Tight Tension

«Если бы он пришёл к тебе и просто сказал: «Послушай, я тут кое-что узнал о тебе, потому что я грёбаный параноик и не умею доверять» — это было бы так же больно?» Ксено застонал сквозь зубы и сердито перевернулся на другой бок. Подумал немного, и перевернул ещё и подушку. Не помогло. Чёрт возьми, грёбаная Шарлотта из его грёбаной башки, оставь ты его в покое! Собирай свои дурацкие ментальные манатки и вали из его черепной коробки! Нет? Да блядь! Он глубоко вздохнул и постарался не хныкать от ощущения тотальной беспомощности перед концепцией бессонницы. Он ведь даже снотворное выпил, ну какого ж хрена… Впрочем, ночь перед днём рождения всегда была для Ксено тревожной и бессонной, даже в детстве. Когда-то мама ему говорила, что это потому что он родился ранним утром, а рождаться было тяжело, и тело знает, каково это, и потому не спит… Правда, Ксено очень сомневался в научности этой теории. Однако маму он любил и помнил о ней только самое лучшее, так что сентиментально смирялся со столь прозаичным объяснением реальности и добровольно, скрепя сердце, все эти годы объяснял себе происходящее именно так. Но сегодняшняя ночь была не просто тревожной и совершенно бессонной, нет, она была нарочито жестокой, растянутой в бесконечную резиновую ленту мучительных, навязчивых мыслей, которые метались по клетке его сознания, не находя оттуда выхода и не предлагая никакого утешения. Ксено нервно развернулся и лёг на спину, уставившись в идеально ровный тёмный потолок своей спальни, и чувствовал, как каждый нерв в его теле напряжён до предела, словно струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Завтра — точнее, уже сегодня — ему должно было исполниться какое-то очередное бессмысленное количество лет, безликая цифра, которая в этом году почему-то казалась не вехой, а каким-то, блядь, надгробием, под которым был погребён тот человек, каким он был всего лишь несколько тягучих месяцев назад. Он не хотел стареть, но не из классического нарциссично-эгоистичного тщеславия — его тщеславие было иного рода, оно зиждилось на интеллекте и способности к холодному и абсолютному контролю, — а потому, что едва ли не физически ощущал, как с каждым годом стены вокруг него становятся всё выше, а воздух внутри них — разреженнее, и с ужасом осознавал, что, возможно, уже пересёк ту некую невидимую грань, за которой его личная крепость навсегда превращалась в изолированную стерильную камеру, в которой он останется законсервирован один на веки вечные, и не имел ни малейшего представления, что с этим делать. Но, пожалуй, самым невыносимым в данной конкретной ночи было, что его предательский мозг упорно возвращался не к его личным заботам, не к философским думам и не к научным проблемам, а к одной-единственной дате, что отпечаталась в его памяти с болезненной чёткостью: первое сентября. Ровно месяц назад. Месяц с того дня, который волей задумки Вселенной обернулся дурацкой, нелепой, совершенно несвойственной ему авантюрой — походом на свидание в парк аттракционов. Ксено с восторженным отвращением вспоминал крики чаек и запах чуток подгоревшей сахарной ваты, что доносился откуда-то из глубин витиеватых тропинок, и оглушительный грохот американских горок, и нелепое соревнование в тире, и ещё более нелепую собственную промокшесть по вине одного там неугомонного дебильного пса в человечьем обличии… Такая чушь. Как он вообще умудрился в это ввязаться?.. Однако сквозь все эти сомнительного содержания воспоминания проступало нечто, чему Ксено не знал названия, но от чего его сердце сжималось до боли. То был день рождения Стэнли. И он решил отметить его вместе с Ксено. В парке, блядь, аттракционов. Могло ли быть что-то более дебильное и неуместное — но при этом такое… естественное? Ксено снова перевернулся в кровати, взбил подушку и, хныкнув от усталости и состояния полубреда, смежил воспалённые веки и практически воочию увидел перед собой его — с широкой улыбкой накрашенных губ, с растрёпанными на ветру золотистыми волосами и глазами, полными такого неприкрытого, почти что детского восторга, что Ксено, глядя в них, добровольно соглашался на всю эту ересь и даже на какое-то мгновение забывал, кем он являлся и где находился… Тот день был абсурдным, неловким, полным глупых шуток и нечаянных прикосновений, которых отчаянно не хватило, но он, Ксено Хьюстон Уингфилд, провёл его… хорошо. Более того — он, кажется, был действительно счастлив, и признать это было настолько горько и унизительно, что он тут же с силой зажмурился и потёр лицо, пытаясь стереть этот чёртов ебучий мираж… Но не получилось. В голову невольно полезли мысли совершенно идиотского содержания. Ну, типа, а когда он сам в последний раз так отмечал свой день рождения? Да хотя бы просто — отмечал? И был ли он хотя бы раз так счастлив в этот день, как Стэнли, который нажал на рычаг — и окатил его водой с головы до ног?.. Ксено совсем не помнил. Казалось, ему даже в детстве было совершенно не до этого, и он всегда хотел казаться взрослым и старательно делал вид, что праздники — для дураков… хотя сам потом ночью шмыгал носом от обиды, что его никто, кроме мамы, не поздравлял, и гордо молча утирал себе сопли кулаком. Забавно, что их дни рождения со Стэнли разделял всего лишь месяц. Они родились в один год, но с разницей в тридцать дней… Это ведь что-то значило? Говорило о чём-то, да? Может, стоило- Блядь, да о чём это вообще могло говорить, Хьюстон, ты что, ебанулся?! На что ты пытаешься уповать в своих рассуждениях? На концепцию родственных душ? На знаки, блядь, зодиака? Окстись! Какая-то дурацкая астрологическая хрень не может вдруг ни с того ни с сего внезапно обрести какой-то там великий зловещий смысл, только потому, что ты дал ёбу и решил зачем-то испытывать тёплые чувства к человеку, который предал твоё доверие! Тьфу, какая же хуйня в башку лезет. Ещё и эти воспоминания на грани галлюцинаций… Это из-за бессонницы, да? Первые симптомы депривации сна? Медленное ненавязчивое безумие? Нет, Хьюстон, безумие — это тот неприглядный факт, что уже ровно месяц, как у тебя в шкафу лежит аккуратно сложенный синий свитер, от которого ты всё никак не избавишься. Чёртово кашемировое убожество… Ладно, свитер был тёплым и действительно дорогим, так что убожеством его назвать не получалось, как бы Ксено того ни хотелось, поэтому пусть он будет зваться кашемировым изделием. Так вот, это изделие возлежало на его чёртовой полке вещественным доказательством его личностной слабости, жестокой уликой, что с лёгкостью могла бы вскрыть покровы и опозорить Ксено до скончания веков. Согласно всем его внутренним протоколам, этот свитер уже давно нужно было утилизировать — выбросить, сжечь, отдать бездомному, сделать с ним что угодно, лишь бы стереть этот материальный след того, что между ними со Стэнли было — и что было так безжалостно разрушено. Какого чёрта он ещё этого не сделал? Ну, сейчас самое время. Во-первых, в день рождения красиво начинать новую жизнь, а во-вторых, положенный месяц на возврат утерянных вещей истёк, настало время ликвидировать весь накопившийся мусор. Ксено резко встал с кровати, поморщившись от внезапных белых пятен перед глазами, бодрым шагом подошёл к шкафу, протянул руку, чтобы схватить эту предательски-мягкую ткань… и его пальцы просто замерли буквально в сантиметре от неё, парализованные необъяснимым внутренним сопротивлением. Рука не поднималась. Нет, серьёзно. Его чёртова конечность просто не слушалась, отказывалась выполнять простейшее поручение, будто свитер был не жалким куском трикотажа, а какой-то значимой частью его самого, ампутировать которую для организма Ксено было просто недопустимо. Да что ж такое. Тело, ты что, охренело? Он тебя, значит, кормит, водит на пробежки, укладывает спать… Впрочем, со сном он, конечно, погорячился. Ладно, болезное, будь по-твоему. Обессиленный, он снова рухнул на кровать — и снова тут же попытался отмахнуться от бесконечно звеневших назойливой мухой в его башке жестоких слов Чарли. «Было бы так же больно?..» Он не желал давать ответ на тот вопрос даже в мыслях, даже самому себе в тишине собственной спальни. И нет, совсем не потому, что не хотел признавать, что где-то там, в самых тёмных, самых охраняемых уголках своей души, он на самом деле с отстранённым ужасом понимал, что, возможно — просто возможно, — если бы Стэн сказал обо всём сразу и прямо, его реакция была бы иной. Может быть, не такой яростной, не такой окончательной… Может быть, в какой-то другой вселенной, где его собственные стены не были бы выстроены из бронированного стекла и боязни быть раненным, он смог бы увидеть за этим взломом не предательство, а отчаянную и неуклюжую, пусть и совершенно идиотскую попытку докопаться до сути, попытку, рождённую из того же неумения доверять и доверяться, что и у него самого… Но всё случилось так, как случилось. История не терпит сослагательного наклонения. Стэнли решил взломать его код, а Ксено в ответ на эту жестокую наглость сам, своими собственными руками, захлопнул двери в своё сердце с такой силой, что стекло его стенок треснуло, и теперь осколки впивались ему в грудину при каждом взгляде на золотистый закат, при каждой мысли о чёртовой кукурузе, при каждом дуновении ветра, что приносил с собой призрачный запах кожи и пороха… В общем, он так и не сумел сомкнуть глаз до самого грёбаного утра. Ночь за окном медленно отступала, уступая место бледному, безрадостному рассвету, что окрашивал небо ЭлЭй в цвет промытой золы, и Ксено чувствовал себя не просто уставшим, а полностью опустошённым, выскобленным изнутри, словно тыква на Хэллоуин. Утро дня его грёбаного рождения вступало в свои полномочия, а значит, Ксено надо было бежать. Немедленно. Подальше от мыслей, от воспоминаний, от экзистенциального ужаса перед концепцией бренного будущего, от поздравлений, в конце концов — наверняка гадёныш Сэнку устроит ему какую-нибудь неловкую, душераздирающе-тошнотворную сцену с пожеланиями здоровья и долгих лет жизни… Бррр. Мысль, что этот колючий, но на удивление чуткий подросток может увидеть его в таком состоянии — уязвимым, разбитым, проживающим годовщину своего очередного личного витка вокруг солнца в полном добровольно выбранном одиночестве, — была невыносима. Он оделся с привычным автоматизмом, однако сегодня ритуал сборов не приносил ему обычного успокоения. Каждый предмет одежды — идеально отглаженная рубашка, безупречно повязанный галстук, пошитый по эксклюзивным меркам пиджак — казался ему не доспехами, а саваном, в который он заворачивал себя заживо, пряча под слоями дорогой ткани дрожащее, нелепое существо, не желавшее становиться на год старше. Ксено ругнулся сквозь зубы, глядя на себя в зеркало перед выходом — эти блядские синяки уже стали извечным встроенным в прошивку декором, или ему таки удастся однажды избавиться от этого чёртова украшательства? — и выскользнул из квартиры так тихо, как только мог. В Калтехе царила блаженная, безлюдная тишина, ещё даже уборщики не начали свой утренний моцион — и Ксено прокрался на кафедру незамеченным. Здесь, по крайней мере, он был в безопасности. Никто не знал, когда у него день рождения. Он позаботился об этом годами ранее, стерев любую подобную информацию из всех доступных записей. Эту истину могли прознать разве что какие-нибудь въедливые эйчары, но