнку. Этот зелёноволосый щенок Ишигами с мозгами, работавшими на запредельных скоростях, каким-то непостижимым образом умудрялся пробиваться сквозь его колючую броню. Он мог вломиться на кухню с вопросом о квантовой запутанности тахионов или о моральной ответственности за гипотетическое клонирование динозавров, и Ксено на секунду забывал о пустоте, вовлекаясь в научный спор, и даже чувствовал азарт, и веселье, и даже что-то тёплое, почти, тьфу-тьфу, отеческое, но стоило пиздюшонку уйти в свою комнату, как апатия накатывала с новой, удвоенной силой. И под этой апатией, словно чёртова лава под тонкой коркой остывшего шлака, бушевал гнев. Грязный, липкий, бессильный гнев, который Ксено всю эту грёбаную неделю почти не мог в себе контролировать. У него была своеобразная теория, что злость вырабатывалась из боли, которая утрамбовывалась под давлением, меняла кристаллическую решётку, ферментировалась на чердаке его сознания — и превращалась в ярость. Ярости было много, так много, что Ксено начал срываться на всех подряд. Позорно срываться, совершенно неэлегантно. Так, студенту, который с опозданием в пять минут протянул ему работу (в оправдание Ксено, омерзительно низкопробную), он влепил низший балл и сказал что-то вроде «надеюсь, следующее задание вы мне принесёте хотя бы в этом столетии», а декану, который осмелился что-то пробормотать о «напряжённой атмосфере» на его лекциях он заявил, что, цитата, «прежде чем диагностировать у других проблемы с коммуникацией, стоит разобраться со своей собственной неспособностью связать два слова в осмысленное предложение». Сразу после очередного вызова в отдел кадров по вопросам этики ему под руку попался один наглый и самоуверенный аспирант, который, получив очередную порцию яда, огрызнулся: — Вам что, жена не даёт, профессор Уингфилд? Ксено окинул ублюдка арктическим взглядом. — У меня нет жены, — сквозь зубы процедил он. — Оно и видно, — фыркнул аспирант, пытаясь сохранить надутую браваду, но Ксено сменился в лице, и тот явно молниеносно пожалел о своей выходке. — Поздравляю, мистер Харрис, — тонко улыбнулся Ксено. — Вы только что своими собственными руками вырыли могильную яму своей академической карьере и любезно в неё улеглись. Надеюсь, грунт удобный. «Неуд» на весь семестр — это только начало нашего с вами увлекательного путешествия в мир академического провала! Считайте, что с этой секунды все мои рецензии отозваны, а ваша карьера достигла горизонта событий. Хорошего вечера. Казалось, весь мир сговорился, чтобы его доканать, и Ксено больше не мог терпеть. Его невысказанный гнев требовал выхода и выплёскивался наружу, сжигая всё на своём пути. Именно в таком состоянии — когда он мысленно составлял очередное язвительное письмо в ответ на обращение этического комитета — его телефон завибрировал. Он не глядя поднял трубку. — Хьюстон, — раздался знакомый спокойный и тёплый голос. — У вас там всё в порядке? Откуда, блядь, этот грёбаный Ишигами вечно знал, когда звонить точно не нужно? — А что? — рявкнул Ксено. — Да ничего. Просто Сэнку не звонил уже неделю, начал волноваться. — О, у Сэнку всё просто великолепно, — он фыркнул. — Пацан сепарируется, как может. Бьякуя задумчиво помычал. — А у тебя? — У меня? — что-то истерическое вдруг просочилось в голос, и Ксено нервно прочистил горло. — Ну, я только что пообещал уничтожить академическую карьеру одного наглеца, послал к чёрту декана и морально уничтожил председателя комиссии по этике. Как видишь, всё просто замечательно. На другом конце провода повисло короткое выразительное молчание. — Я-я-ясненько… — наконец протянул Бьякуя. — Боюсь даже предположить, что могло тебя так дестабилизировать… — Значит, и не предполагай, — резко оборвал его Хьюстон. — Ты спросил — я ответил, в этом не было запроса на ебучую терапию! — Ладно, ладно, — Ксено практически мог представить, как Ишигами примирительно вскинул руки. — Тогда, может, просто расскажешь, что именно