Tight Tension

— Ты? — собственный голос казался чужим, слишком высоким и слишком пронзительным, каким-то мальчишеским, почти позорным для человека его статуса, но Ксено ничего не мог с собой поделать. — Какого чёрта?! Я же сказал тебе не приближаться! Какого хрена, какого хрена, какого хрена?! Стэнли был тут, прямо тут, протяни руку — и прикоснись, и он коснулся его, он схватил его за локоть и глядел прямо Ксено в глаза побитым щенком, какого ж ёбаного хуя- Паника захлёстывала сознание вперемешку с горечью, тоской и — что самое ужасное — странной ненужной радостью, которая одним своим наличием в его сознании вызывала хтонический ужас, усугубляя панику и швыряя сознание в хаос, и Ксено хотел бы ничего не чувствовать, ничего не испытывать, но, увы, он всё ещё был человеком, как бы гадёныш не сравнивал его со всякими там инопланетными формами жизни с кислотной кровью… А ведь вечер обещал быть на удивление спокойным! Вернуться в «Прикосновение Ангела» после вынужденного перерыва в связи с днём рождения и небольшим вытекающим из него эмоциональным кризисом оказалось куда проще, чем он ожидал. Стерильная и контролируемая атмосфера клуба, привычный ритуал сессий, благодарный, не задающий лишних вопросов клиент — всё это действовало на Ксено умиротворяюще, почти как сеанс глубокой медитации, даже лучше. Майя, к счастью, тоже перестала строить из себя обеспокоенную наседку и глядеть на него с выражением глубокой озабоченности, и сегодня ограничилась лишь тем, что вручила изящный букет тёмно-бордовых роз — «С прошедшим, Док, без пафоса, но от всего сердца» — и выписала чек на солидную премию. Окей, такие формы непрошенной опеки Ксено одобрить мог. Пусть это будет считаться его личным сортом моральной компенсации за то, что его не пускали работать. Он кивнул, сухо поблагодарил её и, наконец-то, вышел на улицу, ощущая лёгкую приятную усталость. Октябрьский воздух был свеж и прохладен, и Ксено, поправив портфель в одной руке и нелепо-приятный букет — в другой, поспешил в сторону дома быстрым целенаправленным шагом. В голове крутился список дел: проверить выпускное задание Сэнку для курсов в калтехе, зайти в магазин за попкорном, выбрать какой-нибудь новый фильм, который не вызовет у него очередной болезненный приступ интеллектуальной аллергии… Удивительно, но к текущему моменту бытия мысль о предстоящем киновечере странным образом не раздражала, а вызывала смутное, тёплое чувство привычности. Это стало своеобразным ритуалом. Частью новой реальности. Да, в этой новой реальности он всё ещё чувствовал себя скорее функционирующим, нежели живущим, и большую часть дня ощущал глухую звенящую пустоту где-то там, под рёбрами, но он не был несчастным, по крайней мере, не настолько, чтобы говорить об этом вслух. Он просто бодрым шагом спешил вперёд, к дому, к уютному дивану и чужому ребёнку, который вызывал слишком нежные чувства, чтобы Ксено не задумывался каждый вечер провериться на ряд неврологических заболеваний. В общем, у него был план на вечер, и он его старательно придерживался. Внезапно в кармане зазвонил телефон, и Ксено обнаружил на экране имя Ишигами-старшего. Он хотел было возмутиться, мол, зачастил что-то со звонками этот слишком уж философски-сентиментальный японец, но быстро вспомнил, что он сам звонил ему днём — по поводу неясного и скользкого момента в анализах данных от JAXA, но Бьякуя не взял трубку. Видимо, вот, теперь он ему перезванивал. — Бьякуя, — хмыкнул Ксено, продолжая шагать по проспекту, — неужели. Я уж было думал, что ты помер. На том конце провода послышался мягкий смех. — Ну, знаешь, когда я увидел пропущенный от тебя, то тоже решил, что ты при смерти и срочно нуждаешься в завещании. Всё в порядке? — Ну, пока дышу и не собираюсь прекращать, несмотря на все старания Вселенной, — почему-то развеселился Ксено. — Не переживай, катастрофический барометр сегодня в состоянии покоя. — Рад это слышать. Так в чём был вопрос? — Вопрос? — он на секунду призадумался, перебирая в памяти последние часы. Что ж там было… — А, вспомнил. Хотел уточнить кое-какие данные по тем вашим дурацким отчётам, ну, знаешь, очередной нюанс с калибровкой, но я уже всё прояснил. Бьякуя усмехнулся. — Вспомнил, что по данным JAXA лучше спрашивать у Сэнку? — Именно. Мне просто показалось, что там была калибровка едва ли не десятилетней давности, кстати, какого чёрта у вас там с оборудованием? Но да ладно, если коротко, то по привычке я решил наорать на тебя, но твой гадёныш защитил твою честь сполна. Можешь им гордиться. Он спорит со мной куда эффективней тебя. — Между прочим, Сэнку очень ценит ваши с ним дискуссии, — голос Ишигами снова засочился теплотой, и Ксено непроизвольно закатил глаза. Фу, какие телячьи нежности. Отвратительно. И этот мелкий засранец ещё смел что-то вякать про отцовскую якобы нелюбовь! — Говорит, что ты единственный из взрослых, кто не спорит с ним как с ребёнком, а приводит достойные контраргументы. И иногда даже признаёт его правоту! — Пусть это останется между нами, — вновь усмехнулся Ксено, — но иногда он действительно прав. Иногда. В меньшинстве. Но да ладно, не буду тебя задерживать. Бывай! Он положил трубку и поймал себя на том, что улыбается. Тьфу ты. Размяк ты, Хьюстон, совсем размяк! Все эти ваши человеческие чувства сделали тебя омерзительно-человечным! Вот так и теряются лучшие мира сего, вот так и растворяются в пустоте все высокие амбиции и высшие идеалы… Ведь что есть человек, как не несовершенная биологическая машина, чей потенциал извечно ограничивают эти дурацкие, ненужные, воистину примитивные эмоции? Страх, привязанность, потребность в одобрении… Они были браком в системе, фатальным багом, который мешал их застрявшему где-то на эволюционной лестнице виду подняться на следующую ступень. Какой могла бы быть цивилизация, если бы им удалось отсечь всю эту бестолковую лимбическую шелуху, оставив лишь чистый, воистину элегантный кристалл разума, коим и славились представители вида Homo sapiens? Однажды вот так и родится сверх-человек. Не тот ницшеанский дикарь, взывающий к воле и к власти, а именно сверх-человек — существо, чьё сознание будет свободно от бесконечных шумов страха и томления, способное видеть вселенскую картину целиком, без искажающих линз субъективных переживаний. О, Ксено мог представить себе это в буквально физической форме: холодный, безвоздушный ум, парящий в тишине своего собственного совершенства, где единственной музыкой была бы симфония бескрайнего чистого космоса и её математическая гармония, вибрация многомерных пространств, не обременённая ни- Именно в тот отстранённый от мира момент, когда все его охранные системы были максимально расслаблены, а мысли витали где-то между теорией струн и вкусом карамельного попкорна, чья-то тяжёлая рука крепкой хваткой легла ему на локоть, грубо вырывая из потока пешеходов и возвращая в реальность с усилием колодок тормозов на высокой скорости. Казалось, в тот миг вся кровь разом отхлынула прочь от его лица — и прилила обратно обжигающим румянцем. Ксено дёрнулся, как от удара током, обернулся — и замер, не веря своим глазам. Стэнли?.. Чёрт. Это и правда был он. Он стоял так близко, что Ксено мог детально разглядеть каждую его ресницу, каждую чёрточку выразительного лица, которую он всё прошедшее с последней встречи время и пытался — и боялся — забыть. Стэн казался бледным и каким-то осунувшимся, с лихорадочным румянцем на высоких скулах и огромными, ввалившимися глазами цвета жидкого золота, в которых бушевала, казалось, целая Вселенная отчаяния. В этой медово-огненной глубине он увидел всё: и вес мучительных недель их бескомпромиссной разлуки, и усталость, и сожаление, и немую предательскую надежду, которую Ксено сам же, своей слабостью и своими дурацкими чувствами когда-то там, в другой жизни, туда поселил… То, что в тот момент произошло внутри него, нельзя было назвать иначе, как взрывом. Хаотический, неконтролируемый выброс всего, что он так тщательно, так старательно и скрупулёзно прятал, хоронил у себя под рёбрами, закапывал под слоем из работы и показного безразличия — всё это вырвалось наружу в один оглушительный миг, заставив обомлеть, замереть оленем в свете фар и просто пялиться в эти бездонные глаза, словно какой-то загнанный в угол зверёк. Ксено не собирался этого признавать, но первой эмоцией, ослепительной и яростной, как удар молнии, в нём вспыхнула чёртова радость. Она взорвалась в груди тёплым вихрем, заставив бестолковое истерзанное сердце совершить восторженный кульбит: Стэн здесь. Прямо тут. Он пришёл. Это было нечто животное, рептильное, совершенно не поддающееся рациональным порывам чувство дурацкого счастья от одного лишь факта его существования, от его физического присутствия в шаге отсюда — но эта радость прожила едва ли долю секунды. Её тут же сменила ярость. И на самого этого нахального, неисправимого придурка, который нихрена не понимает и лезет, блядь, напролом, даже когда ему прямым текстом сказали проваливать к чёрту, и на радость, и на то, что тот думал так долго, но прежде всего — на самого себя. Как ты смеешь, Хьюстон? Как ты смеешь, блядь, ему радоваться? После всего, что он сделал? После того, как этот до тошноты подозрительный тип буквально вломился в твою жизнь, не спросив разрешения, проник в твои мысли, в твоё прошлое, в самые потаённые уголки твоей души — бесцеремонно потоптался в тебе и свалил, оставив после себя лишь руины и щемящую пустоту? Он ненавидел себя за эту мгновенную слабость, за это предательство собственных принципов, за эту дурацкую, унизительную эйфорию от одного только, сука, медового взгляда этого чёртова кукурузного ублюдка, которая грозила по щелчку пальцев смести к хуям все его сложные защитные механизмы. Он, блядь, не какой-то там сопливый философ типа, прости, Ньютон, Ишигами Бьякуи! Он — Ксено Хьюстон, беспристрастный, холодный, извечно-рациональный, так какого же чёрта ему не всё равно? Где-то там, в груди, сплетаясь с яростью и ненавистью к всему сущему (и к собственной слабости) в тугой, болезненный клубок, взвился ещё и