уж они-то точно не станут поздравлять его ни с какими индивидуальными праздниками, не после последнего скандала в этическом комитете, который Ксено устроил, отправляя прямиком на профессиональную голгофу того наглого аспиранта. Впрочем, прямо сейчас мысль об элегантной академической расплате с этим ментально юродивым пареньком вызвала у него не прилив приятного удовлетворения, а лишь горький привкус стыда, так что Ксено просто отмахнулся от этого странного чувства и влил в себя остатки кисловатого кофе из автомата. Следующий час по плану должен был стать его личным побегом от реальности. Он схватил все нужные бумажки и ворвался в пустую аудиторию, где у него, по его же собственному расписанию, не должно было быть никакой пары, и с головой погрузился в отчёты. Мир сузился до размера экрана ноутбука и цифр, что выстроились по стойке «смирно» в безупречные колонки, — и Ксено потерял счёт времени. Работа его успокаивала и возвращала стабильность. Будто даже чуть замедляла движение планеты по оси. Он быстро разобрался с одним отчётом, открыл другой… Кажется, в NASA таки смирились с последними данными JAXA — спасибо мелкому гадёнышу Ишигами, который неожиданно сумел навести там нужной суеты, — да и студенческие работы на удивление не раздражали своей беспросветной тупостью… Нет, тупость, конечно, никуда не делась, но теперь она была не беспросветной, а скорее… перспективно-невежественной. И это, на взгляд Ксено, уже являлось колоссальным таким прогрессом! Он настолько впечатлился парой рефератов, что даже начал насвистывать что-то себе под нос! Неужели этот день не будет настолько пропащим, как он боялся? Да быть не может! «Тьфу-тьфу-тьфу», — мысленно вздохнул Ксено и суеверно постучал костяшками по столу. Этому не было рационального объяснения, но его эмпирический опыт очень наглядно демонстрировал, что в такие дни ни в коем случае нельзя даже просто намекать Вселенной на возможность позитивного исхода, иначе эта своевольная леди всенепременно подкинет пакость. Нет, нет, день точно будет безнадёжным, слышишь, Вселенная? Не забывай, всё по плану. Для пущей надёжности Ксено даже решился выпить ещё один местный кофе — уже третий за утро и всё такой же отвратительный, но хотя бы горячий. Именно в этот момент, когда он снова уселся за стол, сделал первый обжигающий глоток и вновь с головой погрузился в работу, в коридоре вдруг раздался привычный гул — звонок, голоса студентов, смех, скрип дверей… Лекция, должно быть, закончилась. Ксено, запертый в своей цифровой башне из отчётов, рефератов и докладов, с раздражением поднял голову. Шум нарастал, и ему остро захотелось тишины. Он резко встал, намереваясь перебраться обратно на кафедру — быстро взвесив «за» и «против» он волевым решением признал, что наличие коллег куда приятнее наличия студентов, — но дверь в аудиторию уже распахнулась, и в помещение нахлынула толпа. Блядь. Сбежать незамеченным не получилось. Студенты начали здороваться, Ксено принялся сварливо отвечать, невольно продумывая планы для отступления и прикрывая очередным глотком кофе своё откровенное нежелание взаимодействовать, его взгляд сам собой метнулся в коридор… и сердце совершило нелепый и совершенно неоправданный кульбит, заставив этот чёртов кофе обжечь ему язык. У стойки с объявлениями, чуть в стороне от общего потока, стоял молодой мужчина в чёрной, чуть потрёпанной кожаной куртке, и его поза, и размах его плеч, и характерный наклон головы, и даже золотистые волосы, отросшие на макушке, но коротко стриженные на затылке, которые буквально сияли жидким солнцем под люминесцентными лампами университетского коридора, показались Ксено до боли, до тошноты, до слёз знакомыми. На долю секунды, на одно ослепительное, дурацкое, вырванное из потока времени мгновение, он даже подумал, что это… что это… Но парень обернулся, и Ксено увидел совершенно незнакомое — слишком молодое, слишком беззаботное лицо. Это был просто студент, вероятно, из какой-то спортивной секции, или что ещё этот типичный капитан команды по американскому футболу мог делать в грёбаном калтехе, но уж точно не… Не… Да какого хрена?! Он не хотел его вспоминать! Не хотел о нём думать! Мозг, ты в заговоре с телом, или как? Но ты же был последним оплотом рациональности в этом бренном подсолнечном мире! Как же так! И ты, Брут?! Вот от тебя он такой подставы точно не ожидал! Ксено выругался сквозь зубы, и, расталкивая студентов локтями, буквально ломанулся прочь, ощущая, как по щекам разливается жгучий румянец из стыда и ярости на самого себя. Потому что… Ну, потому что какого чёрта ты обрадовался, идиот? Нужто ты и впрямь решил, что это он? И, главное, зачем этому было радоваться?! Чего ты ждал, что он придёт с букетом и какой-нибудь совершенно дурацкой открыткой, встанет на колено и будет вымаливать прощение? Ты же сам его прогнал! Сам запретил приближаться! Сам сказал, чтобы он забыл тебя ко всем чертям собачьим — а теперь, блядь, чего-то там ждёшь? Напоминаю, Хьюстон, он моральный урод, предатель и сталкер, и тебе это всё не надо! Да что с тобой не так, Хьюстон! Уже галлюцинации начались? Нет, ну это точно последствия депривации сна… Одно спасение — сейчас по расписанию его лекция, и, вероятно, это поможет ему наконец направить свой мыслительный процесс обратно в общественно-полезное русло. Да, точно, лекция ему обязательно поможет. Ксено любил читать лекции… Однако даже в привычной и уже почти родной аудитории спасения не было — едва он переступил порог своей лекционной, как его встретили не привычные сонные лица и открытые ноутбуки, а оглушительное, нестройное «С днём рождения!» и ослепительная вспышка фотоаппарата. Несколько его студентов — те, что были понаглее и побойчее, — стояли с глупыми, сияющими улыбками и держали в руках огромный торт с безвкусным сахарным цветком посередине и связку разноцветных гелиевых шариков. Один из этих шаров был золотисто-жёлтым, а другой, ярко-фиолетовый, украшал какой-то дикий, агрессивный леопардовый принт. Ну, пиздец. Дожили. Вопли с аплодисментам, прозвучавшие из двадцати глоток, буквально превратились для Ксено в физическое давление, в ударную волну, что сжала воздух в лёгких и на мгновение лишила его не только дара речи, но и базовой способности воспринимать реальность. Это было похоже на чужой безумный сон с температурой тридцать девять, в котором он случайно оказался по ошибке. Он механически, совершенно на автомате, пробормотал что-то вроде благодарности, что-то о неожиданности, о приятном сюрпризе, о том, что все могут расходиться, — и эти вымученные фразы казались ему чужими, их явно произносил кто-то другой, не он, а актёр, который не очень-то талантливо справлялся с ролью профессора Хьюстона. Его холодные бесчувственные пальцы будто сами собой взяли протянутую коробку с тортом, и Ксено, даже не касаясь, почти что ощутил подушечками липкую сладость этой дешёвой глазури, от которой тут же фантомно заныли зубы. Какая мерзость. Фиолетовый шар колыхнулся, поймав поток воздуха из вентиляции, и леопардовые пятна на его поверхности закружились в каком-то дьявольском хороводе. Кажется, сплюнуть и постучать по дереву не помогло. Вселенная явно над ним угорала. Нет, издевалась, подсовывая Ксено буквально всё и сразу, от чего он пытался сбежать в эту бессонную долгую ночь и не менее долгое утро. Золотой шар, болтаясь рядом с фиолетовым, казался жалкой пародией на солнце — или на те янтарные глаза, что преследовали Ксено и в кошмарах, и наяву, и в том спортивном парне в коридоре… Как же мощно его выбил из колеи этот жалкий мимолётный силуэт, это обманчивое сходство! Чёрт возьми, ему точно пора лечиться. Когда там уже пенсия по выслуге лет? Ему положена путёвка в санаторий? Выдайте Ксено кислородный коктейль и отправьте в соляную комнату. Что-то он не в себе. Оставшиеся пары прошли в том же сюрреалистичном диссоциативном ритме. Ксено стоял у доски, выводил мелом сложнейшие уравнения, объяснял тонкости то ли квантовой хромодинамики, то ли гравитационных линз — спустя примерно час он уже и сам не мог вспомнить, о чём именно была лекция, — и даже вполне достоверно создавал видимость своего полного присутствия. Вот только его голос звучал так ровно и методично, будто запись на диктофоне. Сам бы он себя, конечно, не слушал, но у студентов выбора не было — и потому они даже что-то там конспектировали, кивали… а Ксено в это время будто наблюдал за собой со стороны. В этом воображаемом зеркале он видел бледное и отстранённое лицо, отмечал какие-то слишком уж ломаные, механические движения собственных рук, и думал лишь о том, как прочен его панцирь из привычек и профессиональной компетенции — и как чудовищно пусто под этим панцирем. Однако как бы это ни было удивительно — даже просто игра в нормальность уже помогала ему чувствовать себя лучше, так что он продолжал играть. Ксено осознал это сполна в тот момент, когда последний студент, дебильно помахав ему рукой и пожелав хорошего вечера, скрылся за дверью аудитории — и нахлынувшая тишина вдруг оказалась оглушительной. Он медленно, с ощущением, что каждое движение даётся ценой невероятных усилий, собрал свои бумаги, положил их в портфель и вышел из кабинета. К тому часу коридоры Калтеха были почти пустыми, лишь эхо его шагов отдавалось под сводами храма науки, повторяя гудящий по венам вопрос: «А дальше-то что? Что теперь? Куда идти?» Ответа не было. Обычным его маршрутом был либо прямой путь домой, либо в «Прикосновение Ангела» — топить остатки чувств в вине и упиваться абсолютной властью над смертными душами, но… Но сегодня оба варианта казались одинаково несостоятельными и столь же невыносимыми. Дом каким-то неведомым жутким образом успел превратиться в ловушку, где его ждали кашемировые призраки в шкафу, а клуб… Ну, в клубе его сегодня не ждали. Майя категорически отказалась ставить записи в его день рождения — сказала, мол, пусть он лучше займётся чем-то приятным исключительно для себя. Ксено даже примерно не помнил, когда такое случалось и случалось ли вообще, но решил, что остаться на сегодня без клиентов — оно, наверное, и к лучшему. Он не был уверен, что в данный конкретный момент был в принципе способен выполнять свою работу. Ксено глубоко вздохнул и вышел на крыльцо калтеха. Едва он оказался на свежем воздухе, как в кармане зазвонил телефон. Он быстро глянул на экран — и со стоном закатил глаза. Конечно. Конечно. Очевидно. Кто бы ещё стал ему звонить… Палец сам потянулся к кнопке ответа, но не из желания общаться со всякими там ретриверами от мира людей, а исключительно из инстинктивной потребности зацепиться за любую связь с внешним миром, которая могла бы вытащить его из диссоциативного оцепенения. — Что? — выдохнул он, закрывая глаза. — С днём рождения, друг мой, — раздался спокойный, тёплый голос Ишигами. Ксено с удивлением обнаружил, что сейчас он даже не бесит. Впрочем, в отличие от всех остальных сегодня, Бьякуя хотя бы не звучал фальшиво или натянуто. — Ещё целый год жизни удивительного человека! — Угу. Спасибо за напоминание о неумолимом течении времени и неизбежно приближающейся смерти. — Всегда рад помочь, — тот мягко рассмеялся. — Как прошёл твой день? Сэнку пожаловался, что не успел тебя поздравить. Сказал, ты сбежал из дома ещё на рассвете. Ксено фыркнул, пнул кучку опавших листьев и бесцельно побрёл