тебя так тревожит? Я просто спрашиваю, ты просто отвечаешь! — ну, он сам напросился. Его за язык никто не тянул. Бьякуя выслушал всё, нисколько не перебивая, и когда Ксено, выдохнувшись, замолчал, просто хмыкнул: — Да уж, дружище. Не завидую я тебе. Но, видишь ли, вымещать гнев на случайных людях — это как пытаться потушить пожар бензином. Ты же сам это понимаешь. Может, найдёшь другой способ? Сломай пару груш в спортзале, я не знаю… О, о, или напиши гневное письмо и сожги. В конце концов, у тебя же есть эта твоя… ну… вторая работа. Там ведь это как-то урегулировано, да? Контролируемый выплеск агрессии, всё такое… — Советов я не просил, — буркнул Ксено, но мыслишка и впрямь засела где-то там, на задворках сознания. Прошла всего неделя его отпуска в клубе — и, вон, глядите, какой он психованный… Может, это и правда связано? Они поговорили с Ишигами ещё несколько минут, и удивительно, но после этого звонка Ксено действительно почувствовал себя чуть менее одиноким в своей безграничной ярости. Он вызвал такси и даже спокойно доехал до дома, уже почти собираясь зайти в подъезд, как неожиданно заметил смутно знакомую машину, припаркованную через дорогу. Из неё вышла Чарли. Чего, блядь? Паника уже почти сжала его горло цепкими пальцами леденящего ужаса, но Ксено вовремя вспомнил, что эта дамочка как-то раз подвозила его до дома после рождественского корпоратива, а значит, вполне могла помнить, где он живёт. Ладно, дыши, Хьюстон. Один ебанутый военный сталкер не означает, что все остальные — такие же. — Док, — тем временем кивнула Чарли, подходя ближе. — Проезжала мимо, решила, вот, поболтать. — Бони, — он натянул очень вежливую улыбку. — Ты очень вовремя. Я как раз составлял список людей, которых бы хотел скормить ближайшей чёрной дыре. — Я польщена, — заулыбалась Шарлотта, то ли не считывая его яда, то ли искренне веселясь от его реакции. — Пойдём выпьем кофе? Я угощаю. Он хотел было отказаться, но вспомнил, насколько настойчивой может быть эта дамочка, и решил, что куда проще согласиться. — Пытаешься меня задобрить, что ли? — проворчал он. — Нет, — мотнула головой Шарлотта. — Предлагаю безопасную для общества альтернативу твоему до боли очевидному желанию кого-нибудь прибить. Идём. Они молча дошли до тихой кофейни в паре кварталов от его дома, сделали заказ — и следующие несколько минут сидели в гнетущем молчании, попеременно глядя друг на друга, но не решаясь заговорить. Ну, Ксено в принципе не собирался молоть языком — не он себя сюда притащил, не ему начинать диалог. Впрочем, Шарлотта нисколько не выглядела страдающей, так что Ксено даже не мог сполна насладиться злорадством над её неловкостью. — Он сожалеет, — в конце концов выдала Чарли, поймав его взгляд поверх чашечки капучино. — Знаю, что тебе плевать, и что его сожалениями невозможно что-то исправить, но он реально сожалеет. Он-… — Я не хочу об этом говорить, — отрезал Ксено, отодвигая свою чашку. — Вообще. Если ты притащила меня сюда для того, чтобы вещать об этом человеке, то это пустая трата моего времени. — Хорошо, — легко согласилась она. — Тогда давай поговорим о чём-нибудь другом. О твоём восхитительном навыке синтезировать тёмную материю из синяков под глазами, например. Это какая-то новая терапевтическая методика? Ты вообще спишь? — А сегодня что, какой-то день бесплатной психологической помощи, или что, блядь? — кажется, он снова взорвался. Ещё и кофе, блядь, невкусный. Ну, вот за что ему всё это, а? — И, да, я сплю! Но тебе-то какое дело?! Шарлотта приложила руку к сердцу с притворным ужасом. — О, боже, боже, люди беспокоятся о его состоянии, какой кошмар, какая пытка, как ты вообще с этим справляешься! — Какого хрена тебе надо, Бони? — прошипел он. Внезапно выражение её лица стало очень серьёзным. — Пытаюсь устранить последствия действий своего ебалайского друга, который сделал больно другому другу. — Он влез в мою жизнь, Чарли! — вырвалось откуда-то прямо из сердца. — Он