страх. Странно, но он не боялся Стэнли — хотя, вероятно, стоило бы, учитывая обстоятельства, — однако впадал в ужас от осознания той власти, которую тот, как оказалось, над ним имел. Чёрт возьми, ну нельзя же так! Ведь если он сейчас дрогнет, если позволит хоть одной этой блядской эмоции отразиться на своём лице, то Стэн всё поймёт, и продолжит, конечно, пусть не давить — но быть, и все эти хлипкие стены, что Ксено так старательно возводил ценою бессонных ночей, в одночасье рухнут, и он снова окажется тем жалким, уязвимым, нуждающимся существом, каким ощущал себя месяц назад… Нет, нет, нет. Этого никак нельзя было допустить. Ксено это понимал, прекрасно, трезво и ясно осознавал — но ничего не мог с собой поделать. Он продолжал взрываться каждой, сука, клеточкой своего никчёмного человеческого существа, пока эта буря из чувств сметала всё на своём пути в его воспалённом разуме за те две секунды, что он, не отрываясь, пялился Стэнли в глаза. Казалось, его сознание было похоже на комок оголённых, искрящихся проводов, он состоял только из чувств, и это было-… — Ксено… — прохрипел Стэнли. …невыносимо. Звука его голоса было достаточно, чтобы проклятое оцепенение спало — и врубился, наконец, грёбаный инстинкт самосохранения. В Ксено будто щёлкнулся выключатель — и желание сбежать, спрятаться, вернуться в безопасную скорлупу своего добровольно выбранного одиночества вмиг перевесило всё. Нет, эмоции, увы, никуда не делись, но их очень эффективно задавило оголтелое и крайне примитивное «бей, блядь, или беги». — Ты? — собственный голос казался чужим, слишком высоким и слишком пронзительным, но долго позориться Ксено не собирался. — Какого чёрта? Я же сказал тебе не приближаться! Он рванул свою руку из хватки, ощущая, как пальцы Стэнли на мгновение сжались в отчаянной попытке удержать, не отпустить, — и резко развернулся, стремительно зашагал прочь, почти бегом, не замечая ничерта перед собой, кроме бетонной ленты петляющего тротуара. Кажется, его немного потряхивало. Или не немного. Он двигался скорей на автомате, вряд ли соображая, куда идёт, вряд ли вообще хоть что-то соображая, слыша лишь вой всех тревожных сирен, что врубились в его сознании и требовали бежать. За спиной раздавались тяжёлые, непривычно-неуклюжие, спотыкающиеся шаги. Кажется, сквозь вой сирен то и дело пробивался его голос, умоляющий, полный боли, но концентрироваться на нём ощущалось опасным для жизни, словно всёнарастающий гул снежной лавины, что вот-вот накроет его с головой, и Ксено- — Постой! Я просто хотел поговорить… — Поговорить? — о, нет, нет, нет, говорить было нельзя. Ксено ненавидел говорить. Он отрицал концепцию разговоров в режиме эвакуации! Пожалуйста, прекратите с ним разговаривать, по крайней мере, не когда на кону стояла целостность его и без того рассыпчатой кукухи! — Нам не о чем говорить! Он и впрямь уже почти бежал, лавируя меж слишком медлительных пешеходов, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, дышать было практически невозможно, мир расплывался по контуру, но Ксено видел впереди зелёный сигнал пешеходного перехода, мигающий предательским предупреждением, и понимал, что спасение впереди. Надо только успеть. Надо только шагнуть на ту сторону пропасти, и поток снесёт его от Стэна прочь, спрячет от безумных чувств и поможет- — Подожди! Блядь, да какого чёрта он такой быстрый?! Думай, Хьюстон, думай! Что делать? Вы на переполненной улице, вокруг толпа людей… В конце концов, пора было использовать возможности ландшафта! — Я не шучу, Стэнли, я сейчас буду кричать! — рявкнул он, оборачиваясь через плечо. — Отвали от меня! — Кричи! — но тот не унимался, полный отчаяния и боли, он настигал его, обгонял, оглушал… — Бей, кричи, что угодно со мной делай, просто дай мне всё сказать! Хотя бы один раз! Чёртовы прохожие то и дело на них оборачивались, их любопытные взгляды впивались в Ксено, изучая, предвкушая отличную сплетню, но злиться ещё и на них сил не было. Да хоть бы капля беспокойства исходила от этих дурацких людишек! Неужели не понятно, что человека преследует грёбаный сталкер?! Это никакая не любовная история и уж точно не гейская драма в трёх актах, проявите сострадание, Ксено тут, вообще-то, в ужасе! Нет, правда, это было невыносимо. Унизительно. И просто — страшно. — Ты что, совсем не в адеквате? Я же сказал — отвали! Он рванул к переходу, на мигающий зелёный, проскочил, услышав за спиной поток ругани, маты и визг — Стэн, очевидно, столкнулся с кем-то, — и на секунду даже почувствовал долгожданное облегчение. Давай, боевая бабулька с тележкой, спасай его от этого красивого ублюдка! Однако уже на середине проспекта его захлестнуло новой волной удушающей паники, когда за спиной вновь послышались тяжёлые и шумные, вновь неумолимо настигающие шаги. — Умоляю! Давай обсудим всё, что случилось! Я всё объясню! Ксено обернулся. Они оба уже были на противоположной стороне оживлённой улицы, слишком близко, чтобы всё его нутро не умоляло просто плюнуть на всё и простить, слишком далеко, чтобы не продолжать убегать. Он видел это красивое искажённое мукой лицо, видел его растрёпанные золотистые волосы, его широко раскрытые, умоляющие глаза, и… Нет, нет. Прекрати. Это глупость. И, вероятно, старость. Ты ведь на самом деле даже не знаешь, кто он. Ты понятия не имеешь, что у него на уме- — А на фоне всего, что случилось, тебя не смущает тот факт, что ты меня сейчас буквально, блядь, преследуешь?! — он знает о тебе гораздо больше, чем ты — о нём. Он может быть опасен. Ксено, правда, на самом деле так не думал, и всерьёз прямо сейчас опасности не ощущал, но ведь он тоже не был объективен. — Отвали от меня! Съебись на хуй, пожалуйста! — Да постой же! Нет, это было уже слишком. Почему этот придурок так настойчиво не понимал слова «нет»? Это уже не просто красный флаг, это, блядь, целое алое знамя! Нет, правда, это всерьёз начинало пугать. В смысле, по-настоящему. Чувство загнанного в угол зверя, смешанное с яростью и этим чёртовым непроходящим, унизительным желанием обернуться и броситься ему в объятия, стало для выдержки Ксено последней каплей. — Помогите! Тут псих! Позовите полицию! Лица прохожих в режиме реального времени превратились из любопытствующих в искажённые ужасом, он даже увидел, как кто-то достал телефон — и вновь побежал, не замечая дороги, не разбираясь в чувствах, не думая ни о чём, кроме оголтелого «быстрее, быстрее, быстрее», он мчался вперёд, понимая, что если сейчас остановится — то пропадёт навек. Спустя мгновение его снова схватили. Сильная рука вцепилась ему в плечо, останавливая, поворачивая, притягивая к себе, и это настойчивое прикосновение, это очевидное, возмутительное нарушение его телесных границ лучше любых слов напомнило Ксено о силе Стэнли, о его непробиваемой настойчивости, о его самовыдвинутом праве врываться в его жизнь без спроса — и если минуту назад казалось, что то была последняя капля его терпения, то теперь всё стало более очевидно. Вот она. Последняя капля. Ксено психанул, рванул руку из крепкой хватки и обернулся. Он только казался хрупким. Стэнли, наверное, забыл, как Ксено легко повалил его на пол в их первую встречу, забыл, что он вполне способен дать ему отпор — и потому совсем потерял совесть. Что же, Ксено с радостью ему напомнит. Он оскалил зубы и, перехватив чёртов букет удобнее, толкнул его в грудь — от всей своей, сука, души, от всего накопленного за эти недели горя, злости, страха и тоски, вкладывая в это действие каждую букву из непонятых словами «пошёл на хуй», просто желая, чтобы этот кошмар закончился. Чтобы эти руки отпустили его, наконец. Чтобы эти глаза перестали смотреть на него с такой скулящей до вен и всепроникающей болью. Стэн отшатнулся. Он моргнул, из него вырвался короткий, сдавленный, совсем не героический звук — нечто среднее между стоном и хриплым выдохом, — и вся его мощная высокая фигура вдруг согнулась пополам, так, будто его подкосили. В золотистых глазах всколыхнулось отражение такой нечеловеческой боли, что Ксено на мгновение даже окаменел, глядя, как тело Стэнли потеряло всякий тонус, стало беспомощным и тяжёлым… Что-то было не так. Это была совершенно не та реакция, на которую он рассчитывал. Да, он толкнул его, но не с такой ведь силой, чтобы… Стэнли, всё ещё сгибаясь пополам от очевидной боли, сделал один большой и неуклюжий шаг назад, явно пытаясь удержать равновесие, однако вместо твёрдого бордюра он нащупал только пустоту. Он покачнулся, его руки беспомощно взметнулись в воздух- Всё, что случилось дальше, произошло за жалкие доли секунды, растянувшиеся в грёбаную вечность. Мир, который лишь мгновение назад был сжат до точки кипения в незримом пространстве между двумя телами яростным сопротивлением одной воли навязчивой силе другой, внезапно взорвался и пересобрался в новую, чудовищную реальность. Казалось, будто сама ткань времени, не выдержав груза и концентрации пиздеца, порвалась, и отныне Ксено существовал в каком-то разломе, наблюдая за происходящим словно сквозь толщу мутного стекла, с каждым выдохом ощущая, как собственная душа покидает тело. Вот он видел, как мощное тело Стэнли изгибается в каком-то странном па, подкошенное слишком слабым для такой агонии ударом. Вот видел, как Стэн, пытаясь обрести опору, делает один нелепый заплетающийся шаг назад, в пустоту, в зияющую проспать оживлённой проезжей части, где в этот самый миг вдали погас зелёный сигнал пешеходного света, уступая дорогу ревущему потоку автомобильной стали. Вот раздался оглушительный визг тормозов, прорезавший воздух и чёртовы барабанные перепонки, чей-то крик и пронзительный вой клаксонов, всё это смешалось в какой-то какофонический гимн надвигавшейся катастрофы, но Ксено пока этого не понимал. Фары огромного внедорожника ослепили ему глаза, выхватив из темноты летящее тело Стэнли, которое на мгновение застыло в воздухе — а потом ударилось о капот, отскочило резиновым мячиком и исчезло из виду где-то там, за машиной. Звук удара был глухим, влажным, кошмарно-негромким на фоне всеобщего грохота. А потом всё обрушилось. Время сжалось и тут