по пустынному тротуару. — Это был не побег, а тактическое отступление. — Помогло? — Не уверен. Думал спастись от поздравлений на работе, но на меня напала с криками толпа студентов и вручила мне сомнительное кондитерское изделие, от одного вида которого у меня едва ли не начался кариес… А, ну ещё сама Вселенная заставила меня почувствовать себя героем какого-то дешёвого подросткового сериала. Отвратительно. На другом конце провода повисла лёгкая пауза. — Сочувствую, — в конце концов, вздохнул Ишигами. — Ну, с праздником понятно. А ты-то как? Сам? Честное слово, ему отчаянно хотелось ответить что-то язвительное, отрезать, сказать, что всё с ним нормально, просто идеально, и хватит задавать все эти совершенно дурацкие и невыносимо надоедливые вопросы, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный звук, нечто среднее между вздохом и стоном, и Ксено сдался. — Я… — он попытался найти слова, но они разбегались в башке, как тараканы на кухне от внезапно включённого света. — Я не знаю, Бьякуя. — …Чего ты не знаешь? — Я не знаю, как я. Я не знаю, куда я иду. И куда я живу. Я… — Ксено невольно засмотрелся на золотистые листья клёнов и неожиданно для самого себя выдохнул. — Я сегодня видел в коридоре какого-то случайного парня, и мне показалось, что это он. И я, блядь, обрадовался. Понимаешь? Как последний кретин. — Может, это и не так уж плохо — на мгновение снова почувствовать себя кретином? — философски заметил Бьякуя. — Это значит, что ты всё ещё можешь чувствовать что-то, кроме желания убивать, как на прошлой неделе… — О, я чувствую, — с горечью фыркнул Ксено. — Я чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали назад, перепутав весь фарш местами. Я не могу уснуть, не могу есть, не могу работать. И всё из-за… из-за чего? Из-за какого-то ублюдка, который вломился в мою жизнь бронебойным снарядом и оставил после себя только руины. Ишигами тихо хмыкнул. — Руины можно разобрать и построить что-то новое. Возможно, что-то менее идеальное, но более… живое? — Я не хочу ничего строить! — буркнул Ксено, пнув несчастный камешек у тротуара. — Я хочу, чтобы всё было как раньше! — Но раньше тебе было хуже, — кажется, Бьякуя там что-то на фоне жевал. Жевал! Какой кошмар. Никакого уважения в этом мире, никакого стопроцентного внимания… — Я помню времена, когда ты был совсем уж одичалым, а щас хоть вроде как на человека похож… Разве нет? — Да я не про это «раньше»… — Ксено вздохнул. Бьякуя издал маленький заинтересованный звук, как бы намекая, чтобы он продолжал. Да если бы Ксено знал, о чём продолжать! Если бы он дал себе право…. — Я про то «раньше», когда всё было… проще, — наконец выдавил он. — Когда я ещё не знал, что в принципе умею… чувствовать? Когда ещё не было всего вот этого… — он махнул рукой в неопределённом жесте, описывая сразу и длинные объятия, и шутки, и свидания, и поцелуй. — А теперь… теперь это всё «после». И «после» — это проклятое место, Бьякуя… — он замолчал, переводя дух, и внезапно почувствовал, что устал. — Он был… пробоем в матрице, а я… я позволил этому сбою стать частью операционной системы. А теперь он удалён, но оставил после себя чёрную дыру, которая засасывает всё — и свет, и смысл, и желание что-либо делать. И я сижу и смотрю на эту дыру, и понимаю, что единственный способ её заполнить — это позволить всему остальному рухнуть туда же. А я… я не хочу рушиться. Но что мне остаётся? Возвращаться в «раньше»? Но если подумать, я даже не знаю, хочу ли я этого старого «раньше». Там пахнет пеплом… — Хм, — в трубке раздался вдумчивый голос. — А ты уверен, что эту твою дыру в принципе нужно чем-то заполнять? Может, её нужно… интегрировать? Принять как часть ландшафта? Ну, типа, знаешь, как кратер после падения метеорита — да, вначале это рана на теле земли, но потом там появляется вода, жизнь, озеро новое возникает… — Прекрасная метафора, — с горечью фыркнул Ксено. — Жаль только, что я не ландшафт, а этот чёртов метеорит упал прямиком в мой, сука, центральный процессор. И теперь я не могу решить, то ли мне пытаться перезагрузиться, то ли просто лежать и тихонько дымиться в ожидании утилизации. — Дымиться — это тоже процесс, — невозмутимо заметил Бьякуя. — Иногда очень даже продуктивный! Ты же физик, должен понимать — энергия никуда не девается, она лишь преобразуется. Даже энергия боли. Даже энергия… чёрной дыры… — Ксено ничего не ответил. Он шёл, и асфальт под ногами казался зыбким, ненадёжным. Казалось, голос Ишигами в телефоне был единственной точкой опоры в этом смутном качающемся мире. Он всё ещё отказывался признавать их друзьями, по крайней мере, вслух и самому Бьякуе, но Ксено точно не был уверен, что вывез бы последние недели без него. — Ты говоришь, что не знаешь, как тебе быть, — продолжал Бьякуя обезоруживающе мягким голосом, — а ты просто… побудь в этом. В этом «не знаю». Не пытайся сразу найти ответ, построить новую стену, убежать в работу… Просто посиди в этих руинах. Посмотри, какой отсюда вид. Может, он тебе и не сразу понравится, но зато он абсолютно твой. Классно же? Классного Ксено в сложившемся видел мало, но все эти философские рассуждения странным образом успокаивали. Они поболтали ещё немного, порассуждали о времени, об одиночестве, Бьякуя ещё раз поздравил его с днём рождения — и положил трубку. В этот момент Ксено вдруг осознал, куда привели его ноги, пока его шальной бедовый мозг был занят разговором. Он стоял у кофейни «The Bitter Equation». Нет, в целом, в этом не было ровным счётом ничего удивительного, Ксено и впрямь частенько туда ходил прямиком после пар, вот только последнее его посещение сего злачного места было тем днём, когда он впервые по-настоящему — в смысле, не в рамках сессии — разговаривал со Стэнли. Прямо там, за вот этим столиком у окна… Ксено смотрел сквозь прозрачную дверь, ощущая, как его в режиме реального времени охватывает такое сильное, такое неумолимое желание войти, увидеть его там с чашкой кофе и подожжённой, но не скуренной сигаретой, с этой его глупой, невыносимо обаятельной улыбкой, что у него перехватило дыхание. Его потянуло внутрь с силой физического магнетизма. Сделать шаг. Всего один шаг. Пересечь порог. Возможно, сесть за тот самый столик. Возможно, просто постоять и почувствовать призрачное эхо того дня. Возможно… но что? Что это изменит? Это воскресит растерзанное прошлое? Это сотрёт его боль? Конечно, нет. Рука сама потянулась к двери, пальцы уже почти ощутили прохладу металла, но в последний момент он отпрянул, будто обжёгшись. Нет. Он не мог. Это было выше его сил. Это было бы капитуляцией, позорным признанием поражения, актом добровольного мазохизма. Войти туда означало бы вновь с головой погрузиться в самые тёмные воды этого странного горя по неслучившемуся, и Ксено не был уверен, что сумеет оттуда выплыть. Он развернулся и практически побежал прочь. Бегство. Снова бегство. Но куда? В клуб идти точно не вариант — работы там сегодня нет, а Майя и Броуди, со всей их добродушной заботой, сейчас казались ему не спасителями, а просто… свидетелями его унижения. Ксено не мог вынести даже мысли об их беспокойных взглядах, полных непрошеной жалости. А дома его ждал Сэнку, который и так уже, кажется, слишком много подозревал, и мысль, что даже подросток ему сочувствует и помогает, совершенно чужой и в общем-то не самый приятный зародыш будущей возможно великой личности, была похожа на то, как если бы кто-то насыпал целую банку соли прямиком на открытую рану… Следующая мысль возникла внезапно, но настойчиво, словно казавшаяся гениальной гипотеза, которую требовалось немедленно проверить. А что, если его беспричинная радость в тот день ровно месяц назад в парке аттракционов была не чувственной аномалией, привнесённой конкретно Стэнли, а следствием самого места? Атмосферы бесцельного, легкомысленного веселья, которая смогла затмить на время даже его, Ксено, вечный внутренний хаос… Что, если он мог воспроизвести этот эффект? Вернуть себе, пусть и ненадолго, тот привкус беззаботности, который прямо сейчас казался недостижимым? Это была, конечно, совершенно отчаянная и абсолютно иррациональная надежда, но именно за неё Ксено и ухватился. Ему нужно было действие. Любое. Лишь бы не оставаться заложником собственных мыслей хотя бы на несколько длинных часов… Такси высадило его у входа в Santa Monica Pier. Вечер был почти таким же, как тогда: прохладным, солёным, наполненным криками чаек и далёким гулом большого города. Он стоял на том самом месте, где когда-то глядел на Стэнли с невыразимым скепсисом — но теперь он был тут один. Ксено глубоко вдохнул, пытаясь уловить тот призрачный коктейль запахов — сахарной ваты, жареных чуррос, морского бриза… И он его почувствовал. В общем-то, тот же самый, навязчивый и приторный, но теперь он не вызывал у него раздражения, смешанного с тайным предвкушением. Теперь это всё пахло… пустотой. Как ненужные декорации, когда спектакль окончился и актёры уже разошлись. Так, ладно, чтобы что-то почувствовать, нужно было включаться в процесс, а не тупо стоять и страдать у ворот, и потому Ксено прошёлся по главной аллее и купил себе сахарной ваты. Отломил кусок, положил на язык. Сладость была липкой и не вызвала ничего, кроме приступа тошноты. Не было рядом того, кто бы смотрел на Ксено со смешанным восхищением и весельем, чьи глаза кричали бы: «Смотри, как это здорово!», не было того, с кем можно было бы разделить эту глупость — и потому она казалась не забавной, а, ну… бестолковой. Он вздохнул, бросил в ближайшую урну этот бесполезный сладкий ком и побрёл дальше, к тиру с хитрым усатым продавцом и кривыми мишенями. Он подошел к стойке, положил деньги… Винтовка лежала в руках со знакомой тяжестью. Он помнил каждый промах Стэнли и своё собственное снисходительное торжество. Ксено прицелился, уверенно и цепко обхватил приклад… Он чувствовал смещённый центр тяжести и видел предсказуемую траекторию мишени. Это была очень простая физика. Гораздо проще, чем человеческое сердце. Выстрел. В яблочко. Ещё один. И ещё. Он выбил все мишени подряд с какой-то холодной и бездушной эффективностью — но удовлетворения так почему-то и не почувствовал. Продавец хихикнул и протянул ему игрушку — на этот раз не дурацкого гепарда, а какого-то унылого на вид осьминога с грустными глазами.