взял всё самое… самое… — слова не подобралось, и Ксено просто неистово тряхнул руками, — и просто вывалил мне под ноги! Как будто это было его право, Чарли! Мне поебать на его причины, понимаешь? Мне поебать, что он не мог мне доверять — я ведь ему доверял! По умолчанию, прошу заметить! И я зачем-то подпустил его к себе, и позволил даже больше, чем кому бы то, блядь, ни было, а он…! — Я знаю, — тихо вздохнула Шарлотта. — И это было ужасно. И непростительно. Но позволь задать тебе один вопрос. Если бы он пришёл к тебе и просто сказал: «Послушай, я тут кое-что узнал о тебе, потому что я грёбаный параноик и не умею доверять, но теперь я вижу, какой-то ты, и больше не боюсь тебя», — это было бы так же больно? Или это всё же что-то бы изменило? Ксено замер. Он буквально ненавидел её в этот момент. — Это гипотетический вопрос, не имеющий ровным счётом никакого отношения к текущей реальности, — отрезал он. — Конечно, — кивнула Чарли. — И всё же? — Я не собираюсь отвечать тебе. Она улыбнулась. — Значит, ответь себе. — Пошла на хрен, — добродушно отмахнулся Ксено, и Бони рассмеялась. Они допили кофе в тишине, обмениваясь только лишь смешками и нарочито-язвительными взглядами. Когда они вышли на улицу, Шарлотта обернулась. — Кстати, о тебе много спрашивали. Помнишь того кудрявого паренька? Он вернулся в Штаты и снова хочет к тебе… И тот странноватый лысый ещё снова объявился… Он ничего не ответил, но мысль, которую буквально пару часов назад невзначай сбросил Бьякуя, вдруг обрела свою плоть. Контролируемый выплеск агрессии, говорите?.. Чтож. Неделя отпуска не помогла, но вторая не поможет ещё больше. Вернувшись домой, он взял телефон и, подумав пару лихорадочных секунд, принялся печатать. Dr.X: я выхожу завтра. поставь меня в расписание. BiggsQueen: Уверен? У тебя ещё неделя законного отпуска. Может, лучше съездишь куда-нибудь? Развеешься? Dr.X: развеюсь я только по ветру, если ты не дашь мне поработать. BiggsQueen: Как скажешь. Но никаких двойных смен и новых клиентов. Я буду тебя беречь. Добро пожаловать домой, бандит. Он выдохнул и попытался понять, что ощущает по этому поводу. Однозначно, это не было решением — скорее, очередной попыткой бегства. Но… Но иногда, чтобы пережить коллапс вселенной, нужно вернуться в туда, где ты все ещё бог. Пусть даже и с маленькой буквы. ••• Воздух в Камеруне был каким-то густым и тяжёлым. Повсюду пахло пылью, тропической гнилью и далёким, но оттого не менее ощутимым запахом гари. Стэн восседал на ящике из-под патронов и собирал винтовку. Его пальцы двигались на автомате, с привычной слепой точностью, но почему-то сегодня у него всё валилось из рук — и Стэнли злился. Признаваться в этом не хотелось, но он яростно вкладывал свою тупую злость в каждый щелчок затвора, в каждый резкий тычок магазина в приёмник. Щёлк. Скребущий звук металла по металлу. Каждый звук был громче, чем должен был быть. Каждое движение — резче. Как же всё бесит. И этот тяжёлый, обеспокоенный взгляд Макса, который стоял в стороне и всё это время сверлил его глазами — тоже бесит. Неужели все не могут просто взять и оставить его в покое? — Эй, Снайдер, — Макс, наконец-то, рискнул подать голос. — Ты там с техникой поаккуратнее. Это ж тебе не тот ковбой, которого ты вчера на спарринге чуть не прибил. Стэн не поднял головы. Он сильнее дёрнул за ремень, проверяя крепление глушителя. — Моя винтовка знает своё место, — в отличие от него. — В этом-то и проблема, — Макс не отступал. Эта его дурацкая забота была похожа на шершавую ткань, которой тёрли по голым нервам. — Но её место — это не играть в рулетку с каждым встречным боевиком, ты же помнишь? Мы сюда на разведку приехали, а не на личный крестовый поход. — А я и не играю, — фыркнул Стэнли. — Я просто делаю свою работу. Быстро и эффективно. Потому что это было единственным, что он ещё способен делать. Единственным, что имело какой-то смысл. — Быстро и эффективно — это когда мы возвращаемся