же рвануло вперёд, превратившись в хаотичную череду из слайдов и образов. Ксено не помнил, как оказался на проезжей части — ноги подкосились в адреналиновом спазме и тут же сами понесли его назад, через асфальт, усеянный осколками стёкол и пятнами машинного масла, туда, к тому месту, где лежало теперь неподвижное тело. Он упал на колени, и холод продрогшей земли, который мгновенно просочился сквозь брюки, был воистину ничтожным по сравнению с тем леденящим душу ужасом, что поднимался у него внутри. Вокруг стоял гул голосов, кто-то кричал, кто-то плакал, водитель внедорожника, бледный как полотно, что-то бессвязно лепетал, заикаясь, что он не виноват, что он не успел, не увидел… Ксено чувствовал себя парализованным. Осознать происходящее критически не получалось, но его мозг каким-то образом умудрился отключиться от замершего сознания и принялся работать на запредельных скоростях, оглядывая Стэнли — и фиксируя в нём все ужасающие детали. Тот был без сознания. Ну, очевидно. Он явно ударился головой. Из уголка его бледных губ жуткой змейкой струилась тёмная кровь, окрашивая золотистую кожу в неприличный багровый цвет, а из-под куртки на плече, точно в том месте, куда он его толкнул, быстро расползалось алое и мокрое пятно. Как он умудрился поранить плечо? Это ведь не могло случиться во время аварии, верно? «Я не могу тебе сказать, кто он такой, это своего рода государственная тайна», — пронеслись в башке у Ксено слова Шарлотты. Отчего-то теперь эта мысль обрела новый зловещий смысл. Тело Стэнли было грёбаным полотном из шрамов и ран, и однозначно являлось ходячей кладезью информации, сокровищницей всяких там запретных знаний… И сейчас это самое тело истекало кровью на грязном асфальте Лос-Анджелеса на глазах у десятков людей, готовое выдать все государственные тайны первому же встречному врачу скорой помощи. И виной тому был, очевидно, Ксено. Ну, как минимум, наполовину. Ну, ладно, процентов на сорок, но тем не менее! Блядь, Хьюстон, о чём ты думаешь? Он истекает кровью! Очнувшись от ступора, Ксено резко распахнул его куртку, пытаясь понять, откуда же, блядь, идёт кровь — но пока не замечал открытых ран. Вокруг же тем временем всё ярче разгорался хаос. Столпотворение автомобилей нагромоздилось вокруг аварии, люди кричали, тормоза визжали, но Ксено почти ничего не слышал. В ушах звенело. Каким-то далёким осколком сознания он уловил, как какая-то женщина крикнула «Скорей вызывайте скорую!», а мужчина средних лет полез доставать телефон… — Кто-нибудь, позвоните в 911! Что? Нет, погодите… Этого точно нельзя допустить. Возможно, он плохо соображал, но ведь любая скорая — это протоколы, это полиция, это бесконечные вопросы и официальные документы. Это врачи, которые точно увидят шрамы от пуль — и которые всенепременно зададутся вопросами. Насколько Стэнли был готов давать ответы на эти вопросы? Имел ли он на это право? А Ксено? Мог ли он подвергнуть прицельному вниманию того, кто, казалось, всеми силами этого внимания избегал? Он понятия не имел, как это всё должно было работать, и у него не было ни времени, ни возможности выяснять. — Нет! Погодите! — крикнул он, поднимая голову. Шальные зрачки метались по сгрудившимся лицам людей, которым в реальности не было дела до истиной сути всей развернувшейся драмы. — Не надо скорую! Я… я сам… доктор, — доктор физических наук, но к чему сейчас эти тонкости? — Я знаю, что надо делать. Я беру ответственность на себя. — Вы с ума сошли?! — возмутился кто-то из толпы. — Посмотрите на этого парня! Ему явно нужна помощь! Я звоню в 911- — Я сказал, нет! — рявкнул Ксено тоном, не терпящим возражений, и, повернувшись к водителю, выхватил бумажник из внутреннего кармана пальто. — Вот, — он вытащил все наличные, что там были, и всучил их оторопевшему мужику. — Держите. Это вам за ремонт. И уезжайте, пожалуйста, прямо сейчас, это был просто несчастный случай, никто не собирается вас преследовать и подавать в суд. Просто исчезните. Водитель с испуганно-жадными глазами схватил купюры, бросил последний взгляд на тело на асфальте и, пробормотав что-то невнятное, юркнул обратно в машину. Через секунду его внедорожник, даже практически не помятый, уже рванул с места и растворился в потоке. — Но вы не можете-… — начала та же женщина с повышенным, блядь, уровнем гражданской ответственности, что пыталась вызвать службу спасения, но Ксено перебил её. — Это мой… брат, — лихорадочно солгал он, ощущая, как слова обжигают горло. — У него… эм… случаются панические атаки. Он специально бросился под машину, в приступе. Понимаете? Такое уже случалось. Не переживайте, я сейчас отвезу его в частную клинику. Пожалуйста, просто разойдитесь! — он не был уверен, сработает ли этот бред, но, как с лихвой демонстрировал весь его эмпирический опыт, уверенный тон в совокупности с исчезновением источника происшествия, в данном случае — водителя, всегда делали своё грязное дело. Вот и сейчас. Толпа зашепталась, некоторые начали медленно расходиться, покачивая головами, и даже та женщина, поджав губы, что-то фыркнула про «понавыпускают на улицы всяких психов» и зашагала куда-то прочь, цокая каблуками. Что ж… Даже если с перспективой вмешательства скорой он разобрался, Стэнли всё ещё истекал кровью на грязном асфальте, и его нужно было спасать. Лихорадочно дрожащими пальцами Ксено с трудом нащупал в кармане мобильник, достал его и принялся листать список контактов. Он был знаком только с одним врачом. И этот парень вряд ли станет задавать вопросы. — Броуди, — какая бы буря ни клокотала внутри него, голос всё равно звучал деловым и ровным. Вот что значит — профессионализм. Его, как говорится, не пропьёшь, хотя Ксено порою пытался. — Мне срочно нужна твоя помощь. — В плане? — явно не понял тот. — Док? Это ты? Ксено раздражённо цокнул. — Я. У тебя ведь ещё есть врачебная лицензия? — Да-… что? К чему ты это? — Броуди, соберись! — шикнул он. — Мне нужно, чтобы ты срочно был на перекрёстке Вилшир и Ла-Бреа, это тут, совсем недалеко. Немедленно, понимаешь? Захвати… я не знаю, аптечку, всё медицинское, что у тебя там есть-… — Что случилось?! — Авария, серьёзное кровотечение, возможно, ЧМТ. И… — он немного замялся, — возьми с собой Шарлотту. Если она свободна. Чарли, вероятно, сможет дать ответы на многие вопросы — и точно будет знать, что можно делать, а что — нет. Ну, по крайней мере, Ксено на это надеялся. Бросив трубку, он снова склонился над Стэнли. Пальцы всё ещё тряслись. Ну же, Хьюстон! Ты тоже, нахрен, соберись! Отставить панику. Где твоё хвалёное хладнокровие? Ты ж когда-то проходил курсы первой помощи, давай, блядь, думай теперь, вспоминай, что нужно делать в таких ситуациях! Ну, кажется, самое главное правило — до прихода врачей нельзя двигать тело-… Стоп. Какое ещё тело? Ты придурок, Хьюстон! Это Стэн. Это Стэнли. Дрожащими руками — какого хрена они так дрожат, соберись, соберись, что, блядь, с тобой не так! — он сорвал с себя шарф и, аккуратно приподняв голову Стэнли, подложил его под шею, стараясь зафиксировать положение. Ксено пытался не дышать, потому что всё пахло кровью так было проще контролировать эти дурацкие трясущиеся конечности — и потянулся к окровавленному плечу. Он отодрал с плеча пропитанную насквозь ткань рубашки и увидел то, от чего сердце сжалось буквально до тошноты: аккуратные хирургические швы, что шли по линии ключицы и уходили куда-то под лопатку, теперь были разорваны — видимо, от удара, — и из зияющей раны сочилась алая, пульсирующая кровь. — О, вашу ж мать… — ошалело прошептал он. — Что ж с тобой было, Стэн… Он надавил на рану ладонями, используя кусок футболки Стэна как импровизированную давящую повязку. Кровь была тёплой и липкой, она проступала сквозь тонкую кожу его перчаток. Что-то Ксено становилось нехорошо. Он никогда не боялся крови, более того, он осознавал весь сопроводимый ею болезненный эротизм — и сам не раз его испытывал, но сейчас он смотрел на бледное, безжизненное лицо Стэнли, на эти его бледные веснушки, которые теперь казались следами угасших звёзд, и чувствовал, как по щекам сами собой без спроса и согласия потекли слёзы. В последний раз, когда он видел его кровь, когда эта кровь текла велением его, Ксено, рук, он ощущал… нежность. Привязанность. Почти влюблённость, если быть до конца честным. Это был момент их абсолютного доверия друг другу, абсолютного единения, какого-то глубинного трансцендентного катарсиса… Тогда ему казалось, что в мире нет и не было человека, с которым было бы настолько хорошо. Тогда ещё ничего не посыпалось, не испортилось, не разрушилось, и Ксено казалось, что у них со Стэнли… чисто теоретически… что-то может получиться. Но то, что он испытывал сейчас — видя его кровь, трогая его кровь, ощущая её терпкий запах — было каким-то глубочайшим, сокрушительным отчаянием. Это тоже было его рук делом. Стэнли умирал — нет, нет, не умирал, не говори так, он обязательно справится! — из-за него. Он сделал это. Его руки, которые должны были нести контроль и облегчение, причинили этому невыносимому, прекрасному мужчине такую боль. Время стало вязким и тягучим. Он всё так же сидел на коленях на холодном и грязном асфальте, прижимая руки к ране на теле человека, которого когда-то подпустил так близко, а потом вытолкнул прочь с такой силой, что это едва не стоило тому жизни. Он не замечал ничего вокруг, кроме остатков хриплого, поверхностного дыхания и тёплой крови на своих пальцах. Всё было неважным. Ничто не имело смысла, кроме угасающего, но всё ещё ощутимого пульса. Кроме того, что Стэнли был тут. Рядом с ним. Ещё с ним. Почему он его не выслушал? Блядь, ну почему он просто его не выслушал… Почему его страхи и злость оказалось сильнее него самого, почему он всегда идёт на поводу у подобных чувств, у ярости, у одичалости, почему бы хоть раз не послушать сердце вместо мозга, почему- Сквозь белый шум собственных мыслей и гула оживлённой улицы до него донеслись знакомые голоса. Ксено вздрогнул, вздохнул, поднял взгляд — и увидел, как через дорогу к нему бежали Броуди с огромной чёрной сумкой и Шарлотта. Её лицо было