— Отличная работа! Я вас помню! Вы, наверное, снайпер? — Я физик, — буркнул Ксено и взял осьминога. Можно ли считать, что это был его подарок самому себе? Не сравнится, конечно, с покупкой квартиры, но он его выиграл, доказал, что может сделать это снова, и даже лучше. Но, чёрт возьми, где же был тот пьянящий привкус победы? Где вызов, адреналин, обжигающий взгляд?.. Тьфу ты. Ну и зачем это всё? Ксено вздохнул и побрёл по аллее дальше, мимо тех дебильных водных горок. Они уже не работали — октябрь, всё-таки, — но ещё сверкали фиолетовыми и оранжевыми огнями. Он задумался на мгновение, пошёл ли бы туда опять, если бы была такая возможность… Но без того, кто будет с дурацким восторгом тянуть его за руку, без того, кто с дебильной улыбкой нажмёт на ржавый рычаг, облив ледяной водой с головы до ног, это всё казалось просто нарочито бездушным пыточным механизмом для самых извращённых мазохистов, к которым Ксено сам себя не относил. В этом не было ни капли интереса. Может, это потому, что в такие места по одному не ходят? Хм. Вероятность, конечно, была… Мысль притащить сюда Сэнку мелькнула и тут же угасла. Гадёныш наверняка бы его засмеял. Подростки ненавидят что-то настолько детское, особенно, когда оно исходит от взрослых. Нет, это точно был не вариант, как ему в голову вообще пришло? Лучше его снова в обсерваторию сводить. Или в океанариум… Ксено вышел из парка, почти швырнул в ближайшую урну и осьминога — но передумал. Пусть живёт. Он, в целом, даже чем-то на него похож… Глазища мрачные и вид унылый. Практически портретное сходство. Однако в остальном эксперимент с позорным треском провалился. Разочарование растекалось по венам густой тягучей смолой — он ошибался. Дело было не в месте. Нельзя было засунуть себя в ту же локацию и ждать тех же чувств. Неприятная правда о мироустройстве, которую Ксено подозревал, конечно, но предпочитал до этого не проверять… И потому он просто брёл по городу без цели, и город отвечал ему своим равнодушием. Яркие витрины, спешащие люди, гул машин — всё это сливалось в один сплошной, монотонный фон, на котором его внутренняя пустота ещё ярче зияла своим безукоризненным вакуумом. В конце концов, ноги, уставшие носить его по улицам и аллеям, сами привели его в тихий, немноголюдный сквер недалеко от дома. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая мир в меланхоличные оттенки, и Ксено, поддавшись своей потребности в драматизме, нашёл пустую грустную скамейку, что спряталась в тени раскидистого старого дуба, и опустился на неё, ощущая, как последние остатки сил покидают его бренный организм. Он откинул голову назад, глядя в небо, где уже зажигались первые, самые яркие звёзды. Небо было прекрасным. Оно всегда манило его, оно казалось Ксено его собственностью. Его космос. Его вселенная. Его профессия. Там, в вышине, всё было логично, предсказуемо и подчинялось элегантным и неумолимым законам физики. Звёзды рождались, жили и умирали, галактики сталкивались, чёрные дыры пожирали материю — и всё это без тени эмоций, без боли, без этого душераздирающего и невыносимого чувства потери и скорби по тому, чего даже не было. «Как я прожил эту жизнь?» — пронеслось в его голове. Вопрос, казалось, был даже не о количестве лет, не о его достижениях, не о статьях и научных открытиях… Он был о чём-то гораздо более важном. О качестве. О наполненности. Ксено мысленно попробовал взглянуть назад, на череду дней, месяцев, лет, он обернулся на своё прошедшее — и увидел бесконечный коридор из запертых дверей и возведённых стен. Он был блестящим тактиком в битве за собственную безопасность — но проиграл войну за собственную душу. «Куда я живу дальше?» — следовал второй вопрос, ещё более пугающий. Вперёд? Но что ждало его впереди? Ещё больше механически прочитанных лекций? Ещё больше безупречно отработанных сессий, которые давно не казались весёлыми? Ещё больше ночей, подобных вчерашней? Бесконечное, однообразное существование в этой позолоченной клетке, где единственными гостями были бы призраки прошлого и гложущее чувство непрожитой жизни? Ну, пиздец. А можно не надо? Но философский поток уже было не остановить. Сквозь всю его боль, сквозь горечь и ярость, в его сознание прорвался самый страшный и самый честный вопрос, который Ксено так отчаянно пытался подавить в себе последние недели перед днём рождения. «А был ли я счастлив в этом году?» Ответу он удивился и сам. Потому что — да. Совершенно нелепо и вопреки всему здравому смыслу — но был. И каждый из этих мимолётных моментов счастья освещал его жизнь словно вспышка сверхновой в пустоте его существования. Они были яркими, ослепительными, навсегда меняющими ландшафт души… Они доказали ему, что за стенами его крепости существует другая жизнь — хаотичная, небезопасная, порой невыносимо болезненная, но — живая. Настоящая. Каждый из этих моментов был связан со Стэнли. Осознать этот факт оказалось больнее, чем Ксено был к тому готов. Но, как сказал недавно Бьякуя — это ведь хорошо, ощущать что-то кроме желания убивать? Неожиданно для самого себя, сидя на одинокой скамейке в давно опустевшем парке, с дебильным грустным осьминогом и с разбитым сердцем, Ксено Хьюстон Уингфилд, человек, который всегда полагался исключительно на логику и контроль, наконец позволил себе прочувствовать всю глубину своего падения. Слёзы, которые он так упорно не пускал наружу всё это время, вновь подступили к глазам, но не хлынули потоком по щекам, а застлали его взгляд уютной влажной пеленой, сквозь которую звёзды на темнеющем небе расплывались в золотистые пятна… Он беззвучно и неподвижно сидел на скамье и отупелым взглядом смотрел вверх, в бесконечную вселенную, которую он так хорошо понимал и которая была так безразлична к его крошечной и бестолковой человеческой драме. Он ощущал себя ничтожной пылинкой на окраине одной из миллиардов галактик, затерянной в холодном, бездушном космосе — но в этом осознании была не только боль от бренности бытия, но и странное, немного горькое утешение. Его горе, его одиночество, его разбитое сердце — всё это было частью чего-то большего, частью вселенского порядка, где трагедия и радость были всего лишь разными формами существования материи и энергии… Но, увы, это пространное космическое утешение не могло заглушить его земную, человеческую боль. Она оставалась с ним, прямо тут, под рёбрами, пока Ксено сидел там, на холодеющей скамейке, наблюдая, как последние краски заката медленно угасали, и ночь окончательно вступала в свои права, окутав его тёмным безразличным покрывалом, и чувствовал, как внутри него медленно, но так же неумолимо, происходила какая-то фундаментальная переоценка всего сущего, словно тихий катастрофический сдвиг тектонических плит его собственной души. ••• Палата полевого госпиталя была крошечным, стерильным миром, отрезанным от душащей камерунской жары и пыли гулом генератора и запахом хлорки. Стэнли лежал на койке, ощущая себя каким-то уже изрядно заплесневелым, но всё ещё диковинным экспонатом в музее человеческого идиотизма. Его тело сейчас представляло собой лоскутное одеяло из боли и боли: рваная, но аккуратно зашитая рана на левом плече, отдававшая тупым и ноющим огнём даже при самом малейшем движении, растяжение связок на правой ноге, которое превращало каждый робкий шаг до уличного сортира в настоящее, блядь, испытание на прочность, бесчисленные ссадины и гематомы, что украшали его кожу пурпурными и жёлтыми разводами, — всё это было нерукотворным памятником тому взрыву, что отшвырнул его нахуй тряпичной куклой и протащил по колючему гравию. Не, оно, конечно, бывало и хуже — в памяти всплывали образы с куда более серьёзными повреждениями его бренной хрупкой оболочки, — но от этого сейчас не становилось легче, потому что тогда у него была цель, миссия, а сейчас оставалась лишь эта унизительная слабость и тягучее, беспросветное время, которое Стэнли был вынужден проводить в ебучей неподвижности. Курить тут было нельзя, и он это понимал, но хоть выпить бы, блин, дали! Однако — хуй! Макс на него нажаловался — и из палаты вынесли даже, блядь, спиртовые салфетки. Они там что, решили, что Стэн бы их высасывал, или как они себе это представляли? Дверь скрипнула, и в палату вошёл генерал Уокер. Его лицо, и без того всегда напоминавшее Стэну помятый кожаный портфель, сегодня казалось особенно строгим и непроницаемым. — Капитан, — кивкнул Уокер и, широко раскинув ноги, уселся на единственный стул в помещении — Сэр, — попытался привстать Стэнли, но резкая боль в плече заставила его тут же с глухим стоном сквозь зубы опуститься обратно. — Не геройствуйте, — отрезал генерал, скользнув взглядом по бинтам, по капельнице, по его явно осунувшемуся лицу… — В общем, докладываю вам обстановку. Ваше задание с блеском выполнено, хоть вы, наверное, этого и не помните. Ваш сержант Адамс уже предоставил отчёт. — Я знаю, сэр, — Стэн заставил себя улыбнуться, стараясь, чтобы это выглядело хоть сколько-нибудь убедительно. — Всё под контролем. Через пару дней буду снова в строю, даже не сомневайтесь. А эти царапины… ерунда. Почти так же, как когда мы с мотоцикла навернулись. Я уже почти-… — Снайдер, — сухо перебил его Уокер. — Заткнитесь. Просто заткнитесь и выслушайте, что я хочу вам сказать, — Стэн послушно замолчал, ощущая, как по спине пробежал противный холодок какого-то ну очень нехорошего предчувствия. Уокер же вздохнул, пожамкал немного губами, будто пытался неуклюже подобрать слова, и снова заговорил. — Ваше поведение в последние недели вызывает серьёзные опасения, — он вещал медленно, отчеканивая каждое слово, будто сомневался в способности Стэнли воспринимать его речь на слух. — Безрассудство, пренебрежение элементарными протоколами безопасности, выход на задания в состоянии, которое я бы назвал… неадекватным. Мы посовещались с вашими непосредственными командирами, с врачами, даже с психологом, чьи рекомендации вы, как я понимаю, благополучно проигнорировали… Стэнли стиснул зубы, глядя в потолок и умоляя самого себя не огрызаться. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел, когда кто-то назойливо пытался ковыряться в его башке, словно в мусорном баке, пытаясь найти объяснение тому, что объяснению не поддавалось, ненавидел, когда кто-то делал выводы за него и не спрашивал его, собственно, мнения о его состоянии. Но это был не Макс и даже не Чарли, так что приходилось завалить ебало и не рыпаться. Умеешь же, когда надо, да, Снайдер? А когда не надо, так хрен тебя заставишь завалить ебало, да? Ой, блядь… — …в общем, решение окончательное и обжалованию не подлежит, — закончил генерал, и Стэн отупело моргнул. Какое ещё, блядь, решение? Сука, он всё прослушал! Стэнли поджал губы и попытался принять серьёзный и вдумчивый вид. — Прошу прощения, генерал, но что вы имеете в виду? — То, что вы, Снайдер, с этой минуты отправляетесь в принудительный отпуск. Для начала — на три месяца, а там посмотрим. …Чего, блядь? Дыхание перехватило, стены сдвинулись, обозримая Вселенная стремительно уменьшилась до размеров больничной палаты, а потом и вовсе рухнула куда-то прямо в точку между глаз. Три месяца?! Это ж просто вечность! Десять недель. Девяносто дней. Это был не отпуск — это был приговор. Пытка, на которую Стэнли не соглашался! Так, блядь, какое тут у него стоп-слово? — Но… Сэр… — голос Стэнли немного сорвался и стал каким-то хриплым и надтреснутым. — Вы не можете… Я… Я ж с ума сойду. Честное слово! Дайте мне хоть что-то делать! Бумажки там канцелярские подшивать, я не знаю, да хоть что-нибудь, чёрт возьми! Три месяца… это же… — Это необходимо, капитан, — Уокер решительно встал. Его высокая фигура вдруг показалась Стэнли невероятно огромной и непробиваемой, как скала. — Я и рад бы вас не отпускать, но вы слишком ценный актив, чтобы мы вас так позорно потеряли. Отдохните, придите немного в себя… Чтобы, эм… как это называется? Чтобы вспомнить, кто вы такой. Потому что тот, кем вы были в последнее время, — это не капитан Стэнли Снайдер. Это какая-то пародия на него, которая рано или поздно получит шальную пулю. И мы не хотим этого допустить, понимаете? Вы слишком уникальный специалист, мы не можем допустить, чтобы вы погибли из-за… — он запнулся, подбирая слово, — …из-за личных проблем. Каких ещё личных проблем? Не, ну, понятно, каких, но откуда Уокеру-то это известно?! Блядь, вот стопудово снова Макс о