живыми и с нужными данными, а не когда тебя выносят отсюда в мешке, потому что ты полез в логово к этим ублюдкам без прикрытия, как в прошлый раз! — голос Макса стал жёстче. — Что с тобой такое, а? С тех пор как мы приземлились, ты ведёшь себя так, будто тебе вообще на всё плевать. Стэнли вдохнул и, покряхтев немного, встал, ощущая, как затекли его мышцы. Макс думал, что ему было плевать? Ну, это была не правда. Ему было плевать только на ту часть себя, которая ещё могла чувствовать боль и страх. На ту часть, которую он оставил за тысячи миль отсюда, в тёмном кабинете, полном разбитых иллюзий. На себя — да, ему было на себя плевать. Но не на своих людей. Никогда. — Да всё со мной нормально, бро, — соврал он, потому что правда была слишком сложной. — Давай просто пойдём и сделаем свою работу, окей? Макс упрямо поджал губы. — Ты точно не хочешь поговорить о-… — Нет. — Ладно. Ясно, — воцарилось неловкое молчание, но этот дурачок явно не планировал отступать. — Просто… — ну, Стэнли так и думал, — …кажется, будто тебе не очень хорошо. — Макс. Я правда не хочу сейчас об этом говорить. Можно я просто пойду туда и убью уже кого-нибудь, пожалуйста? — Эм, ну, конечно, при условии, что это будешь не ты и не я… ••• У Ксено оставалось буквально несколько минут до начала первой сессии с клиентом после отпуска, и в течение всего последнего часа он оголтело метался по кабинету, прогоняя в голове придуманный сценарий, пытаясь выверить баланс между отстранённым профессионализмом и той долей драматизма, которую и ждали постоянные клиенты… Блядь, почему всё так сложно-то? Почему всё вдруг казалось таким нелепым, странным и наигранным? Раньше же всё так легко получалось… Он перекладывал с места на место коробку со стерильными иглами и переставлял баночки с маслами. Потом аккуратно сложил весь свой ассортимент уретральных штырей в симпатичный рулончик из-под кистей для макияжа. Под столом в тазу с ледяной водой уже лежали тупые ножи для масла — старый, проверенный трюк, который Ксено всегда особенно любил. Когда у человека были завязаны глаза, он обычно дёргался буквально от любого прикосновения, и гораздо эффективнее было обмануть его мозг, заставив поверить в холод настоящего опасного лезвия у горла, чем реально рисковать, используя острый клинок. Что-то в самом намёке на холодный металл всегда пугало их до спазмов, заставляя чувствовать мнимую струйку крови по коже. Не то, что в тот день, когда-… Так, ладно. Давай, Хьюстон, соберись. Глубоко вздохнув, он принялся раскладывать по стерильному полотенцу свои ножи, проверяя, всё ли на месте и всё ли в порядке. Конечно, так и было, он не прикасался к ним с тех пор, как убрал после… …после той сессии. Он резко тряхнул головой. Не время. Не сейчас. Вдох. Два. Три. Четыре. Выдох. Два. Три. Четыре. Взгляд упал на массивный металлический стул, что стоял в углу. Подумав немного, Ксено схватил его, поставил в центр, под лампу — и тот неприятно качнулся на погнутой ножке, немом свидетельстве той ярости и силы, что обрушились на него в тот раз. Он зарычал и со всей своей чёртовой силы швырнул этот чёртов стул через всю эту чёртову комнату. ••• — Стэн, ты там в порядке? Ответа не было. Макс уже собрался повторить вопрос, но передумал — лучше дать этому отбитому ещё минутку справиться самому, чем переться туда за ним. Да, бросать его там нельзя, но, блин, ему действительно, действительно не хотелось вылезать из укрытия, и что бы ни случилось, Снайдер уж точно справится гораздо лучше него… — Стэн, ты меня слышишь? — Ага, — вот и всё, чем удостоил его Снайдер. Макс ждал продолжения. Его не последовало. Он повёл биноклем по сторонам, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки обитания своего напарника в области их грёбаной операции. В конце концов его внимание привлекла вспышка отражённого света, и, вглядевшись в линию деревьев, он смог увидеть, как в лучах заходящего солнца снова блеснул небольшой кусочек