белее снега. — Ты вызвал скорую? — первым делом спросила она. Ксено мотнул головой. — Нет, я подумал, что… не стоит… — Умница, — выдохнула Чарли. — Действительно не стоило. Значит, я звоню его врачу… — Док! — Броуди уже рухнул на колени рядом с ним, мгновенно оценивая ситуацию крайне сосредоточенным взглядом. Он явно тут же обнаружил и импровизированную повязку, и окровавленное плечо, и неестественную бледность Стэнли. — Отлично, жгут не нужен, давящая повязка на месте… — он осторожно приподнял голову Стэнли, нащупал что-то, нахмурился — и поднёс к лицу тёплую, липкую влагу с его затылочной области. — Однако в совокупности ситуация не очень. Ранение скальпа, вероятно, сотрясение, плюс, видимо, рецидив старой травмы… — он окинул взглядом струйку крови в уголке рта и вздохнул. — Возможно, ребро сломалось и проткнуло лёгкое. Но, надеюсь, что он просто прикусил язык. Так сразу не оценить… Чёрт, ситуация сложная. Шарлотта тем временем быстро говорила с кем-то по телефону, отойдя чуть в сторону. — Луна? Слушай, у нас тут ЧП. Снайдер снова влип в передрягу. Кажется, сбила машина, вскрылась рана на плече, ну, и весь сопутствующий комплекс повреждений… Нет, скорую не вызывали. Да, не хотелось бы. Его в отпуск отправили по неадекватности, это ведь может усугубить?.. Ага. Ага. Где ты?.. Чёрт… Далеко… — Чарли опустила телефон. — Она сейчас в Санта-Барбаре. Вряд ли сможет оказаться тут быстрее, чем за час. — Но нам в любом случае нужно куда-то его переместить, желательно, в стерильное пространство, — ещё сильнее нахмурился Броуди. — Может, всё-таки вызвать скорую? — Нет, нет… — Шарлотта замотала головой, глядя сначала на Ксено, потом на Броуди… Спустя мгновение в её глазах что-то мелькнуло. — Подожди… А что, если… — она сделала шаг вперёд. — У нас же в клубе есть подходящая комната. Для медицинских игр. Она стерильна, ведь так? И это всего в двух шагах отсюда! Ксено оторопело уставился на неё. Комната для медицинских игр? Использовать столь сомнительное святилище контролируемой боли для спасения реальной, хрупкой жизни? В другом мире это, наверное, было бы смешно. Но Ксено уже был перепачкан кровью Стэна, и в этом, увы, не находилось совершенно ничего смешного. Чарли вопросительно глядела на него, будто ожидая разрешения, но Ксено лишь беспомощно моргал, отупело глядя на неё в ответ. — Ты с ума сошла, Бони? — вместо него прошипел Броуди. — Как мы его дотуда дотащим?! — А есть варианты лучше? — Шарлотта сердито взметнула руками. — Ты же видишь, у него вскрылся шов на ране! Её нужно зашить, Броуди! И голову осмотреть. А там у нас есть всё для первичной обработки. Это ведь лучше, чем он будет валяться тут и ждать перитонита или сепсиса! Разве нет? Док? Что ты думаешь? — Я… я думаю, он… — кажется, Ксено дрожал, и, блядь, он не дрожал, что с тобой не так, Хьюстон, он не мог оторвать глаз от лица Стэнли и пытался дышать, и всё пахло кровью- Броуди, уже наложивший на плечо Стэна новую, куда более профессиональную повязку, поднял на него глаза. Его взгляд был безжалостно-серьёзным. — Блядь. Боюсь, Чарли права, Док. Ему нужна стерильная перевязка и, возможно, ревизия раны. Иначе мы его тупо потеряем от кровопотери или заражения. Но чтобы его туда переместить, нужна твоя помощь, один я не справлюсь. Ты слышишь меня? Ксено не был уверен, что слышит. — Чарли… — прохрипел он. Как только рядом с ним появились другие люди, все его силы, казалось, разом закончились. — Что с ним случилось? Откуда эта рана? — Я не знаю. Ксено нахмурился, не в силах повернуться к ней, не в силах оторвать взгляда от Стэнли. — Только не говори, что снова будешь притворяться, что не знаешь его! Что с ним случилось?! Шарлотта уже сняла с себя плащ, и они вместе с Броуди пытались сделать из него какое-то подобие медицинских носилок. Она бросила на Ксено взгляд и ругнулась сквозь зубы. — Он был на военной миссии, Док. Там подорвался на мине, или что-то типа того. Нам нужно остановить кровотечение и зашить его рану. Эта сволочь тяжёлый, как мул, и нам надо отнести его в клуб, иначе он умрёт! Ты понимаешь? — Но почему… почему это произошло?.. — Ксено продолжал беспомощно сидеть на коленях рядом со Стэнли и нихрена не понимал. Он даже не мог найти в себе силы пошевелиться. — Док, у нас сейчас нет времени, чтобы позаботиться о тебе. Нам нужно позаботиться о нём. Он может просто умереть, если мы ничего не сделаем прямо сейчас, ты понимаешь?! Он может… — Чарли, Док не в себе, а нам надо вытаскивать этого парня. Давай, помоги мне его погрузить, но аккуратно, чтобы не сдвинуть, если есть переломы. Он может умереть… Ксено снова посмотрел на Стэнли. На его бледное лицо. На алое пятно, уже вновь проступавшее сквозь свежий бинт на плече. Он может умереть, если мы ничего не сделаем. Он тряхнул головой и, поднявшись на ноги, оттолкнул плечом Чарли, помогая Броуди аккуратно, осторожно, стараясь не смещать позвоночник, переложить тело на импровизированные носилки. Тьфу ты! Это не тело! Это, блядь, Стэнли, и он не умрёт! В следующие несколько минут мир превратился в сюрреалистичный кошмар. Клуб был действительно недалеко, буквально в паре поворотов от перекрёстка, но каждый чёртов шаг назад, к «Прикосновению Ангела», ощущался для Ксено грёбаной пыткой и отдавался в висках оглушительным стуком собственного сердца, что мерно выбивало в его разуме безапелляционный и полный упрёка ритм: это. всё. твоя. вина. Они тащили Стэнли максимально аккуратно, и его неподвижная тяжесть казалась невыносимее любого груза. Сейчас это была не просто масса из мышц и костей, а воплощённое обвинение, живой укор, тяжкий крест, который Ксено отныне и навек был обречён волочить на своих содранных плечах. Зачем он его толкнул? Чёрт возьми, ну почему он его толкнул… Не только физически, но и ментально, во всех возможных, блядь, смыслах — оттолкнул от себя, вышвырнул прочь, запретил, зачеркнул… Да, он был зол, но действительно ли это стоило того? Действительно ли его стены, в которые вторгся Стэн, стоили тому жизни? Мысль категории «что было бы, если…» билась в его сознании пойманной птицей, то и дело проигрывая самые ужасающие сценарии, на репите повторяя этот глухой влажный звук удара, этот короткий, сдавленный стон, который вырвался из Стэнли в момент толчка — и который теперь будет вечно преследовать Ксено в ночных кошмарах. Он нервно сглотнул ком в горле и попытался сфокусироваться на большой и уверенной спине Броуди, который шагал впереди, но взгляд снова и снова предательски соскальзывал на бледное, безжизненное лицо, на закрытые нежные веки, что скрывали тот самый медовый янтарный взгляд, который всего полчаса назад ещё умолял, не требовал, а просил… Почему? — стенала каждая клетка тела. Почему ты не остановился? Почему не выслушал его? Почему этот чёртов испуганный зверёк внутри тебя всегда оказывается сильнее тебя самого? — Док, держи крепче, осталось немного! Левее, там лужа, — сквозь вой сирен в его башке пробивался ровный и удивительно спокойной голос Броуди, который стал, казалось, единственным якорем в этом хаосе. Он может умереть. Этот якорь не давал Ксено полностью провалиться в пучину дереализации, где краски мира расплывались, а звуки доносились как сквозь вату. Он цеплялся за эти короткие, чёткие указания, не давая своему воспалённому разуму окончательно уплывать куда-то за пределы мироздания. — Поднимем выше, аккуратнее с дверным косяком. Да, хорошо. Каждое слово возвращало его к реальности. Каждое слово напоминало ему дышать. Они вошли через чёрный ход — чтобы не пугать возможных клиентов в холле и не вынуждать людей задавать вопросы. Коридоры клуба оглашались их тяжёлым шагами и немного сбившемся дыханием. Ещё никогда медицинская комната не казалось Ксено такой далёкой… И вот, наконец, яркий, холодный свет хирургических ламп обрушился на них своим непререкаемым потоком, выхватывая из пространства большой металлический стол, стерильные инструменты… и тело Стэнли, которое они укладывали на этот алтарь иллюзорных страданий. Зрелище было настолько диссонирующим, что у Ксено вновь перехватило дыхание, и он легонько шлёпнул себя по щеке. Не время ускользать. Не время впадать в панику. Соберись. Соберись, блядь! Едва они оказались в кабинете для медицинских игр, Броуди сразу же взял командование в свои руки. — Чарли, свет сюда, на плечо и на голову. Док, помоги мне. Нужно полностью его раздеть, я должен оценить все повреждения. Ксено, благодарно повинуясь за возможность не думать, а действовать, принялся дрожащими руками расстёгивать и разрезать всю одежду на Стэнли. По мере того, как всё сильнее обнажалось его тело, к Ксено всё сильнее и сильнее подступала тошнота. Он знал, что на Стэне множество шрамов. Он видел их все. Он разглядывал их. Но почему-то только сейчас он сполна осознал чёртов масштаб поражения… Это было не тело, эта была грёбаная карта человеческого насилия, нанесённая на живую плоть. Свежий жутковатый разрыв на плече с расходящимися швами. Багровый, только начинающий синеть след от удара на рёбрах. Старые, белые шрамы на бёдрах, на животе, следы на груди от пуль и осколков… Это было тело солдата. Немыслимо, как он до сих пор этого не понимал. Стэнли ведь говорил ему об этом едва ли не прямым текстом, но Ксено настолько привык не вдаваться в подробности жизни своих клиентов, настолько привык не привязываться, что предпочёл игнорировать все сигналы и продолжал настойчиво не задавать вопросов. Он может умереть, если мы ничего не сделаем. — Док, снимай перчатки и обработай руки. Надень вот это, — Ксено кивал и следовал указаниями, натягивая на пальцы противный стерильный латекс. — Отлично, теперь держи края, вот так, — Броуди вложил в его дрожащие пальцы какие-то марлевые тампоны. — Дави. Сильнее. Ты же сильный, я знаю, давай же, не бойся… И Ксено давил, впиваясь пальцами в горячую, скользкую плоть, ощущая, как колени предательски подкашивались от вида обнажённой мышечной ткани, от сладковато-металлического запаха крови, который отныне и навсегда теперь будет ассоциироваться с виной и отчаянием. Внутри всё кричало, вопило, рвалось наружу, но