чём-то проболтался. Стукач хренов. И вот как с такими дружить? Генерал развернулся и вышел чеканным шагом, оставив Стэна наедине с оглушительным гулом в ушах и с ощущением зыбкости мира. Честное слово, Стэнли был готов плакать. От ярости, от бессилия, от страха перед этим внезапно навалившимся вакуумом… Что он будет делать три месяца? Без работы, без цели, без привычного адреналина, который был единственным лекарством от мыслей, терзавших его изнутри всё это чёртово время?.. Грёбаный Макс-!.. Ладно, нет, нельзя было так. Макс вообще-то был единственным лучом света в этом мраке из пиздеца. Он спасал его из раза в раз — и Стэн ответил ему тем же. В самый последний момент перед взрывом он успел отшвырнуть его прочь — и принял основную ударную волну на себя. Стэн уже знал, как это бывает. Он понимал, что делать. В этот раз у него получилось. Мысль, что чёртов Адамс сейчас благополучно жив и даже вполне здоров, была слабым, но всё-таки утешением. По крайней мере, не всё было напрасно. Но, сука не три месяца же! Дорога прошла в густом и сотканном из обезбола и отчаяния тумане. Его отправили домой буквально первым же военным рейсом — как очень ценный и в то же время безнадёжно проблемный груз, который проще было сдать на склад, чем как-то починить в полевых условиях. Стэн каким-то чудом не откинулся даже во время жуткой грозы над Атлантикой, когда самолёт трепало так, будто он был склеен из спичечных коробков, а его собственная недавно заштопанная плоть отзывалась на каждую воздушную яму тупой, раздирающей болью. Он просто лежал с закрытыми глазами, вжимаясь в кушетку, и ждал, когда это всё закончится. Спустя примерно вечность они приземлились. Выходя из самолета на трап, Стэн с отстранённым удивлением обнаружил, что мир за пределами его личного ада успел каким-то образом измениться. Воздух был прохладным, почти холодным, и больше пах не гарью, пылью и потом, а чем-то неуловимо свежим. Деревья по периметру аэродрома стояли в золотисто-багряных кронах. Октябрьский Лос-Анджелес, после удушающей, влажной жары Камеруна, казался почти санаторием. Ситуация от этого лучше не становилась — он всё ещё был отстранён от работы, его карьера висела на волоске, а в грудине зияла дыра, куда проваливались все чувства и мысли, — но здесь, по крайней мере, перестанет так дико чесаться ноющая кожа на спине, и не будет этих полчищ ебучих мух, что норовили залезть в глаза и под стерильные повязки. Ещё пара часов от аэродрома до дома прошли уже с большим, хоть и вымученным принятием грядущей неизбежности. Ладно. Ладно. Какое-то время надо просто отлежаться. Не отсвечивать. Может, если он послушно посидит тихонечко пару недель, в штабе одумаются? Отзовут своё дурацкое решение об административном отпуске? Наверняка, они просто его пугают, проверяют, так сказать, на прочность. Надо дать ссадинам затянуться, прикинуться благоразумным, а потом — бац! — и явиться в кабинет к начальству бодрым и подтянутым. Мол, отоспался, всё осознал, готов к труду и обороне. Должно же сработать. По крайней мере, попытаться стоило… Погружённый в столь невесёлые планы, Стэн наконец-то доковылял до своей квартиры. Он потянулся к замку, вставил ключ, повернул — и замер. Его обострённое до предела, отточенное годами выживания в аду параноидальное чутьё, которое не притупили ни таблетки, ни усталость, ни отчаяние, внезапно забило тревогу тихим, но отчётливым звоночком. Дверь была заперта. Но не так. Не тот щелчок. Не та степень сопротивления. Кто-то явно был внутри. Горький и бодрящий, словно удар хлыста, адреналин яростным потоком хлынул в кровь, мгновенно смывая любые остатки апатии. Разорванные мышцы плеча, ноющие связки в ноге — всё отступило перед лицом реальной, осязаемой угрозы. Тело само вспомнило, что оно — оружие, и собралось воедино. Он бесшумно, одним плавным движением, поставил на пол свой рюкзак. Пальцы сами нашли пистолет в кобуре на поясе. Холодная тяжесть в руке показалась приятно-знакомой, и Стэн с едва слышным щелчком снял пушку с предохранителя. Дыхание замерло, в фокусе остался только коридор квартиры — и та опасность, что в ней скрывалась. Он толкнул дверь плечом, не издав ни звука, и вкатился внутрь, заняв позицию в полуприседе, стволом описывая дугу, глазами выискивая цель в полумраке прихожей. Тишина. Никого. Но его нутро буквально выло от тревоги. Стэн навострился. В воздухе пахло не его холостяцким и заброшенным на недели бытом. Пахло… цитрусами и сандалом. Чужими духами. Какого хрена? Он прокрался по коридору, прижимаясь к стене, ощущая, как каждый нерв натянут как струна. В гостиной горел свет. И доносился… скрежет? Блядь, да что происходит?! Стэн замер у проёма. Его сердце колотилось где-то в горле. Он сделал глубокий вдох, собрался с силами и резко вошёл в комнату, пистолетом вперёд, готовый к бою, к смерти, к чему угодно… …И застыл. В гостиной, спиной к нему, стояла Шарлотта. На ней были ярко-желтые резиновые перчатки до локтей и какой-то нелепый клетчатый фартук. В одной руке она сжимала бутылку с пульверизатором, от которого и пахло лимонной свежестью, а в другой — микрофибровую тряпку, которой она с сосредоточенным, почти медитативным видом выводила замысловатые круги на экране его огромного, покрытого пылью телевизора, и что-то напевала себе под нос — кажется, в такт музыке в наушниках. Рядом с диваном стоял пылесос и гудел, как разъярённый шершень. На кофейном столике лежала стопка его же собственных журналов, аккуратно переложенных по дате выпуска и, кажется, даже протёртых от пыли. Капитан Стэнли Снайдер, только что готовый убивать или быть убитым, несколько секунд отупело стоял с приоткрытым ртом, направляя пистолет в спину лучшей подруги, которая наводила в его берлоге марафет. — Блядь, Чарли! — наконец рявкнул он. — Ты чего, блядь, творишь?! Шарлотта чуть вздрогнула и обернулась так медленно, будто он не застал её врасплох, а просто отвлёк от глубоких дум. Её взгляд задумчиво скользнул с его перекошенного лица на пистолет и обратно. — Блядь, Стэнли, напугать до полусмерти! — фыркнула она с явным облегчением и поставила пульверизатор на полку. — За хатой твоей убогой слежу, ты ж сам мне ключи давал, неблагодарный ты кретин! А ты почему уже дома? Всё закончилось, что ли? Он опустил пистолет, ощущая, как руки вдруг стали ватными. Всё тело вновь пронзила волна боли и усталости. Он вздохнул и грузно прислонился к косяку — кажется, последние остатки сил покидали его тело в прямом эфире. — Отстранили, — обречённо прохрипел Стэн. — На три месяца. Сказали, принудительный отпуск… — Ого, — Шарлотта присвистнула. — За что такая честь? Тебя ж даже в прошлый раз-… Хотя, постой-ка… — она прищурилась и окинула его пристальным взглядом буквально с ног до головы, задержавшись на перевязанном плече и его неестественно-ломаной позе. — Дай, угадаю. Ты пытался героически самоубиться, но не вышло, и Макс всё-таки сдал тебя начальству? Молодец, надо будет купить ему выпить! — Он меня не сдавал! — тут же вступился за напарника Стэнли, хотя именно эта мысль и гложила его нутро его все эти дни. — Это… Бля. Я просто… — он бессильно махнул рукой и, ковыляя, добрёл до дивана, куда и рухнул с тихим стоном. — Чёрт, Чарли, я не могу так. Ну за что они со мной так, скажи? Три месяца, блядь! Я не знаю, что я буду делать. Я сойду с ума. Честное слово. Можно уже прямо вот сейчас меня в дурку везти, я в процессе… — Стэн драматически вздохнул, ощущая горечь бытия каждой клеткой своего бренного израненного тела. Без работы, без этой строгой, понятной структуры, без возможности заглушить внутренний хаос внешним действием, он был обречён остаться наедине с самим собой. А это было буквально самым страшным, что он мог себе сейчас представить. Стэну нельзя было так оставаться. Иначе он всенепременно начнёт думать. — Вот что мне теперь делать, а? Чарли хмыкнула, бросила тряпку на столик и уселась в соседнее кресло. — Ну, даже не знаю. Найди себе хобби, Снайдер. Попробуй вязание? Или, нет, лучше какое-нибудь макраме, а то ты и крючком себя ёбнуть сможешь. Может, там, на йогу запишись, только тебя наверняка оттуда выгонят после первого же занятия, потому что ты начнёшь всех учить, как правильно сворачиваться в позу лотоса под обстрелом. — Ой, да иди ты, — беззлобно буркнул он, прикрывая глаза. Боль и усталость накатывали волнами. — Сам иди, — она невозмутимо фыркнула и закинула ногу на ногу. — Серьёзно, Стэн. Ты должен это как-то пережить. Ну, или сойти уже, наконец, с ума окончательно и не ебать себе мозг. Выбор за тобой. Но если выберешь второй вариант, предупреждаю — приходить к тебе в психушку с апельсинами я не буду. У меня нынче плотное расписание. — Ага, я вижу, такое плотное, что ты мне полы намываешь. — А себе я уже намыла, меня это успокаивает. — Сомнительная медитация. — Тебе бы поучиться, все шторы уже табаком провоняли… Стэн не ответил. Он просто лежал с закрытыми глазами и слушал, как Чарли встала с кресла, как снова взяла в руки пульверизатор и продолжила насвистывать себе под нос, вытирая с его полок пыль, будто ничего не произошло. В этой странной бытовой нормальности было что-то одновременно невыносимое и бесконечно успокаивающее. Кажется, мир не рухнул. Он просто стал на время немножечко другим — и ему предстояло заново научиться в нём жить. Ну, или не научиться. Три месяца — это ж, блядь, целый век. Стэн понятия не имел, как он его переживёт. Особенно, без Ксено. Ну, вот, он так и знал! Сука, ну вот стоило чуть-чуть расслабиться, как сразу! Не-не-не, он точно не вывезет, ему нужно было как-то занять себя, иначе… — Чарли, — приглушённо хныкнул Стэнли, открывая глаза. — Неужели нельзя ничего сделать? — Я ж говорю, блядь, запишись на макраме-… Он поморщился. — Да я про Дока… Как он там? Ты видела его? Шарлотта перестала вытирать пыль, снова повернулась к нему и устало облокотилась на спинку кресла. — Что, до сих пор не отпустило? — Неа… — признался Стэн. — Мне кажется, всё становится только хуже. И хуже. И, сука, хуже… Возможно, я скоро начну выть на луну. Или на твой только что протёртый телевизор. Чарли тяжело вздохнула, сняла одну ярко-жёлтую перчатку и провела рукой по идеально уложенным волосам. — Снайдер, ты хочешь, чтобы я, аки твой личный ангел-хранитель с тряпкой и средством для мытья стёкол, дала тебе мудрый совет по устройству раздолбанной личной жизни? — она подняла бровь. — Парень, который вломился в жизнь человека, вывалил ему на голову компромат глубиной с Марианскую впадину, а потом устроил натуральную истерику, когда его закономерно за это послали — хочет знать, как всё исправить? Серьёзно? — Ну, я ж это всё не специально! — взвыл Стэн, разводя руками, и тут же зашипел от резкой боли в плече. — Я… я не знал, что всё так получится! — Вот именно! — ткнула в него пальцем Чарли. — Ты никогда не знаешь, что получится! Ты — ходячая катастрофа с красивыми глазками. Ты не строитель мостов, Стэн, ты — ебучий таран. И твой единственный метод решения проблем — это разбежаться и проломить лбом стену. И знаешь, что? Иногда это даже срабатывает! Но чаще — стена оказывается несущей, и всё тупо рушится к хуям. Ты сам — кузнец своего ебучего несчастья. Так что нет, у меня для тебя нет никакого волшебного пенделя, который всё исправит. Я здесь не для этого. Я здесь чтобы убедиться, что ты не сдох в одиночестве в своей