стекла от прицела. — Какого хрена ты залез на это дерево?! — Ну, я нашёл цель, а цель не нашла меня, так что я молодец, верно? Макс вздохнул. Он, блядь, больше не будет работать с ним в паре. К чёрту всё это. Снайдер просто наглухо ёбнутый. ••• — Голову вниз, — приказал Ксено, подталкивая мужчину вперёд рукоятью плётки. Он обошёл его, пристёгнутого к Андреевскому кресту, небрежным шагом, на автомате проверяя кровообращение в запястьях и другие жизненно важные показатели. До конца сессии оставалось минут десять, после чего он наконец-то сможет его отстегнуть… ну, и по-быстрому организовать необходимый афтеркер. Становилось скучно. Манжеты натянулись, и послышался тихий, влажный звук — кровь вперемешку со спермой с отвратительным шлепком капнула на пол. Да уж, самому убирать это всё не хотелось. Стоило позвать команду уборки, пусть сами возятся с этим дерьмом. — Пожалуйста… — слово прозвучало хрипло и отчаянно. Ксено закатил глаза, протирая рукоять плётки стерильной салфеткой. — Я не знаю, о чём ты меня умоляешь, у тебя ещё пять ударов. Ты хочешь, чтобы я остановился? — Нет, Доктор Икс. Пожалуйста… — Ну, я так и думал. А теперь посчитай-ка для меня вслух, — единственное, что было громче щелчка кнута, — это раздавшийся крик. — Один. Я сказал, считай вслух. Ну же! Два… ••• — Дай-ка ключи, Стэн. Стэнли медленно поднял на него мутный взгляд. — Пошёл нахер! — он попытался встать, но его качнуло, и пустая фляга с глухим лязгом покатилась по земле. — Ты, блин, король снайперов, — Макс с отвращением поморщился и подошёл поближе. — Отдай мне ключи от машины. Ты не в состоянии вести даже себя, не то что «Хаммер». — Ты не мой… — он икнул, — не мой начальник, чтобы мне указывать, — слова Стэнли заплетались, сливаясь в густую, пьяную кашу. — Только… только Ксено мог мне указывать… — Я чёртовски рад за этого твоего Ксено, кем бы он, блядь, ни был, но ты не сядешь за руль, — Макс шагнул вперёд, его терпение лопнуло. — Ты сегодня чуть не подставил весь взвод, ты даже не убил того, кого должен был убить, и я не позволю тебе сбить кого-нибудь насмерть случайно! Стэнли, с трудом фокусируя взгляд, протянул ему руку с ключами, и в самый последний момент, когда пальцы Макса уже почти коснулись брелка, резко дёрнул запястьем и изо всех сил швырнул связку в густую, тёмную стену тропического кустарника. — Вот… теперь никто не поедет, — он выдохнул с пьяным, торжествующим удовлетворением, но его ноги сразу же подкосились, и он грузно рухнул на песок, потеряв сознание ещё до того, как его тупая блондинистая башка с глухим стуком ударилась о колесо внедорожника. Макс несколько секунд стоял над ним, пытаясь понять, жив ли этот придурок вообще, но его лицо в темноте ночных тропиков было неразличимо. Блядь. Он беззвучно ругнулся сквозь зубы, подобрал его валявшийся рядом тактический рюкзак и развернулся, чтобы идти вызывать грёбаную эвакуацию и придумывать, как бы отмазаться от составления необходимого рапорта о неадекватном поведении капитана. Дежурство обещало быть долгим. ••• — Добро пожаловать, — вежливо кивнул Ксено, придерживая дверь для симпатичного кудрявого молодого человека. — Давно не виделись. — Был в командировке. Слышал, вы брали отпуск, Док, съездили куда-нибудь? — взгляд карих глаз был несколько нервным, но добрым. Ксено не смог заставить себя ответить ему улыбкой, лишь едва заметно дрогнул уголками губ. — Нет, это, кажется, нынче называют «перезагрузкой», или типа того, да? Мне просто нужно было немного отдохнуть и… восстановить силы, — он уселся в кресло, закинув ногу на ногу, и указал на кушетку напротив. — Присаживайся. Хочешь рассказать мне о своей командировке или хочешь, чтобы я рассказал, что запланировал для тебя на сегодня? Молодой человек тоже сел, нервно потирая руки, его колени слегка касались коленей Ксено, и это было очень неприятно. Каштановые кудри касались его плеча, когда парень упрямо смотрел в сторону и вообще куда угодно, только