он сжимал зубы и давил, потому что это было единственное, что он мог сделать, единственное возможное искупление, доступное в эту секунду. Броуди работал быстро. Он ловко промыл и зашил рану на голове, осмотрел зрачки, проверил пульс точными, отработанными движениями, и Ксено хотелось что-то ему сказать, похвалить, пошутить про не зря потраченные на медицинский диплом нервные клетки и деньги, но он не сумел из себя выдавить ни звука. Казалось, если он откроет рот — то не выдержит и просто разрыдается, а так себя позорить он точно не собирался… — Да уж, швы разошлись капитально, — тем временем бормотал Броуди, осматривая рану на плече у Стэнли. — Нужно зашивать заново. Док, подашь иглодержатель и шовный материал? Ксено, совершенно автоматически и без единой вовлечённой в процесс извилины, протянул ему нужные инструменты и снова встал у изголовья. Пальцы сквозь латекс перчаток впивались в холодный металл стола так сильно, что это было почти больно, но Ксено, казалось, того совершенно не осознавал — его взгляд был прикован к лицу Стэнли. К слегка приоткрытым губам, которые сейчас казались такими бледными. Он помнил, как этим губам шла вызывающая синяя помада — и помнил их горячее прикосновение. Помнил тепло этого тела, что прижималось к нему в моменты неповторимой близости. Помнил его смех. Его силу. Его гибкую мощь… И сейчас он видел это тело, этого человека разбитым, искалеченным, истекающим кровью по его, блядь, вине… Это было невыносимо. Его пиджак был перепачкан кровью Стэнли. Как и его рубашка. Как и мысли, чёрт подери, да в его голове и впрямь всё было будто измазано, испорчено, его разум был подобен повреждённому процессору, который бессильно циклился на одном лишь вопросе: как всё это вообще случилось? Как они со Стэном умудрились скатиться в этот кровавый ад, где он, Ксено Хьюстон, всегда считавший себя беспристрастным архитектором реальности, стал причиной того, что самое живое и яркое существо, когда-либо врывавшееся в его жизнь, теперь лежало практически бездыханным на грёбаном столе для пыток? Он, скрепя сердце, смотрел на Стэна, и все его накопленные обиды, вся злость, вся бушующая праведная ярость на возмутительную осаду с такими трудом возведённых стен и ужас от того, что в них прорвались, сейчас казались такими смехотворными, такими жалкими на фоне настоящей катастрофы. Он мог бы жить в мире, где Стэна не было в конкретно его жизни, но в мире, где Стэна нет вообще? Ксено не мог себе представить, как это. Как он мог думать, что не простит его? Как мог всерьёз размышлять, что их встреча была напрасной? Теперь прощение казалось даже не актом милосердия, а насущной потребностью, единственным возможным способом хоть как-то залатать зияющую рану в собственной душе, которая, казалось, кровоточила куда сильнее, чем все разорванные швы у Стэнли на плече. Смешно, как все его высокопарные теории о сверх-человеке, свободном от лимбической шелухи, рассыпались в прах перед простым и таким человеческим ужасом возможной невосполнимой потери. Чего же стоил весь холодный безвоздушный космос его разума перед одним-единственным тёплым вздохом этого конкретного человека? Ничего. Всё казалось пустым и бессмысленным в мире, где этого конкретного человека не существует. Дверь в кабинет со скрипом отворилась, нарушая гипнотическую тишину, что царила в пространстве под аккомпанемент тихого лязга инструментов в руках у Броуди. Ксено моргнул, вылетая из своего экзистенциального оцепенения, и обернулся. На пороге стояла невысокая девушка с короткими волосами цвета розовой сахарной ваты, собранными парой небольших заколок так, чтобы чёлка не лезла в глаза, и мягким, почти детским лицом, что занимательно контрастировало с широкими, вызывающе-сексуальными бёдрами. Она цепким взглядом скользнула по Броуди, задержалась на Ксено и, наконец, утонула в неподвижной фигуре на столе. — О, чёрт бы тебя побрал, Снайдер! — в её голосе читалось какое-то глухое, накалённое до предела раздражение, словно она застала Стэнли не в отключке после разрыва раны и ДТП, а просто мирно спящим на рабочем месте. — Ну почему ты вечно нарываешься на неприятности, а расхлёбывать всё приходится мне? Тебя скоро уже даже ВВС страховать не будет! Она бодрым шагом подошла к столу, оттеснив Броуди жестом, не терпящим возражений, и тот беспрекословно подчинился, давая ей место. Ксено вскинул брови, но решил от греха подальше ничего не спрашивать. Шарлотта же, что зашла в комнату следом за этой девушкой, тихо пояснила ему на ухо. — Это Луна. Можно сказать, она его личный… экстренный врач. Ксено кивнул. Его прострация была настолько глубокой, что даже появление розововолосого ангела смерти, знающего Стэнли достаточно хорошо, чтобы обращаться к нему с подобным фамильярным отчаянием, не вызвало в нём ни вопросов, ни удивления. Мир потерял всякие причинно-следственные связи. Оставался только один вопрос. — Чарли… — прохрипел он, повернувшись к ней. — Ты не сказала, почему это происходит… — Док, — выдохнула она. — Это не моя история. Все эти месяцы назад, когда Стэн пытался поговорить с ним о своей работе, о своём безрассудстве… он имел в виду вот это? «Смерть давно перестала что-либо значить…» Включая его собственную, верно? — Но вы ведь с ним знакомы уже давно. Ты точно знаешь эту историю, я уверен. Шарлотта вздохнула и положила усталую голову ему на плечо. От этого внезапного контакта Ксено вздрогнул. — Да. Мы были… коллегами. Друзьями. То есть, мы и есть друзья… — она горько усмехнулась, наблюдая, как Луна проводит очередной осмотр, замеряет давление, осматривает раны… — Если ты переживаешь, Док, что этот инцидент обернётся проблемами для тебя, то не переживай. Я всё улажу. — Дело вовсе не в этом, — и это, к его искреннему глубинному удивлению, было чистой правдой. Луна, тем временем, приоткрыла Стэну веки, оценивая реакцию зрачков на свет, и Ксено почувствовал, как его сердце разрывается. — Мне просто нужно знать… почему. — Ты спрашиваешь, виноват ли ты в этом? — Чарли нахмурилась и взмахнула рукой в сторону стола. Ксено с трудом сглотнул. — Нет. Я не… Мне всё равно. Я просто… он говорил мне… — он прочистил горло. Слова давались очень тяжело. — Какое-то время назад он сказал, что ему стало всё равно. Что смерть для него не имеет значения. Что он стал безрассудным и погубил людей. Что из-за него умирают люди. Шарлотта фыркнула, а через секунду и вовсе рассмеялась, и шок от столь циничной реакции вывел Ксено из его странного оцепенения. — Извини, — снова фыркнула она, — я надеюсь, он очнётся и объяснит тебе, почему это так смешно… — но, видимо, что-то в его лице смягчило её, и она продолжила свою мысль, пожимая плечами с удивительно мягкой улыбкой. — Я клянусь, он никогда бы не сделал тебе ничего плохого. Ты — то, что вернуло его к жизни. Я знаю, что он придурок, и знаю, что он совершил по отношению к твоей частной жизни непростительные вещи и зашёл слишком далеко, но, я надеюсь, ты понимаешь, что… ну, он просто был осторожен. Он просто пытался обезопасить себя. Как видишь, когда он этого не делает, случаются плохие вещи. — Да, но-… — Вы всё сделали правильно, — резкий голос этой, как её там, Луны, вернул их обратно в жестокую реальность, — но его состояние ещё не стабильно, — дамочка указала на бледность кожи Стэнли, на его холодный, липкий пот, на всё более очевидную синеву вокруг губ… — У нас тут полный комплект, и тахикардия, и гипотония, и периферический цианоз… У него очевидно геморрагический шок, потерял слишком много крови. Ему нужно восполнение объёма, и немедленно, но, чёрт возьми… — она выпрямилась и с раздражением взмахнула руками, — у этого идиота такая редкая группа крови, что хрен её сейчас найдёшь, да ещё в таком количестве, какое ему нужно! И в военный госпиталь не обратишься без вопросов… — Редкая группа? Это какая? — нахмурился Ксено. — В-отрицательная. — Тогда возьмите мою. Все взгляды моментально устремились на него. Шарлотта удивлённо вскинула брови, Броуди хмыкнул, а Луна лишь с сомнением прищурилась. — А вы кто вообще? — Это… его друг, — поспешно вступилась Чарли. — Да, и… — откровенно говоря, соображалось ему очень плохо, но Ксено всё равно попытался собрать в кучу расползавшиеся мысли. Стэнли может умереть, и это единственное, что имело сейчас значение. — У меня О-отрицательная. Вроде как, универсальный донор, да? Врач задумалась на мгновение и кивнула. — ВИЧ, гепатиты, сифилис? Когда в последний раз проверялся? — Отрицательно по всем пунктам. Я регулярно прохожу медосмотры, — он запнулся, — для работы, — почему-то это звучало смущающе, но тут все находились в таких же условиях, что и он, и явно не находили в проверках на каждое ЗППП и ещё пару-тройку инфекций в придачу ровным счётом ничего необычного. — Я абсолютно чист. Луна пару секунд изучала его лицо, будто в поисках признаков лжи или каких-то сомнений, и, видимо, удовлетворившись ответом, резко хлопнула в ладоши. — Тогда не будем терять времени! У меня есть всё необходимое для прямого переливания. Раз уж мы тут устроили с вами подпольную хирургию, давайте доведём всё начатое до конца и вытащим этот упругий зад из задницы… — она повернулась к своей набитой под завязку медицинский сумке и с деловитым видом принялась извлекать оттуда стерильные системы для переливания, пакеты с кровезаменителем, который всё равно не мог заменить настоящую кровь, и прочий арсенал полевого врача. Следующие полчаса прошли в каком-то отстранённом вакууме, в котором Ксено наблюдал за этой версией таймлайна словно со стороны, через толстое звуконепроницаемое стекло. Его усадили в кресло, придвинутое вплотную к металлическому столу, где покоился Стэнли, а Луна с отработанной профессиональной ловкостью наложила жгут ему на руку, протёрла кожу холодным антисептиком и воткнула в вену довольно увесистую на его взгляд иглу. Это не было больно, скорее — просто неудобно, неприятно, но когда алый поток устремился по прозрачной пластиковой трубке прямиком в руку Стэнли, любой дискомфорт перестал существовать. Ксено замер, заворожённый этим зрелищем, прилипнув взглядом к