берлоге и не сожрал от грусти какой-нибудь новый вид грибка из-под дивана. Стэн уставился на неё, пытаясь осмыслить сказанное. — Так… то есть… — он медленно сел, нахмурившись, разбирая в голове её тираду на составные части. — То есть, ты говоришь… что мне нужно действовать? Не сдаваться? Идти напролом? Добиваться? Искать подход? — он взглянул на неё с внезапным жалким подобием энтузиазма. — Ты права! Надо же что-то делать! Сидеть сложа руки — это не мой метод! Надо… не знаю… написать ему? Или… куда-то прийти? Может, просто подождать у клуба? Объяснить, что я всё осознал! Шарлотта несколько секунд смотрела на него с выражением лица человека, который только что понял, что пытался объяснить теорию относительности голубю, а голубь по итогу заключил, что клевать надо чаще и интенсивнее. — Боже правый, Снайдер, — прошептала она с театральным ужасом. — Ты только что извлёк из моих слов прямо противоположный смысл. Это талант. Нет, это дар. Если бы из твоей упоротости делали оружие, мы бы давно завоевали всю галактику. — Так… это нет? — Это не просто «нет», Стэнли! — Чарли всплеснула руками, и вторая перчатка полетела на пол. — Это «блядь, нет, ни в коем случае, сиди на жопе ровно и не отсвечивай»! Слушай меня очень внимательно, потому что я скажу это только один раз. Если ты, в своём нынешнем состоянии отчаянного щенка, которого выгнали на мороз, пойдёшь к Ксено, произойдёт одно из двух. Либо он вызовет копов, и тебе выпишут официальный запрет на приближение. Либо… — она зловеще понизила голос, — …он достанет свой новый электрошокер, воткнёт тебе его в единственное неповреждённое место на теле и включит на полную мощность. А потом, пока ты будешь брыкаться в конвульсиях на его идеально чистом полу, он позвонит мне и скажет: «Шарлотта, забери своей ошмёток радиоактивного мусора, он протекает на мой персидский ковёр». И знаешь что? — Чарли склонилась над ним. Стэн отстранённо подумал, что её глаза сверкали ледяным огнём. — Я приеду. Я возьму этот шокер. И сама добью тебя нахер, чтобы не мучился. Потому что наблюдать за бесконечным саморазрушением моего лучшего друга — это уже перебор даже для моей ангельской натуры. Это понятно? Или мне нужно нарисовать тебе схему цветными мелками? Стэн молча сглотнул. Картинка, которую представила ему Чарли, была настолько яркой и унизительной, что на мгновение даже затмила его боль вперемешку с отчаянием. Он представил это во всех деталях: свой жалкий, дёргающийся в конвульсиях корпус, холодный взгляд Ксено, раздражённый голос Чарли… И его собственное тотальное поражение по всем фронтам. — Понятно, — смиренно проскрипел он, вновь откинувшись на спинку дивана. — Сидеть. Молчать. Не шевелиться. — Умница, — кивнула Шарлотта и снова принялась за свою тряпку с видом полного удовлетворения. — Вот видишь, какой ты способный, когда захочешь. Теперь полежи, помри ненадолго. Я тут ещё полки протру, а потом, может быть, пожалею тебя настолько, что налью тебе вискаря. Если, конечно, твои лекарства с ним не конфликтуют и ты не взорвёшься нахуй прямо на диване. А то его потом ещё в химчистку сдавать. Стэн насупился. Мир не просто стал другим. Он стал тесным, душным и абсолютно безнадёжным. И самое ужасное во всём этом, что единственный человек, который мог бы его из этого мира вытащить, сейчас наверняка бы с удовольствием прикурил от его горящего трупа. А его лучшая подруга лишь деловито спросила бы, не капнул ли он при этом на паркет. — Всё-таки ты не права, — хмыкнул он, скрестив руки. — Завтра же я приду в клуб. Надо ведь хотя бы просто попытаться… Надо проявить настойчивость! Я знаю, что он это ценит! Я просто подойду к нему, — Стэн предпринял попытку резко подняться с дивана, чтобы подкрепить свои слова действием, но забыл о ране на плече. Острая, рвущая боль пронзила его с такой силой, что он ахнул и тут же рухнул обратно на подушки, сжавшись и закусив губу, чтобы не застонать. В глазах потемнело, по телу пробежала противная, холодная испарина… — Ага, конечно, — фыркнула Шарлотта, глядя на его бледное, искажённое лицо с выражением маньяка-потрошителя. — В таком виде тебя туда пустят разве что на экскурсию для начинающих мазохистов, чтобы продемонстрировать, к чему приводит непрофессионализм. Ты с места сдвинуться не можешь, Снайдер. А, поверь, с кем-с кем, а с Доком на чувстве жалости не вывезти. Он лежал, тяжело дыша, и с ненавистью пялился на свою бесполезную, ноющую руку. Всплеск энергии от принятого решения сменился горьким осознанием собственной немощности. — Ну ладно, — сдался он, выдыхая. — Может, тогда послезавтра… Чарли покачала головой. — Повторюсь, но апельсины я тебе носить не буду, и уж тем более, если тебя в итоге упекут не в дурку, а в тюрягу… ••• Тишина в квартире была настолько звенящей и абсолютной, что казалась не просто отсутствием звука, а какой-то густой и вязкой давящей субстанцией, словно вата, в которую вдруг погрузили всё сущее. Ксено скинул, наконец, свои давящие туфли и бесшумно прошёл в гостиную по холодному паркету в одних носках, ощущая эту тишину почти физически — она обволакивала его, словно подчёркивая зудящий гул собственного всепоглощающего одиночества. Он крался по дому, как по минному полю, всем существом ожидая подвоха. Наверняка этот мелкий гадёныш что-то ему устроил. Этого, конечно, необходимо было избежать любой ценой, вот только… почему так тревожно тихо? За прошедшие недели их с Сэнку странное сосуществование обросло своеобразными ритуалами: совместные просмотры научно-фантастических фильмов, которые Ксено неизменно высмеивал и разбирал на атомы, а Сэнку хихикал, поддакивал и даже выдвигал собственные теории, забавные споры за завтраком, просто ощущение молчаливого присутствия друг друга в разных углах гостиной, где каждый был занят своим делом и не мешал другому… За это время Ксено, к своему глубочайшему изумлению, обнаружил, что это новое хаотичное и шумное бытие, что ворвалось в его стерильное пространство, его практически не раздражает. Совместная жизнь с другим человеческим существом, к которой он был уверен, что попросту не способен, незаметно стала… просто фоном. Чем-то привычным. Почти желанным. Именно поэтому нынешняя неестественная тишина резанула по нервам острее любого звука. Он нахмурился. Признаков Сэнку дома не наблюдалось. Было уже поздно, скоро полночь… Неужели ещё с курсов не вернулся? «Наверное, подружился с кем-то и пошёл гулять», — попытался убедить он сам себя, снимая пиджак и тут же вешая его на специальную подставку. «Ну и ладно, его жизнь, пусть гуляет». Это, конечно, немного бесило, но кто такой Ксено, чтобы воспитывать чужих гадёнышей, верно? Но с другой стороны, мог бы и предупредить! Хотя бы смску кинуть! Где этот змеёныш, чёрт возьми? Ксено с раздражением отметил всё нарастающее под грудиной беспокойство. Чтобы заглушить эту назойливую тревогу, он направился на кухню. Надо бы выпить чего-нибудь. Праздник ведь, в конце концов. День рождения. Повод открыть последнюю бутылочку «Пти Верде», что пылилась в его баре, прибережённая для… он сам не знал, для чего. Для особого случая. Для того, чтобы разделить её с кем-то. Для момента, который, судя по всему, так и не наступит никогда, так почему бы не сейчас? Но только он потянулся к бару и обхватил прохладное стекло, как из глубины квартиры, из-за закрытой двери гостевой комнаты, донёсся приглушённый, сдавленный звук. Не шорох, не скрип… А, кажется, короткий, обрывающийся всхлип, который явно тут же подавили, будто кто-то очень конкретный вжался лицом в подушку, чтобы себя не выдать. Ксено вздрогнул так, что выронил едва поднятую бутылку, и та с лёгким звоном стукнулась о полку. Все его чувства, до этого момента притуплённые усталостью и самосожалением, мгновенно натянулись, словно струны. Мысли лихорадочно заметались. Что происходит? Что-то случилось?.. Дверь в гостевую комнату, которую Сэнку всегда оставлял приоткрытой, словно обозначая своё временное, пусть правое присутствие, была сейчас плотно закрыта. Из-за неё доносились едва слышные, тихие-тихие сдавленные рыдания. Ксено замер на секунду, прислушиваясь, его сердце от волнения колотилось где-то в горле, и он, резко выдохнув и тряхнув головой для надёжности, нажал на ручку и распахнул дверь. Луна пробивалась сквозь щели в шторах, выхватывая из мрака воистину душераздирающую картину. На полу, в полосе холодного света, свернувшись в тугой, трясущийся комок, лежал маленький хрупкий подросток. Его лицо было скрыто в коленях, а плечи судорожно вздрагивали в такт беззвучным, но оттого ещё более пронзительным рыданиям. Он выглядел не просто расстроенным — уничтоженным. Тревожность вмиг возросла в разы, и Ксено с трудом перевёл дыхание, пытаясь успокоиться. — Сэнку? — чёрт, голос позорно дрожал, но была надежда, что мелочь этого сейчас попросту не распознает. — Что случилось? Парнишка дёрнулся всем телом, как от удара током, и резко уселся, заозиравшись по сторонам, по-детски вытирая заплаканное лицо уже мокрым рукавом своего худи. Его глаза, огромные, красные, полные слёз, болезненно блестели в полумраке. И только тогда Ксено заметил торчащие из его спутанных смешных волос наушники, из которых доносился едва слышный шипящий шум — видимо, в классической подростковой попытке создать звуковой барьер между собой и злым несправедливым миром. — Ты чего тут рыдаешь? — спросил Ксено, с трудом опускаясь перед ним на корточки. Колени затрещали, протестуя, но он проигнорировал боль, сосредоточившись на этом маленьком, сжавшемся от горя существе. — Ничего! Отвали! — огрызнулся Сэнку, но его голос хрипел и срывался на высокой истеричной ноте, выдавая всю глубину отчаяния. Он был похож на раненого зверька, который пытался шипеть на подошедшего человека. — Эй, — Ксено попытался вложить в свой тон всю твёрдость, но получилась лишь усталая настойчивость. — Ты, вообще-то, рыдаешь на полу моей квартиры. Я, как минимум, имею право знать, стоит ли ехать закапывать чей-то труп. — Я сказал, отвали! — Сэнку крикнул уже практически в полный голос, и по раскрасневшимся щекам с новой силой покатились слёзы. — Просто оставь меня в покое! — Ты чё, блин, мелочь пузатая? — не выдержал Ксено, захлёбываясь вспыхнувшим под кожей и рождённым от беспомощности раздражением. — С батей своим будешь так разговаривать! Давай, выкладывай. Кто обидел? Однокурсник умнее тебя оказался? Очередной преподаватель-садист? Или, не дай святая сингулярность, девчонка какая? Сэнку, очевидно, понимая, что добровольно от него не отстанут, с яростной силой швырнул в него свой телефон. Гаджет, пролетев по дуге, ударился о край кровати и упал на ковёр экраном вверх, освещая слабым свечением заплаканное лицо. — Мне пришёл отказ! — выдохнул он с таким видом, будто зачитывал свой собственный смертный приговор, не меньше. — Из Токийского университета! — из Сэнку снова вырвалось рыдание, и он остервенело шмыгнул носом, явно пытаясь успокоиться — но столь же явно совершенно безрезультатно. — Официальное письмо! Говорят, «слишком юный возраст соискателя», «рекомендуем завершить программу среднего образования в полном объёме»… — он передразнил безличный канцелярский слог, и его голос снова задрожал. — Но это несправедливо! Я же сдал тестирование на девяносто семь баллов из ста! Девяносто семь, блядь! Они вообще понимают, что это значит?! Да у тех, кого