не на него. Он всё ещё не отвечал, и Ксено, с трудом удерживая раздражение, закатил глаза и бросил взгляд на часы. — Давай, малыш. Я задал тебе вопрос. — Да, Папочка. Ксено почувствовал привкус желчи на языке и захотел поморщиться, но заставил губы растянуться в подобии улыбки. Кажется, он вспомнил, почему испытал облегчение, когда этот парень уехал в длительную командировку и перестал к нему ходить. — Хороший мальчик. Итак, чего ты хочешь? — Я не знаю, Папочка… Мда. Этот вечер будет долгим… ••• Жара в Гаруа казалась плотной, почти физически осязаемой субстанцией, но внутри старого особняка, который уже практически развалился, но всё ещё служил одной из временных резиденций полевых командиров Боко Харам, царил полумрак и относительная прохлада. Стэнли, слившись с тенью у разрушенной стены, не отрывал бинокль от глаз. Цель была внутри. Данные разведки подтвердились. — Стэнли, тебе нужно убираться оттуда, — голос Макса в наушнике звучал напряжённо, почти панически. Он был на крыше противоположного здания, прикрывая его. — У них усиление. Только что подъехали ещё двое на технике с крупнокалиберным. Это ловушка. — Я работаю над этим, — сквозь зубы пробурчал Стэн, бесшумно перезаряжая свой надёжный пистолет-пулемёт. — У меня всё под контролем. — Блин, Снайдер, у тебя всё под контролем с этой стороны, но я не смогу прикрыть тебя, если ты пойдёшь в лоб! Просто отойди на безопасное расстояние и жди подкрепления! — Заткнись, я всё понял, — резко бросил Стэнли и вынул наушник, засунув его поглубже в карман забитой пылью куртки. Голос Макса, исполненный тревоги за него, был сейчас буквально последним, что он мог вынести. Стэн сделал вид, что поправляет разгрузку, и совершенно спокойно направился к массивной и нарядной, но потрёпанной пулями парадной двери особняка, не скрываясь и не таясь. Он постучал костяшками пальцев по дереву, с которого уже облезала кого-то бывшая яркой краска. Приглушённые голоса и резкие шаги за дверью дали понять, что его заметили. Он пожал плечами, разминаясь, и с разгона вышиб дверь одним мощным ударом ноги чуть пониже замка. Дерево треснуло с громким хрустом, открывая всю базу противника как на ладони. В холле их было как минимум пятеро, и у каждого в руках имелось что-то зловеще блестящее и явно недружелюбное — АК-47, самодельные обрезы, может, даже MP-5… Стэн слышал, как Макс что-то яростно и безнадёжно шипел у него в кармане, но его слова тонули в пыли, помехах и расстоянии. Стэнли улыбнулся — холодной тоненькой улыбкой, которая не доставала до его пустых глаз. — Привет, ребята. Ваш босс дома? — на удивление спокойно спросил он на ломаном французском — и началось. В суматохе, поднятой переполошившимися боевиками, Стэн отточенным движением провёл рукой по кобуре у бедра, но не стал доставать оружие. Вместо этого он бросился вперёд, используя столкновение с первым же охранником как импульс, чтобы выхватить у того автомат и развернуть его против всех остальных. Это был не план. Это был чистый хаос. И это было именно то, что было ему нужно прямо сейчас — громкий, яростный, безрассудный шум, который наконец-то заглушит всё остальное. ••• Тихий ненавязчивый треск электрического тока отдавался эхом в полной темноте его рабочего кабинета. Глаза клиента были прикованы к симпатичной фиолетовой дуге, что мерцала между его кожей — и крошечным электродом на кончиках перчаток Ксено. Электростимулятор с точечным воздействием был великолепным приобретением, надо будет не забыть поблагодарить мисс Бони за эту замечательную наводку. Каждая новая искорка тока заставляла мужчину шипеть и непроизвольно дёргаться. — Если ты продолжишь дёргаться, мне придётся увеличить мощность. Ты этого хочешь? — Нет, Доктор Икс, — он выдохнул, но тут же снова судорожно дёрнулся. — Ты уверен? Потому что я предельно ясно дал понять ещё до начала сессии: если ты не сможешь лежать смирно, последствия будут жёстче. Это был твой выбор. Принимай