тому месту, где его жизнь, буквально по капле, перетекала в человека, который стал одновременно и спасением, и наваждением. Как иронично. Было в этом что-то философское, что он, всегда считавший человеческие эмоции исключительно браком в системе, теперь добровольно, более того — с отчаянным желанием — отдавал часть своей физической сущности, дабы сохранить источник самых сильных и неконтролируемых чувств, которые он когда-либо испытывал. Ксено неотрывно смотрел на это красивое, но неподвижное лицо — и буквально утопал в надежде, что этого хватит, что его «универсальной крови» будет достаточно, чтобы вернуть в медовые глаза тот золотистый заразительный огонь, чтобы снова увидеть на бледных губах ту обаятельную нахальную улыбку, чтобы вновь испытать рядом с ним то непередаваемое чувство, что он не один в этой огромной холодной вселенной-… — Эй, универсальный донор, — спокойный голос Луны вырвал его из мыслей. — Лучше сейчас не плакать, окей? Слёзы — это лишняя потеря жидкости, а твоему организму и так нелегко. Успокойся. Всё идёт как надо. Ксено моргнул. Что? Какие слёзы? Он что-… О. Точно. На щеках было что-то мокрое. Шарлотта молча протянула ему сложенный вдвое бумажный платок. В её глазах не читалось ни жалости, ни сожаления, лишь понимание и тихая солидарность. Ксено отупелым жестом взял платок, прижал его к глазам и как-то идиотски и по-детски шмыгнул носом, прямо как шмыгал мелкий гадёныш пару ночей назад. От этой ассоциации стало смешно, и Ксено тихо усмехнулся. Какой же бред. Нет, правда, как он оказался в этой точке? Как так получилось, что ещё вчера он злился и пытался делать вид, что никогда ничего ни к кому не чувствовал, а теперь он сидит с катетером в вене и льёт слёзы в припадке христианского всепрощения? Прекрасно, Хьюстон. Ты ёбнулся окончательно. Просто блеск, поразительный финал твоего хлипкого ментального здоровья! Интересно, что бы сказал об этом Бьякуя? Какую бы психоделически-утешающую мысль он выдал? Что-то типа «любовь, дружище, это вовсе не отклонение от нормы, а единственно верная калибровка души, которую Вселенная проводит с нами, человеками, и, хотя порою это и болезненно, и неестественно, словно пытаться вогнать квадратный шлюз в круглую дырку, нужно помнить, что на другом конце туннеля тоже ждут света — и что любовь всегда важнее правил…» Ха, а ведь про правила он уже говорил. Ксено тогда поржал. Мда уж, и где он теперь? В конце концов, он не выдержал и рассмеялся, ощущая какой-то необъяснимый катарсис, странное облегчение, будто какая-то дамба внутри него наконец прорвалась и унесла с собой часть едва выносимого напряжения, которое Ксено таскал за собой весь последний грёбаный месяц. Луна и Шарлотта как-то странно переглянулись, но ничего не сказали. Возможно, списали его поведение на лёгкий шок и потерю крови. Впрочем, плевать. Он сидел так ещё несколько минут, наблюдая, как алая жидкость продолжает свой неторопливый путь по трубкам, ощущая головокружение и приятную пустоту. Наконец, эта странная девушка Луна, проверив у Стэна, кажется, давление и пульс, удовлетворённо кивнула и аккуратно извлекла иглу из вены, прижав к месту укола ватный проспиртованный тампон. — Всё. На сегодня с тебя достаточно. Теперь твоя задача — отдохнуть и, желательно, не рухнуть в обморок, — она повернулась к Шарлотте. — Чарли, парню нужен крепкий сладкий чай и что-нибудь углеводное. Отведи его куда-нибудь, где тихо, и пусть кто-нибудь о нём позаботится, хорошо? Мы сделали со Снайдером всё, что могли. Теперь ему нужен покой, минимум полчаса просто лежать, не дёргая свежие швы. Я послежу за его состоянием, всем остальным — спасибо и свободны. Шарлотта кивнула с видом, будто принимала приказ, и мягко, но настойчиво взяла Ксено под локоть. Он позволил себя поднять, пошатнувшись. Ноги ощущались какими-то ватными и непослушными, вниз по позвоночнику то и дело пробегала мелкая предательская дрожь, мир плыл и немного покачивался, вызывая лёгкую тошноту, но Ксено всё равно чувствовал, что всё сделал правильно. — Пошли, Док, — позвала Чарли, утягивая к выходу из кабинета. — Ты слышал врача? Нужно выпить чай… Он молча кивнул, не в силах найти ни слова, и следующее, что осознал — это дверь кабинета Майи. Шарлотта постучала и, не дождавшись ответа, вошла внутрь, чуть подтолкнув Ксено вперёд. — Господи Иисусе! Док? Чарли? — услышав шаги, Майя подняла голову от огромного вороха документов, и ахнула, явно испугавшись вида своих перепачканных кровью и бледных сотрудников спустя часы по окончании рабочего дня. Точнее, вечера. Не важно. — Какого хрена с вами произошло?! — Случилась небольшая… непредвиденная ситуация, — начала Шарлотта, осторожно усаживая Ксено в глубокое кожаное кресло, словно тот был какой-то чёртовой хрупкой фарфоровой куклой. — С Доком всё в порядке, он просто… Ему нужно немного прийти в себя. Я могу сделать чай? И, да, эм… — она поджала губы, разыгрывая смущение. — Наверное, нам нужна будет большая уборка в медицинской комнате? С дезинфекцией. Но это уже завтра, — отмахнулась Чарли и тут же принялась суетиться у комода с чайником. — Какого чёрта? Что случилось?! — Ну, видишь ли… — Ксено просто сидел, растекаясь по креслу бесформенной кучей, и слушал, как Шарлотта пыталась что-то объяснить о несчастном случае на улице, о том-самом-клиенте, о «небольшой внезапной операции», где, честное слово, не случилось ничего плохого, просто внеплановая хирургическая практика для Броуди, и, ну, давайте просто нальём Доку чаю и дадим ему прийти в себя… Слова доносились до его воспалённого сознания каким-то обрывками, искажёнными и лишёнными смысла. Он видел, как движутся губы Чарли, видел озабоченную гримасу на лице Майи, но его мозг отказывался складывать картинку и звуки во что-то связное. — …и мы притащили его сюда, потому что скорая задала бы слишком много вопросов. Эй, Док? На, пей, — Ксено всучили горячую кружку, и он послушно сделал большой глоток. Фу. Сладко. Майя, скрестив свои могучие руки на мощной груди, выглядела воистину устрашающей в своём всёнарастающем непонимании. — Погоди-ка, погоди. То есть, вместо того, чтобы вызвать скорую и, желательно, ещё и копов, вы через чёрный ход протащили в мой клуб раненого психопата, которого Док вычеркнул из списка разрешённых посетителей, и провели ему тут несанкционированную операцию?! Чарли, это же, блядь, преступление! Вы все вообще в своём уме? Ещё и Броуди в это втянули, а он тут был единственным хоть сколько-то адекватным человеком! — Да, — скривилась Чарли, соглашаясь, — но-… — Всё, блядь, я вызываю копов-… — Нет! — Ксено внезапно очнулся и крикнул, заставляя обеих вздрогнуть. — Прошу, Майя, никакой полиции. Я… эм… возможно, это я толкнул его под машину? Не уверен, что всё было так, но… Майя уставилась на него, медленно перевела взгляд на Шарлотту, потом снова на Ксено, и, в конце концов, страдальчески застонала, всплеснув руками, и уселась обратно в кресло. — Вы меня просто однажды в могилу сведёте! Хорошо, — она медленно выдохнула, — хо-ро-шо. В таком случае, хватит с меня туманностей и недомолвок. Кто, нахрен, такой этот ваш грёбаный Стэнли Снайдер, ради которого двое моих лучших специалистов и менеджер по безопасности впридачу рискуют сесть в тюрьму за оказание помощи без лицензии и препятствование правосудию? И какого хрена он творил с тобой, Док?! Я видела, что с тобой было, мне не нужны, блядь, такие клиенты, и не нужны неприятности! Шарлотта тяжело вздохнула, проводя ладонью по лицу. Она выглядела измотанной до предела. Ксено шмыгнул носом и сделал ещё один большой глоток этого мерзотно-сладкого горячего чая. Хм. Почему-то теперь он стал ощущаться вкуснее. Чарли плюхнулась в соседнее кресло и закинула ногу на ногу. — Майя, я… я не могу рассказать всё. Ты ведь знаешь, откуда я, верно? И знаешь, что я подписала соглашение о неразглашении, когда уходила в отставку. Со всеми последствиями в виде военного трибунала. — Да срать я хотела на все ваши соглашения! — вспылила Майя, явно теряя терпение. — Речь идёт о безопасности моего клуба и моих людей! Объясняй мне всё, что происходит. Хотя бы в общих чертах. Чарли помолчала пару секунд, пожевала нижнюю губу, подбирая нужные слова, и в конце концов вздохнула. — Как я уже говорила, мы со Стэном служили вместе, — начала она, глядя куда-то в пространство за спиной Майи. — Но это было… не в регулярной армии. А в одном оперативном подразделении. Очень секретном. Стэн был нашим командиром. Сложно объяснить, чем он занимается… Но если проводить параллели из поп-культуры, то он — это что-то среднее между Джеймсом Бондом и Капитаном Америкой, только без ярких лосин и мартини, зато с пылью, грязью, и реальными террористами. Нашей работой было — ну, и, в случае со Стэном, есть, — решать те проблемы, о которых правительство предпочитает не знать. Ну, всякие там невыполнимые миссии, тихие ликвидации… — она сделала паузу, переводя дыхание, и, казалось, её разум и память сейчас где-то очень, очень далеко. Ксено смотрел на неё — и пытался как-то переварить всю эту информацию. То есть… Стэнли… тот самый Стэнли, который каждую сессию глядел на него глазами преданного щенка, тот самый, что потащил его в грёбаный парк аттракционов и вёл там себя как огромный обаятельный ребёнок… был, по сути, профессиональным убийцей? Агентом спецслужб? Солдатом теневой войны? Это казалось чем-то немыслимым. И в то же время… это объясняло всё. И шрамы. И туманное прошлое. И запах пороха. И проблемы с доверием. И все его случайно брошенные слова, все истории, всю ту опасную, немного дикую энергию, что исходила от него, которую Ксено всегда чувствовал, но приписывал чему-то иному… Впрочем, если так подумать… то Ксено совершенно не был удивлён. Он чувствовал какую-то печаль — за этого мальчишку внутри Стэнли, который явно познал слишком много боли, — он чувствовал неясную тоску, сожаление, страх, но… но точно не удивление. Казалось, он всегда это знал. Всегда понимал, ощущал — но просто отказывался замечать слона в комнате. По сути ведь Стэн обо всём говорил. Просто Ксено интерпретировал это