зачислили, и то меньше! Они видели мои работы по квантовой механике? Я им даже свою модель по дополнению Стандартной модели отправлял! Они вообще читали что-нибудь, эти старые пердуны?! — новый поток всхлипов посыпался на Ксено взрывной волной, и он тяжело вздохнул. Ой-ой. На фоне этого искреннего, первородного отчаяния все его собственные боли, все его взрослые, сложные страдания вдруг показались такими мелкими, вымученными и нелепыми. Тут у человека жизнь разрушилась, а он… Да уж, Хьюстон. Перед тобой прямо сейчас не нахальный и слишком умный для своего возраста гадёныш, а просто обычный человеческий ребёнок. Ребёнок, жестоко ударенный в самое сердце, в самое ядро своей личности — в свой интеллект и свои амбиции. Губы Сэнку предательски тряслись, нос был красным, распух и блестел от слёз и соплей, а в его огромных, полных отчаяния глазах плескалась такая неподдельная боль крушения надежд, что даже у Ксено в груди что-то остро сжалось. — Ну, малыш… — почти беззвучно прошептал он, поморщившись от этого внезапного словечка, которое слетело с губ само собой, помимо его воли. Ксено чувствовал растерянность. Ну, потому что, что он мог сказать? Что мир несправедлив? Это Сэнку и так знал. Что всё наладится? Это могло быть ложью… — Зачем тебе в вуз так рано? — он попробовал найти хоть какую-то логичную, рациональную нить, которая могла бы успокоить, но… судя по тому, как Сэнку вздрогнул, получилось откровенно плохо. — У тебя ж вся жизнь впереди. Успеешь ещё навоеваться с академическими дураками… — Но ты вообще в двенадцать поступил! — взвыл Сэнку, тыча в него дрожащим пальцем. Ксено заметил, что пацана буквально трясло. — А чем я хуже?! А? Чем я хуже тебя, самодовольный ты старикашка?! — и его снова прорвало на тяжёлые, надрывные, исступлённые рыдания, от которых сотрясалось всё его худенькое, напряжённое тело. Он был явно не в себе, на грани полной истерики, накопленной усталости, стресса и сокрушительного разочарования в себе и в самой концепции бытия. Ксено вздохнул, глубоко, тяжело, смиряясь с неизбежностью происходящего. В таком состоянии ни логика, ни циничный юмор не работали. Нужно было действие. Простое, человеческое физическое воздействие, которое облегчит напряжение в теле и подтянет за собой истерзанный разум. Он встал, огляделся, заметил аккуратно сложенный на кресле мягкий плед — и, схватив его, вернулся к Сэнку. С ужасающей всю его суть неловкостью, которую он очень тщательно скрывал, Ксено укутал пацана с головой, создавая тёплый защитный кокон. Потом, собрав свою волю в кулак, он подхватил этот свёрток на руки — тот был на удивление лёгким и хрупким — и пристроился с ним на кровати, прижимая к себе. Движения были отработанными, фактически — профессиональными, ровно такими, какими он успокаивал клиентов, переживших катарсис на сессии, — но Ксено яростно гнал от себя эти ассоциации. Это было нечто совсем иное. Это была попытка дать израненному одинокому существу хоть какое-то утешение — через прикосновение, через тепло, через само присутствие другого живого рядом. Сэнку, конечно, сначала весь чудовищно напрягся, его спина стала твёрдой, словно доска, но затем, ощутив непривычное, но прочное тепло и ритмичное движение — Ксено начал медленно покачиваться, как бы баюкая его в своих объятиях, — он постепенно обмяк. Его рыдания стали тише, превратились в прерывистые всхлипы, а потом и вовсе в тихие, жалобные шмыганья носом. Ксено молча сидел и качал его, как младенца, отстранённо глядя в потолок, ощущая, как острое лезвие его собственного горя чуть притупилось, уступив место странному, щемящему и глубоко человеческому чувству ответственности за этого колючего рыдающего вундеркинда. Когда дыхание Сэнку наконец выровнялось и стало глубоким, хоть и всё ещё неровным, Ксено бережно, чтобы не растревожить, высвободился из-под его отяжелевшей головы и принёс из кухни стакан прохладной воды. — Пей, — мягко скомандовал он, поднося стакан к его губам. — Маленькими глотками. Медленно, — Сэнку ещё раз шмыгнул носом и послушно, с прикрытыми глазами, начал делать крошечные глотки. Наверное, нужно было что-то ему сказать? Ксено не был уверен — что. Он никогда не был хорош в утешениях… И потому он решил сказать правду. — Ты знаешь… — начал он, ощущая, как слова физически даются ему с трудом, будто он вытаскивал их из самых потаённых и давно заброшенных чертогов разума. — Я так рано свалил из школы совсем не от лучшей жизни. Не потому, что был таким уж гением, который страшно рвался к знаниям, нет… Мне просто некуда было деваться. Я мечтал уехать в другой город, совсем один и с рюкзаком наперевес, потому что оставаться в родном доме… — он замолчал, подбирая слова, — …было просто невыносимо. Да, мне было всего двенадцать, и я сдал экзамены экстерном, но был ли я готов ко взрослой жизни? Не уверен. Моё первое студенчество… — Ксено горько усмехнулся, — …было ужасным. Я был слишком мал для всего этого. Слишком странен. Слишком одинок… Я не умел общаться даже со сверстниками, а что говорить про ребят намного старше меня? Они казались мне каким-то инопланетянами. А они в ответ считали меня чудовищем. Знаешь, шутили шутки, про то, что я якобы кукла, в которую вселился злой дух… Но выбора у меня не было. В любом случае это было куда лучше, чем деревенская школа, но это всё ещё был побег. И это было тяжело, Сэнку. Очень. Порой невыносимо тяжело… — он с каким-то непривычным и чуждым теплом посмотрел на подростка, который слушал его внимательно и с широко раскрытыми глазами, притихший и опухший — но почти спокойный. Ксено послал ему крохотную улыбку. — Но ты… Тебе не нужно никуда бежать, Сэнку. У тебя есть чудесная, хоть и абсолютно дурацкая, на мой взгляд, семья. Друзья, я надеюсь, из плоти и крови, раз уж ты регулярно смотришь с ними кино… Свой собственный, живой и настоящий мир, полный не только формул и уравнений, но и глупых шуток, и дурацких фильмов, и первой влюблённости, наверное. Зачем тебе сбегать? Знаешь, Сэнку, я… — он запнулся, но всё-таки заставил себя продолжить, признаваясь в чём-то для себя самого ужасно уязвимом, потому что уже выбрал был честным. — …я почти завидую тебе. Ты себе даже не представляешь, как я… как я завидую тому, что у тебя есть возможность жить вот так — спокойно, постепенно взрослеть, смотреть кино с приятелями, ссориться и мириться, слышать слова поддержки и шутки отца… У тебя есть время. А его, поверь, нельзя променять ни на какие академические лавры-… — Да ему на меня пофиг, — буркнул Сэнку, отводя взгляд и снова шмыгая носом, но уже без прежней горечи, скорее по привычке. Ксено сначала не понял, про что он, но потом… — Он с этими своими… дурами возится. Работа, девчонки, работа, девчонки, Рури то, Рури это, а я — только помоги Кохаку с домашкой да не дерись… Так что на меня он хрен забил. — Кто? Бьякуя? — Ксено не сдержался и фыркнул. — Забил на тебя? Да не смеши мои носки, парень. Он кроме тебя и своей психоделической философии вообще ни о чём разговаривать не способен. Ты — его главный и неповторимый проект. Его личная головная боль и причина седых волос. Он тебя очень любит. — Да ну? — Да отвечаю! Он любит тебя до омерзения, — Ксено поморщился наигранной брезгливостью. — И, полагаю, он так ведёт себя, потому что устаёт и… ну, рассчитывает на твою поддержку, что ли? Вы же с ним семья намного дольше. Всю твою жизнь почти, пацан. А прикинь, каково этим твоим обезьянкам? Они ведь, насколько я знаю, жили в настоящей дыре, без еды, без воды, без будущего, пока твой батя их не нашёл и не притащил в свою дурную сумасшедшую жизнь. Я не одобряю ни одно из его жизненных решений, но… не могу их не уважать. И как он мог забить на тебя болт, если чуть ли не каждый день звонит мне и спрашивает, как там его сыночка-корзиночка? Сэнку тихо усмехнулся и шмыгнул носом. — Ну это он всегда такой тревожный… — О тех, кого не любят, не тревожатся, гадёныш. Так что… Просто поверь, ты — счастливчик, мелкий. Самый настоящий. А универ… — Ксено положил руку на его взъерошенную макушку, — …поверь старому, уставшему зануде, ты ещё всё успеешь. Весь этот мир, все эти ваши институты и открытия — они никуда от тебя не денутся. Они подождут. А ты пока наслаждайся жизнью и накапливай знания, чтобы потом явиться в академическую среду во всеоружии. Договорились? — Ага, — Сэнку шмыгнул носом уже в последний раз, окончательно и громко, и посмотрел на Ксено. Его глаза, совсем детские теперь, беззащитные и уставшие, начали совсем уже слипаться. Это было странно трогательно. Какая мерзость, Хьюстон, что у тебя в башке? Сэнку моргнул пару раз, словно пытаясь что-то вспомнить, и нахмурился. — Блин… — прошептал он, с трудом разлепляя веки. — А у тебя ж день рождения сегодня… Ксено глянул на часы. — Уже двадцать семь минут как нет. — Всё равно, — Сэнку упрямо поддул губы. — С днём рождения. С тебя тортик, дедуля. Со свечками! Поздравлять буду. — Хочешь поздравлять, сам и суетись. — Ты бисквит мне жмотишь, или что? — уже практически сквозь сон проворчал этот мелкий росток Ишигами и окончательно засопел. Ксено устало фыркнул. Какое странное окончание странного длинного дня, который начался с тоски, диссоциации и ощущения полного краха, а закончился вот так — на полу в обнимку с плачущим вундеркиндом и с разговорами об отцовской любви. Дожили. Докатились… Это было абсурдно, неудобно, абсолютно не в его стиле и пахло детскими соплями — но почему-то впервые за этот бесконечно долгий, мучительный день он почувствовал не леденящую пустоту и боль, а… что-то другое. Тёплое и спокойное. И, как ни странно, в данный конкретный миг, в самом начале его первого дня в новом году жизни, этого оказывалось достаточно, чтобы чувствовать себя хоть чуточку получше. ••• Послезавтра у Стэнли тоже не получилось — внезапно поднялась температура. И после-после-завтра — тоже. Однако сдаваться он не собирался. Спустя пару дней, когда самая острая, самая животная боль в плече сменилась чем-то тупым и ноющим, а в башке наконец прояснилось настолько, чтобы можно было строить хоть и дебильные, но всё-таки планы, Стэнли Снайдер выкурил торжественную сигарету и объявил о начале своей операции под кодовым именем «Мольбы о Прощении», или, как он мысленно её называл, «Последний Шанс Остаться Человеком, А Не Куском Собачьего Дерьма На Асфальте». Тело всё ещё болело, Стэна всё ещё немножечко шатало, но это была не беда. Главное — цель. Он видел цель и не видел препятствий, он крался по вечерним улицам ЭлЭй, что вели к ебучему секс-подземелью, с таким видом, будто, блядь, закладывал взрывчатку, а не торопился на потенциально самое важное свидание в своей жизни. Свиданием это, конечно, можно было назвать лишь только с большой натяжкой, но Стэн решил быть оптимистом. Ну, или он окончательно ёбнулся, так сразу и не понять. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом собственного безумия. В голове бушевала настоящая гражданская война, где на поле боя сошлись его личные призраки, обломки самоуважения и попытки быть хорошим человеком. Одна его часть, та, что была выдрессирована уставом, кодексом чести и простыми солдатскими понятиями, буквально вопила: «Снайдер, ты куда прёшь, долбоёб? Человек же тебя послал! Чётко, ясно, и без вариантов. Это сейчас не подвиг, это — идиотизм чистой воды! Оставь его, блядь, в покое!» И, ну, в его оправдание: Стэнли действительно было мучительно стыдно. И за эту подленькую крадущуюся походку, и за то, что он был вынужден выслеживать того, кого любит, словно какой-то преступник… Он чувствовал себя грязным, липким, недостойным — но ничего не мог с собой поделать. Потому что другая часть, та, что была изранена, одинока и за эти три дня вынужденного безделья успела перебрать все возможные и невозможные сценарии апокалипсиса, настаивала с истеричным упрямством уже на другом: «А КАК ИНАЧЕ С НИМ ПОГОВОРИТЬ, А? Позвонить? Так он трубку не возьмёт, Стэн уже проверял, блядь, двадцать пять раз, он его закинул в чёрный спискок! Написать? Отправит в спам, даже читать не станет! И что ему теперь, обосраться? Да пошло оно всё нахуй! Он хотя бы попытается!» В общем, Стэнли снова пёр, как танк. Он примерно знал, когда у Ксено заканчивается последняя запись клиента, и планировал выжидать. И нет, Шарлотта не сливала ему эту информацию в надежде, что хоть кто-то из этих двоих идиотов наконец-то перестанет страдать и саморазрушаться, вы ничего не докажете, Стэн будет всё отрицать. Он, вообще-то, вычислил это сам, по своим собственным воспоминаниям о записи на сессии и той железной логике, которую Ксено применял ко всему на свете, включая своё расписание. «Он точно пошлёт меня на хуй», — с мрачным мазохистическим удовлетворением констатировал Стэн про себя, пристраиваясь в тени глухой стены напротив выхода из клуба. Стена была холодной и влажной, и он прислонился к кирпичам спиной, ощущая, как леденящий холод медленно просачивается сквозь кожаную куртку прямо в кости. Ну, или это его температура не прошла окончательно, и Стэнли тупо морозило… Мир никогда не узнает правды. Главное, что Ксено его пошлёт. Но с другой стороны — ну и пусть! Пусть шлёт, пусть орёт, пусть плюётся, пусть даже бьёт — Стэн всё готов был стерпеть. Лишь бы закончилось это дурацкое радиомолчание, лишь бы эта бестолковая и никому не нужная разлука хотя бы на минутку подошла к концу… Он почти не спал с тех пор, как вернулся домой. Не то чтобы он как-то много высыпался в Камеруне, но в госпитале его пичкали такими мощными препаратами, что даже у его почти отлетевшей кукухи практически не было выбора. А тут же… Ничего не помогало. Стэн не спал — и, что удивительнее всего, практически не боялся. Вернее, он боялся только одного — никогда больше его не увидеть. Не услышать его бархатистого, пусть и немного холодного голоса, не уловить тот тонкий аромат дорогого вина и озонованной стали, что всегда витал вокруг Ксено, не увидеть, как тонкие губы складываются такую редкую, но такую, блин, драгоценную улыбку, которая стоила куда больше, чем все медали на его груди… По сравнению с этим страхом всё остальное — стыд, унижение, возможный отпор, даже физическая боль — казалось сущими, ничтожными пустяками, пылью под ногами и тленным зловонным смрадом. Главное — его увидеть, а дальше уж как пойдёт. Он репетировал свою речь, перебирая в башке слова, словно патроны перед боем, отбрасывая одни и оставляя другие. «Ксено, я…» — нет, он ведь просил не называть его по имени, и Стэн не то что потерял — он никогда не получал на это право. «Доктор Икс, я пришёл…» — звучало как-то уж слишком официозно и подобострастно, будто он ему какой-то рядовой клиент, а не… а не кто? А кто он ему теперь? Никто. Но и рядовым клиентом Стэн считать себя отказывался. «Послушай, я был кретином, я понимаю, но…» — слишком слабо, слишком избито, Ксено даже конец предложения не дослушает. «Я не могу без тебя, я просто сойду с ума, я уже схожу…» — мда, а это уже было слишко отчаянно, слишко правдиво… Тьфу ты, как же тошно. Как ты докатился до жизни такой, а, Снайдер? Стэн тяжело вздохнул, ещё сильнее прислонившись к стене под тяжестью бренного бытия, и принялся ещё лихорадочнее перебирать слова, которые рассыпались в его мыслях в прах, едва он представлял себе то ледяное, отстранённое, прекрасное лицо Ксено, каким оно должно было быть сейчас — безразличным, закрытым, жестоким… Спустя пару минут большая тяжёлая дверь «Прикосновения Ангела», наконец, отворилась — и из неё вышел он. И в тот же момент хрупкий, шаткий мир Стэнли, что и без того балансировал едва ли не на лезвии ножа, обрушился окончательно. Ксено появился не один. Ну, точней, один, но очевидно в сопровождении. Иначе Стэн не мог это назвать. В его тонких, изящных пальцах, обтянутых лаковой кожей перчаток, существовал букет. Не огромный и пафосный, а довольно изящный, утончённый, но весомый, составленный со вкусом, которого сам Стэнли был начисто лишён: тёмно-бордовые, почти что чёрные розы, бархатные лепестки которых, казалось, буквально впитывали свет, не отражая ничего, кроме холодной безупречности… Но дело было даже не в букете. Дело было в нём самом. В Ксено. Он не выглядел измученным, страдающим, измождённым… На его бледных щеках играл лёгкий румянец, возможно, от усталости, а может, от чего-то иного, вся его фигура источала умиротворённую элегантность… И от этого зрелища у Стэнли заныло сердце. Он выглядел… довольным. Расслабленным. Живым. Таким живым, каким Стэнли не доводилось видеть его никогда. Но чёрт возьми, эти цветы… Он несёт их кому-то? Неужели идёт на свидание? Или, нет, ему их подарил кто-то другой — кто-то, кто догадался, что так можно, кто оказался внимательнее и лучше? Стэн, всё так же вжимаясь в шершавую стену, с отстранённой горечью подумал, что его собственными дарами были лишь щедрые чаевые и тонна нарытой конфиденциальной информации, которые, как он теперь отчётливо понимал, вряд ли считались в концепции мира Ксено особо романтическими жестами… Он даже кофе ему в той кофейне не купил! Ну не дебил, а? Осознавать это было невыносимо — что этот мужчина мог быть счастливым и без него. Что о нём мог заботиться кто-то другой. Что чьи-то жесты внимания могли быть для него более желанными, более предпочтительными… Но Стэнли всё ещё сдаваться не собирался. Словно загипнотизированный, он медленно шёл за Ксено, лавируя между прохожими по тротуару и ощущая себя полным идиотом. Ксено шагал уверенно, быстро, явно не просто прогуливался вдоль авеню, а с какой-то целью — возможно, он и правда спешил на свидание, но Стэн отказывался об этом думать, — и тут у него зазвонил телефон. Ксено мельком взглянул на экран, ответил, сказал пару фраз и… улыбнулся. Легко, почти непринуждённо. По-настоящему. От этой улыбки у Стэнли внутри всё разом похолодело и оборвалось. «Всё, — подумал он. — У него явно есть кто-то, кто не доводит его до белого каления…» Он снова что-то сказал в трубку, мягко фыркнул, положил телефон в карман и, поправив букет в руках, уверенной, лёгкой походкой двинулся дальше по тротуару, растворяясь в вечерней толпе, словно призрак, забирая с собой всё лучшее, что было у Стэнли в жизни… Так, стоп. Так дело не пойдёт. Ему нужны не голословные фантазии, а подтверждённые прямым разговором факты. Повинуясь чистому инстинкту «не отпускать», Стэнли рванул вперёд. Он не думал, не планировал, не взвешивал — просто бежал, его сердце колотилось в такт тяжёлым, спотыкающимся шагам, отдаваясь болью в незаживших рёбрах, но он видел впереди изящный ускользающий силуэт — и всё остальное уже не имело значения. Переводя дыхание, Стэнли наскрёб в себе остатки смелости и, расталкивая прохожих, схватил его за локоть. — Ксено… — хрипло выдохнул он. Тот дёрнулся, как от ожога, и обернулся. В его глазах за жалкое мгновение пронеслась целая буря эмоций: сначала очевидный гнев, потом однозначное узнавание, и — о чудо! — на долю секунды промелькнула искорка радости. Но её тут же затмили холодный страх и жгучая ярость. — Ты? — его голос прозвучал так резко, что Стэну захотелось отшатнуться. — Какого чёрта? Я же сказал тебе не приближаться! — Я просто хотел поговорить… — выдавил он, в целом, понимая, насколько чертовски жалко это звучит. — Поговорить? — Ксено фыркнул, и это был самый презрительный звук, который Стэнли когда-либо слышал. — Нам не о чем говорить! — рванул он, резко дёрнув руку, и зашагал прочь, ускоряя шаг, ловко лавируя между прохожими и буквально растворяясь в них. Стэн поспешил за ним. — Подожди! — на каждое движение его собственное тело отзывалось пронзительной болью в плече, но он уже почти не чувствовал её, гонимый вперёд влюблённостью и отчаянием. — Я не шучу, Стэнли, я сейчас буду кричать, — бросил Ксено через плечо, не оборачиваясь. — Отвали от меня. — Кричи! — взревел в ответ Стэн, шатко уворачиваясь от подростков на скейтбордах и от дамочки с пятью собаками одновременно. — Бей, кричи, что угодно со мной делай, просто дай мне всё сказать! Хотя бы один раз! — Ты что, совсем не в адеквате? Я сказал — отвали! — и Ксено, резко свернув налево, рванул к пешеходному переходу, который очень некстати загорелся зелёным. Стэн дёрнулся следом, ослеплённый паникой, но в тот же миг в него с размаху врезалась какая-то тщедушная старушка, он отшатнулся, запнулся о её тележку, грубо выругался, теряя драгоценные секунды, и, не замечая вокруг ничего, кроме удалявшейся узкой спины, махнул через дорогу, уже на предательски-мигающий зелёный. — Умоляю! — кричал он, но его голос потонул в рёве начинающих движение машин. — Давай обсудим всё, что случилось! Я всё объясню! Ксено, уже добравшийся до следующего тротуара, наконец, обернулся. Его лицо исказилось гримасой невероятного, бьющего через край раздражения. — А на фоне всего, что случилось, тебя не смущает тот факт, что ты меня сейчас буквально, блядь, преследуешь?! Отвали от меня! Съебись на хуй, пожалуйста! — Да постой же! — прохожие начали оборачиваться и явно следить за развернувшимся спектаклем, но его это не смущало. — Помогите! — внезапно крикнул Ксено, озираясь по сторонам. — Тут псих! Позовите полицию! — он почти побежал по улице… …И Стэнли, окончательно потеряв голову, совершил роковую ошибку — он попытался схватить его снова. Он потянулся к хрупкому обтянутому плащом плечу, жаждая хоть какого-то контакта, хоть какого-то подтверждения, что всё это не сон, но Ксено, ощутив прикосновение, резко, с неожиданной для его изящной фигуры силой, обернулся и толкнул его прямо в грудь. Удар с ироничной точностью пришёлся в ещё не зажившую рану у Стэнли на плече. Мир взорвался ослепительной, алой вспышкой невыносимой боли, которая перерезала все нервные окончания, отключила мозг и волю, заставив его тело инстинктивно согнуться пополам, будто от удара самурайским мечом. Он ахнул, захлебнувшись собственным дыханием, сделал неуклюжий, заплетающийся шаг назад, пытаясь удержать равновесие, но его нога, подкошенная мучением, наткнулась на пустоту вместо твёрдого бетонного бордюра. Стэн почувствовал, как пустота проваливается под ним, услышал визг тормозов — слишком близкий, слишком пронзительный, разрывающий барабанные перепонки, — и мир опрокинулся. Всё замедлилось, превратилось в калейдоскоп мелькающих фар, искажённых испугом лиц и оглушительного, всёнарастающего рёва двигателя, который заполнил собой всё сущее. Последнее, что Стэнли успел осознать, прежде чем что-то тяжёлое, тёмное и неумолимое с сокрушительной силой обрушилось на него, выбивая из лёгких последний глоток воздуха и погружая сознание во мгновенную, беспросветную тьму, — это громкий и чистый раздирающий душу звук, прорвавшийся сквозь оглушительный грохот и визг металла… Это был голос Ксено. Кажется, он кричал.