последствия. Пальцы Ксено скользнули к регулятору и зависли, слегка подрагивая в ожидании. Кончик металлического когтя, едва касаясь кожи, создавал резкую фиолетовую дугу. Одна-единственная искра, ударившая по чувствительному нерву на внутренней стороне бедра, заставила всё тело клиента с судорожным всхлипом выгнуться, а следующая, что пришлась по уздечке, буквально вынудила его взвизгнуть. Тяжело вздохнув, он отстранился. — Ну, что ж. Я увеличиваю мощность. Интересно, как справился бы с этой задачей Стэнли появится ли тут ещё хоть кто-то, кто будет способен выдержать любое его испытание? ••• Грузовик с потрёпанным кузовом и замыленными номерами пылил по разбитой дороге где-то на окраине Маруа. В его тряском, душном чреве, среди мешков с рисом и ящиков с подозрительным грузом, притаился Стэн. Он присел на корточки, затаив дыхание, и прислушался к гулу мотора и обрывкам разговора на местном диалекте, что доносился из кабины. Технически, водителя не было в его списке на сегодня — его целью был пассажир, один из курьеров, перевозящих деньги для полевых командиров. Но разнимать их сейчас, в движении, было бы чертовски неудобно. Если бы он только знал, куда они направляются… Внезапно грузовик резко затормозил, и Стэнли с силой швырнуло вперёд, к перегородке кабины. Автомат на его спине глухо стукнул о металл, и он с силой стиснул зубы, заглушая ругательство. — Что это было? — раздался удивлённый голос из-за перегородки. — Не знаю, может, коза. Иди проверь. Стэнли молниеносно натянул балаклаву пониже на глаза, скрывая бледность лица и цвет волос. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. Адреналин, чистый и обжигающий, наконец-то вытеснил собой тяжёлую апатию. Либо это будет цель, и он сможет закончить работу и убраться… Либо это будет водитель, и тогда ему придётся импровизировать. Оба варианта были приемлемы. Оба вели к шуму и к действию. Задние двери со скрежетом и лязгом поползли вверх, впуская внутрь густые, золотистые лучи заходящего африканского солнца и клубы рыжей пыли. На фоне ослепительного света вырисовывался силуэт человека. Не раздумывая, Стэнли бросился вперёд, в ослепляющее марево заката. ••• Ксено ещё раз убедился, что клиент действительно сжимал в руке сигнальный шарик, поскольку его рот был надёжно заткнут кляпом под кожаным капюшоном. Обтянутая виниловой кожей кушетка, на которой он лежал, уже была влажной от пота, и Ксено щедро хлебнул красного вина — отчасти для ритуала, отчасти чтобы заглушить запах стресса и чужого возбуждения. Запах был отвратительным, как и все его телесные жидкости. К счастью, он засунул клиенту ещё и беруши, так что тот точно не услышал его скучающего вздоха. Он взял тонкий, гибкий стек и несколько раз провертел его в пальцах, прежде чем со свистом опустить на дрожащие бёдра. От удара кожа лопнула. Ксено бросил взгляд на свои часы. Это всё уже не приносило никакого удовольствия. ••• Песок, до бела раскалённый днём, теперь отдавал ночным холодом, впиваясь в окровавленную ткань. Макс, спотыкаясь, тащил на себе грузную бесформенную массу, которая ещё недавно была капитаном Стэнли Снайдером. Нет, нет, тот был жив, просто основательно без сознания и тяжёл, как ебучий мешок с цементом, и потому каждый шаг давался Максу с нечеловеческим усилием. Взрыв, отшвырнувший их обоих от точки высадки, прошёлся Стэнли по спине и ногам, протащил по колючему гравию и песку и оставив на коже кровавые борозды. Макс же был цел — Стэн успел среагировать и отшвырнул его подальше от линии поражения. — Держись, Снайдер, — хрипел он скорее больше самому себе, ощущая, как подкашиваются ноги. — Чёртов буйвол… Откуда в тебе столько мяса? На диетах сидеть надо, блин… Он почти падал под мертвецки неподвижным телом, но упрямо волок его к огням брезентового шатра полевого госпиталя. Наконец, почти на его издыхании, два санитара, видимо, услышав его хриплое свистящее дыхание, выскочили навстречу и приняли ношу. В палатке пахло