по-своему. — Стэнли, он… — продолжала Чарли чуть дрожащим голосом, — он однажды спас мне жизнь. Он придурок — это правда, и ему бы подлечить башку, подлатать свой грёбаный ПТСР и тревожную паранойю, но… Он… он хороший парень. И, Док, — она повернулась к нему, — он в тебе просто по уши. Это правда. Я знаю, я понимаю, что романтические методы у Стэна, мягко говоря, отвратительные, но… Блядь, я не знаю. Я никогда не видела его таким счастливым, как в те моменты, когда он думал о тебе. Майя вдумчиво слушала, нахмурившись, и её первоначальный гнев постепенно сменялся каким-то сложным выражением, которое Ксено не особенно мог считать и дать ему название. В её лице смешалось и потрясение, и сомнение, и доля понимания… Она взглянула на Ксено, потом на Чарли, и покачала головой. — Боже правый, — тихо выдохнула она. — Я даже не знаю, что сказать… Кажется, мне нужно вводить намного более строгие анкеты для новых клиентов, или принимать новичков исключительно по рекомендациям. Шарлотта фыркнула. — Боюсь, это бы нас от Снайдера не спасло. — Да, твои рекомендации, Чарли, больше котироваться не будут… — они обе тихо посмеялись. Ксено хмыкнул и вновь хлебнул чая. Надо же, теперь это даже неплохо… — Однако, что я могу сказать? — Майя чуть повысила голос, будто придавая себе большей бодрости. — Док, тебе нужно дать ему шанс. Он моргнул. — Что? — А то, что я согласна с Чарли! — пожала плечами Майя. — Рядом с этим спецсекретным парнем ты казался счастливым. И ты смеялся! Когда я в первый раз это увидела, подумала, что у меня галлюцинации, но Броуди сказал, что тоже это видит, так что пришлось поверить своим глазам… Она продолжала что-то говорить, но Ксено её будто не слышал. Он сидел, сжимая в ладонях остывающую кружку, и раз за разом прокручивал эти слова. «Ты казался счастливым…» Удивительно, но… Он и ощущал себя тогда счастливым. Рядом со Стэнли в его строгом наскучившем мире словно выкручивалась яркость. Всё становилось насыщенным и обретало смысл, но… Но что теперь? Что ему делать дальше? С одной стороны, прямо сейчас он не чувствовал в себе и следа от недавней ярости. Все обиды, все претензии, вся злость, что зиждилась в нём до этого вечера — всё оказалось таким мелким, таким ничтожным на фоне хрупкости человеческой жизни. Мысль, что Стэнли мог и не проснуться, была воистину невыносимой, и в ослепляющем свете возможной потери все его «принципы» и «границы» казались просто жалкими укреплениями, возведёнными не «чтобы», а против собственного сердца. Но с другой стороны… Ну, допустим, Стэн очнётся. Допустим, он поправится. И что тогда? Вернуться к тому, что было? Но у них ведь и не было ничего! Стэнли был его клиентом, и Ксено отказался с ним сотрудничать, потому что тот перешёл границы, потому что Ксено сам терял границы рядом с ним, и это невозможно было просто взять и вычеркнуть! Просто забыть и сделать вид, что этого никогда не было… Он чувствовал себя разорванным на части, одна из которых, иррациональная и эмоциональная, уже капитулировала, уже простила, уже жаждала лишь одного — увидеть, как медовые глаза вновь улыбнутся, замечая его взгляд, но другая часть, рациональная и напуганная, вопила, что он лезет в связки с живой бомбой, что следующий раз может закончиться ещё хуже, что он никогда не будет чувствовать себя по-настоящему в безопасности рядом с этим пугающим человеком, что- Он снова нервно сглотнул и невидящим взором уставился в тёмную гладкую поверхность чая. Вряд ли можно что-то окончательно решить — вот так, самому. Одному. Вряд ли можно поставить в этой истории либо точку, либо запятую, даже не выслушав другую сторону. Вряд ли Ксено сможет дальше делать вид, что не скучал по этому «спецсекретному» придурку каждую секунду из этого чёртова месяца- Дверь в кабинет тихонько отворилась, и на пороге появилась Луна. — О, Шарлотта, вот ты где, — устало выдохнула она, скользнув взглядом по всем троим. — Всё, пациент стабилен. Давление поднялось, пульс почти в норме, дышит сам… Пока без сознания, но это, скорее, хорошо — организм экономит силы. Однако я пока не уезжаю, за ним нужно наблюдение, нельзя нам ещё расслабляться, самое сложное время — первые три часа- — Мне можно к нему зайти? — Ксено сам не понял, как это сказал, но его голос был быстрее его разума. Луна на секунду задумалась и кивнула. — Эм… Да, можно. Только тихо и недолго. Ему нужен покой. Этого было достаточно. Ксено тут же отставил кружку, поднялся на всё ещё ватные ноги и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета. Стэнли там, он стабилен, остальное уже не важно. Ему нужно его увидеть. Ему нужно его увидеть. С каждой мыслью он шагал всё быстрее вглубь по знакомому коридору, почти бежал, слегка пошатываясь, опираясь руками о стены, все сомнения, все страхи, вся его внутренняя буря отодвинулись на второй план единственным имеющим значение желанием — быть рядом. Увидеть его. Убедиться, что он дышит. Дверь была приоткрыта. Стэн лежал на столе, теперь прикрытый чистой простынёй. Кто-то, вероятно, Броуди, успел вымыть его с лица кровь, и теперь он казался просто спящим — бледным, с разительно тёмными кругами под светлыми ресницами, но удивительно мирным. Могучая грудь размеренно поднималась, и от этого зрелища сердце под рёбрами радостно затрепетало. Ксено подошёл чуть ближе, не смея даже дышать, боясь нарушить эту хрупкую едва лишь обретённую стабильность. Какой же он красивый, чёрт возьми. Идеальный. Будто вылитый из совершенной формы, слепленный по образу и подобию… Грёбаный Барби. Он усмехнулся сам себе и закатил глаза, вспоминая их первую встречу. В носу засвербело, Ксено почувствовал, как последние остатки самообладания покидают его бренное тело, и дурацкие душащие рыдания наконец-то вырвались из самой глубины его существа. Это был целый ураган, смесь адреналина и всепоглощающего страха, которые смешались с болью и яростью, что копились в его сердце с самой их последней встречи. Весь его праведный гнев, вся эта благородная злость — лишь они одни и защищали его до сих пор, не давая ощутить всю чудовищную глубину потери, всю ту пустоту, что зияла под рёбрами в отсутствие Стэнли. А теперь этой хлипкой защиты в нём не осталось. Остались только голые, обнажённые до костей чувства. Если Шарлотта сказала правду — а он знал, что это так, у неё не было причин врать, как и не было поводов желать ему, Ксено, зла, — значит, он всё-таки ошибался. Ему стоило выслушать Стэнли в тот раз. Ему следовало дать ему возможность всё объяснить — как тот и хотел. Но, блядь, вместо этого Ксено, ослеплённый жуткой паникой и страхом быть снова раненым, обрушился с желчью на человека, которого он, возможно, любил, вместо того, чтобы признаться в своих слабостях, в этой дурацкой, унизительной потребности в нём… Стэн никогда не считал его слабым. Нет, он так очевидно восхищался его умом, его силой, он видел его. И в этом-то и был главный страх, не так ли? Это и было страшнее всего. То, что он его видел. Никакие его интеллектуальные доспехи, никакие стены из цинизма и высокомерия не могли устоять перед напором Стэнли Снайдера. Не существовало такого ядовитого замечания, которое было бы достаточно острым, достаточно жёстким и ледяным, чтобы убедить этого упрямого кукольного красавчика, будто Ксено — не тот, кем являлся на самом деле под всей этой многоступенчатой защитой. Те одинокие, изломанные части их душ, что так тянулись друг к другу, что пели в унисон в те редкие моменты тишины, — они жили в глубине их сердец, плескались под самой кожей. Вырвать Стэнли из себя означило вырвать собственное сердце, оставив лишь пустую, звенящую оболочку — и делать вид, что она всё ещё функционирует. Как глупо. И как бессмысленно. Совершенно не в твоём стиле, Хьюстон. Он стянул с себя бестолковые латексные перчатки и не глядя швырнул их в урну. Пальцы немного дрожали от какого-то неясного волнения, когда Ксено потянулся вперёд, чтобы откинуть со лба Стэнли эту вечно-выбивавшуюся прядь золотистых волос, чтобы нежно провести пальцами по щеке, по линии высокой скулы… Его кожа была холодной. — Ты ведь мёрзнешь здесь, идиот, — хрипло прошептал Ксено, усмехаясь со сладкой тоской. — Как так вышло? Ты же всегда был горячим, как печка… — он огляделся в кабинете, увидел комод и достал из него сложенное мягкое одеяло. С трудом справляясь с этой раздражающей дрожью в руках, он укутал Стэнли до самого подбородка. Так-то лучше. Горячим кукурузным капитанам нужно сохранять своё тепло… Он шмыгнул носом и придвинул к столу табурет, бесшумно опускаясь на него, подперев подбородок одной рукой — а другой снова обнимая его лицо. Дыхание Стэнли было хриплым и поверхностным, но ровным. Размеренный подъём его груди под одеялом действовал на Ксено практически медитативно, словно живое доказательство того, что Стэн всё ещё здесь, ещё жив, ещё с ним. — Я скучал по тебе, — тихо выдохнул он. — Говорю сейчас, потому что знаю, что, очнись ты и услышь меня, уже не перестанешь надо мной подтрунивать до конца наших дней… — он фыркнул и смахнул с ресниц предательскую влагу. — Кажется, я никогда тебе этого не говорил, но… Знаешь, видеть тебя было лучшей частью любого дня и любой недели. Всё это время. Каждый раз. А когда ты ушёл тогда… Да, я знаю, что я сам себе сказал уйти, но когда ты ушёл, мне казалось, ты унёс с собой весь свет. И весь цвет. Осталась только глупая чёрно-белая кинолента бессмысленного существования… Я знаю, это моя вина. Знаю, это я велел тебе уйти и не слушал, когда должен был. Мне так жаль. Больше, чем ты себе представляешь, и больше, чем ты когда-либо узнаешь, потому что я, конечно, никогда не скажу этого тебе в лицо, когда ты будешь в сознании… — Ксено осторожно провёл большим пальцем по его пухлой, будто созданной для поцелуев нижней губе, жаждая хотя бы на мгновение снова увидеть его нахальную, но обаятельную улыбку, услышать его хриплый смех… — Знаешь, как говорят? «Нет лишь одного человека, но весь мир опустел». Это про нас, придурок. Это про меня. Ты нужен мне. Нужен тут, рядом. Мне нужно, чтобы ты очнулся. Чтобы ты открыл глаза и сказал мне, что ты ведь говорил, что