антисептиком, кровью и потом. Пока врачи склонялись над Стэнли, срезая с него остатки формы, Макс прислонился к столбу, пытаясь отдышаться. Его собственные руки тряслись от перенапряжения — и от страха, если быть до конца откровенным. — Сержант? — пронзил пространство голос генерала Каррера. — Отчёт? Что там со Снайдером? Макс выпрямился, отдавая честь по силе чистой инерции. Он посмотрел на Стэнли, на его бледное и запылённое лицо, на тёмные круги под глазами, которые не сходили даже в бессознательном состоянии… — Сэр, — он кашлянул, прочистив пересохшее горло. — Капитан Снайдер выполнил задание. Цель нейтрализована. — Отлично, сержант, но-… — Но, сэр, — настойчиво продолжил Макс, с отстранённым ужасом глядя, как врач смывает кровь с плеча у Стэнли. — С разрешения, я всё же должен доложить. Капитан… кажется, немного не в себе. Последние дни. Он… Он лезет на рожон. Будто ищет пулю. Сегодня он даже не пытался укрыться. Я за него беспокоюсь. Генерал слушал молча и сурово поджав сухие тонкие губы. — Понял, сержант, — наконец кивнул Карвер, и его голосе мелькнула усталая тяжесть. — Обеспечьте ему покой. И… хорошая работа, парни. У вас обоих, — он развернулся и вышел из палатки, оставив его одного наедине с мерным гулом генератора и тихими стонами раненых. Макс снова посмотрел на Стэнли. «Не в себе» — это, конечно, было слишком мягким определением. Его состояние было скорее похоже на тихое, методичное самоуничтожение. И, к сожалению, Макс понятия не имел, как это остановить. ••• — Чёрт возьми, Док, что ты сделал с этим парнем? — То, о чём он меня просил, — пожал плечами Ксено, делая большой глоток любимого вина. Броуди нахмурился. — В этих комнатах идеальная звукоизоляция. Я точно это знаю. И я слышал, как этот чувак кричал, через два грёбаных этажа. Ксено снова отхлебнул вина и пожал плечами. — Док, серьёзно… Он наклонился вперёд и, заговорщицки понизив голос, прошептал. — Ты правда хочешь знать, что я с ним сделал? — Правда хочу, — хмыкнул Броуди, блеснув зеркальными стёклами очков. — Ну, в таком случае, — Хьюстон выпрямился, взял свой бокал привычным ленивым жестом и позволил себе маленькую улыбку. — Запишись ко мне на сеанс, и я тебе всё покажу. ••• Броуди не стал дожидаться, пока все посетители разойдутся — как только Док ушёл из клуба, он вышел из бара и направился прямиком в кабинет Майи, постучав и войдя, не дожидаясь ответа. Она тут же подняла глаза от мониторов. — Что-то случилось? — спросила Майя, уловив его настроение. — Скажи честно, — Броуди облокотился о её стол, — тебе не кажется, что Док эту неделю несколько не в себе? Майя отвела взгляд обратно к экранам и потом снова посмотрела на него, слегка пожав плечами. — Да нет. Кажется вполне обычным собой. Ну, чуток печальный, кажется, но кто бы не… — Он мучает клиентов так, что у них, я уверен, на психике это сказывается, хлещет вино как воду, в три горла, и язвит на каждом шагу. — Ну, да, — она развела руками. — Я же и говорю. Обычный Доктор Икс. — Да, обычный Доктор Икс версии год назад! — парировал Броуди, снимая очки и нервно потирая переносицу. — Но что насчёт его версии, скажем, месячной давности? Вспомни. Он улыбался. По-настоящему. Хихикал там чего-то в холле, помнишь? И пить почти перестал! Он казался… ну, знаешь. Почти счастливым. Майя вздохнула, откинулась на спинку кресла и потёрла лицо ладонями. — Слушай, Броуди, я не знаю точно, что у него там случилось с тем… с тем парнем. Но я догадываюсь. И наверное, Док знает лучше, что ему делать и как справляться. Он же взрослый мальчик. — Он не справляется, — Броуди снова надел очки. — У него разбито сердце, Майя. Я это вижу. И то, что он делает сейчас… — он махнул рукой в куда-то в сторону кабинетов, — этому никак не помогает. Это просто медленное саморазрушение. — И что, ты знаешь, как его остановить? — Понятия не имею. — Ну, вот и я понятия не имею, — она беспомощно вздохнула. — Но тут он хотя бы у нас под присмотром.