ты всегда знал, что я сломаюсь первым, или ещё какую-нибудь другую несусветную тупость, в которой я всё равно услышу, что ты… что ты любишь меня. Мне нужно, чтобы ты остался со мной. Пожалуйста, Стэн… останься со мной… пожалуйста… Голос окончательно задрожал, сердце практически разорвалось, и он буквально разрыдался, как последний придурок, уронив голову на край стола, сотрясаясь всем телом — и не в силах унять эту дрожь. Его всхлипы звучали так громко в ушах, что- — Никогда… не слышал… чтобы ты говорил «пожалуйста»… Ксено вздрогнул, резко поднял голову — и наткнулся взглядом на медовые глаза. Они были открыты совсем чуть-чуть, всего на щёлочку, мутные, наверняка не видящие от слабости, но всё равно такие тёплые, словно жидкое солнце. Ксено моргнул, пытаясь осознать, что он очнулся. Стэн же дёрнул самым уголком рта в слабой, но безошибочно узнаваемой попытке улыбнуться. — Если не считать того раза… на самой первой сессии… когда ты просто измывался надо мной и меня же передразнивал… — Ну, конечно, я никогда не говорил тебе «пожалуйста», — всхлипнул Ксено, пытаясь изобразить возмущение — но объективно лажая в этой попытке. — Что бы я вообще мог попросить у говорящего початка кукурузы? — Действительно… Они смотрели друг другу в глаза — с облегчением, с болью, с изнеможением, с радостью, — и их дыхание, казалось, слилось в один идеально-синхронный ритм, вытесняя из комнаты весь окружающий хаос… — Как ты себя чувствуешь? — Так, будто меня сбила машина, — Стэн хрипло усмехнулся, пытаясь сфокусировать свой взгляд. — Ага. А ещё мне сказали, что тебя подорвало на мине или типа того. И кто-то по имени Луна, кажется, только что перелил тебе пинту моей крови, — Ксено бросил взгляд на дверь, словно ожидая увидеть там врача, которая явно ведь должна была зайти теперь, когда Стэн, наконец, очнулся, но Стэнли слабо ухватился за его запястье, удерживая на месте. — Лежи смирно, идиот, — фыркнул он. — Ты… ты без перчаток, — прошептал Стэн и невесомо провёл большим пальцем, шершавым и тёплым, по тонкой коже на его запястье. Ксено на мгновение напрягся, но усилием воли снова расслабился, позволив этому прикосновению проникнуть глубже. — Ага, — выдохнул он, прикрывая глаза. — А я думал, у тебя железобетонное правило… — голос Стэнли казался слабым, но в нём слышалась знакомая самодовольная издёвка. Вот же засранец. — Так и есть, — усмехнулся Ксено, открывая глаза и — и снова встречаясь с медовым взглядом. — Я никогда не прикасаюсь к своим клиентам без перчаток. Стэнли моргнул, сменился в лице, в его глазах скользнула тень разочарования и боли, он попытался отвернуться… Но Ксено легонько похлопал его по щеке, заставив вернуть взгляд, и, чуть прищурившись, улыбнулся. — Но ты больше не мой клиент, Барби. Ты просто… мой. Мгновение растянулось в вечность. Их дыхание было медленным, прерывистым и рваным, а сердца, казалось, выбивали одинаковый бешеный ритм. Ксено медленно, едва решаясь на этот подвиг, наклонился к нему, вперёд, взгляд затуманился, а губы сами собой чуть приоткрылись в ожидании, он нервно облизнул их, замечая, что Стэнли закрыл глаза… И в этот самый миг дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. — Очнулся, наконец! Чёрт возьми, Снайдер, у тебя же такая редкая группа крови, прекрати уже разбрасываться ею по всему грёбаному Лос-Анджелесу! ••• Луна ворвалась чрезмерно энергичным вихрем и тут же принялась раздавать указания. Стэн подвергся допросу, ругательствам и очередной капельнице с чем-то жизненно важным, и, в общем-то он даже этому не сопротивлялся. Ксено же заставили сжевать какой-то пластилиновый батончик, отчитали за излишнюю активность — и похвалили за доблесть. В чём проявлялась доблесть — не уточнили, но он тоже предпочёл не выяснять. В конце концов, мисс Луна снова вышла из кабинета, выдавая Шарлотте инструкции, что делать с её непутёвым товарищем и как за ним ухаживать без больницы, и Ксено со Стэнли снова остались одни. — Не оставляй меня с ней наедине, — просипел Стэн. Цвет его лица уже стал заметно более здоровым, из мертвенно-белого превратившись в просто болезненно-бледное, дыхание казалось куда более ровным, а голос — куда менее дрожащим. Ксено снова уселся рядом, взял его руку в свои ладони, стараясь не задевать капельницу, и переплёл их пальцы. — Она страшная. — Она вдвое меньше тебя, — заметил он. — Просто поверь, её это не остановит… — Стэн попытался пошевелить пальцами в его руке, и Ксено снова осторожно сжал их. Он поднёс его ладонь к своему лицу, не в силах найти подходящих слов, чтобы передать, что он сейчас чувствовал, и просто прижался к ней лбом, ощущая под кожей живой, утешающий пульс. Он заметил свежие ссадины на костяшках его пальцев, царапины, оставленные асфальтом, и его сердце снова сжалось в приступе вины. — Мне так жаль-… — Прости, — одновременно с ним выдохнул Стэн. Ксено тихо рассмеялся, и почему-то этот смех вновь сорвался в позорное рыдание. Он вытер лицо рукавом, оставляя на дорогой ткани размазанные слёзы, и покачал головой. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста, не начинай. Не сейчас. Поговорим позже. — Но я… — Стэн, — он поцеловал его ладонь и потёрся о неё виском. — Ты… ты чуть не умер. У меня на руках. Потому что я тебя чуть не убил. Можно мы с тобой пока не будем обсуждать… всё это? Я просто хочу, чтобы ты сейчас расслабился. Не думай ни о чём. Всё хорошо… — он снова скользнул взглядом по кипенно-белым бинтам, что виднелись из-под одеяла, и тяжело вздохнул. — Сосредоточься на том, чтобы не терять больше крови. Ладно? — Ну чуть не умер и чуть не умер, подумаешь, не умер же… — пробубнил Стэнли. — Для меня это обычный вторник. — Сегодня четверг. — Ксено… Тон Стэнли был таким мягким, таким уязвимым, что это, кажется, добило Ксено окончательно. Он снова разрыдался, как последний кусок идиота, его плечи тряслись, и он пускал сопли на это чёртово одеяло, уронив голову на край стола. Он не плакал так десятки лет, не позволял себе подобной слабости, кажется, с самого детства. Он ощущал себя унизительно слабым, разбитым, упавшим на самое дно — но в этом самом падении была и странная свобода. Казалось, все стены рухнули. Осталась лишь эта комната, лишь этот человек и эта всепоглощающая, мучительная правда между ними. Стэнли, превозмогая боль и зашипев сквозь зубы, слабо повернулся на бок и провёл свободной рукой по его волосам. Движение было немного неловким и неуклюжим, но бесконечно бережным. Он запустил пальцы в пряди у виска, касаясь так сладко, так осторожно, и это полное заботы прикосновение, которого Ксено так долго и так настойчиво избегал, которого так боялся, совсем его не утешило. Оно лишь усилило поток слёз, лишь показало, каким же он был дураком, каким невыносимым идиотом, что отвергал его, боялся, убегал… Он чувствовал, как пальцы Стэнли нежно поглаживают его кожу, и это ощущение было одновременно и неистово мучительным — и единственно правильным на свете. Стэн крепче сжал его руку, продолжая гладить его волосы так, словно боялся, что это мираж, что Ксено просто исчезнет, если он остановится — но Ксено исчезать не собирался. Было бы неплохо для начала прийти в себя, успокоиться и умыться, но пока не было такой возможности. Что же, хуже уже не будет. Да и лучше, возможно, тоже. Он был обличительно-счастлив и ничего не мог с собой поделать. Его рыдания постепенно стихли, перешли в изматывающую икоту и тихие, беспомощные всхлипы, и сквозь этот гул из собственного позора Ксено внезапно услышал: — Спасибо. Он с силой вытер лицо и поднял голову. Наверняка он выглядел ужасно, но золотистые медовые глаза почему-то упрямо глядели на него с восхищением. Ксено надул губы. — Благодари не меня, а Броуди и Чарли. Ну, и Луну. Это они всю работу сделали. — Ты привёл меня сюда, — прошептал Стэнли, невыносимо-ласково оглаживая его скулу, вытирая с глаз предательские слёзы. — Ты мог бы просто вызвать скорую. Или… или оставить меня умирать на улице. Я вполне заслужил. — Нет, — он замотал головой. — Нет, не мог. И нет, не заслужил. Слёзы наконец-то прекратились. Дыхание окончательно выровнялось. Стэнли, насколько ему позволяли силы — и капельницы, — притянул его к себе ближе, положив голову ему на руку, и уткнулся лицом в его холодную ладонь. Ксено отстранённо подумал, что щёки Стэна опять горячие, и это лучший показатель более полной шкалы здоровья. — Слушай… ты… это… — Стэн замялся и сделал паузу. — Ты имел это в виду? — Что именно? — Ксено смотрел на него, не отрываясь. Какой же он красивый, чёрт возьми. Невыносимо. Невозможно. — Ну… всё это. Всё, что говорил. Что скучал по мне. Что я тебе нужен. Что ты выслушаешь меня… Что я… твой… Ксено горько усмехнулся. — О, ну, конечно. Теперь ты решил меня слушать… — он снова шмыгнул носом и сел прямо, похлопав себя по лицу, пытаясь привести в порядок свои очевидно очень растрёпанные волосы и заплаканные глаза. Внезапно он с предельной ясностью осознал всю развернувшуюся сцену — и ощутил себя абсолютно раздетым и крайне беспомощным. — Боже, я, наверное, ужасно выгляжу. Мне очень стыдно. — Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел, — невозмутимо выдохнул Стэнли. — Так ты это имел в виду? Ксено закатил глаза, устало фыркнул — и их взгляды снова встретились. — Конечно, я имел это в виду, — медленно сказал он. — Всё это… — и наклонился вперёд. Всё так же медленно, давая Стэнли время отстраниться, если он того захочет. Но тот не шевельнулся, лишь сильнее распахнул глаза, не веря собственному счастью, и подался ему навстречу. Поцелуй не был страстным и жадным, скорее целомудренным, совсем не похожим на тот, сумасшедший и сносящий всё живое первый раз. Это было простое касание губ к губам, прохладное, солёное от слёз, дрожащее, но в нём было всё: и прощение, и обещание, и страх прошлого, и надежда… Вся боль прошедших недель — и хрупкая радость начала. Когда Ксено отстранился, Стэн уже снова закрыл глаза. Он мягко улыбался, всё так же сжимая его ладонь, и казался невероятно спокойным. Умиротворённым. Счастливым. — Ладно, — прошептал он, практически засыпая. — Тогда… я рад…