Грязные привычки

Тёмно-бордовые стены, поглощая тусклый свет, исходящий от приглушенных ламп, создают интимное пространство, где чувствуется уют. По стенам висят старинные черно-белые фотографии, запечатлившие улочки Сеула, словно застывшие в вечности. Из динамиков доносится тихая мелодия джаза. Она наполняет воздух едва слышными, но обволакивающими звуками саксофона, который, кажется, рассказывает трогательную историю о потерянном времени и несбывшихся мечтах. Хёнджин сидит у стенки за столиком, пальцы нервно постукивают по краю наклоненного бокала с виски. Лёд постепенно плавится, разбавляя крепкий напиток, но омега даже не замечает. Мысли его блуждают далеко от этого уютного места, хотя тело явно ощущает тяжесть алкоголя. Голова слегка кружится, а в груди разливается тепло — теплота, которая не спасает от пустоты, возникшей оттуда, откуда Хёнджин не ждал. — Ты опять пытаешься проникнуть в мои мысли. Сидящий напротив Феликс мягко улыбается, его глаза светятся пониманием и настойчивым любопытством. Он аккуратно гладит запотевшее стекло бокала. — А ты снова не хочешь меня в них пускать, — отвечает с легкой иронией, но во взгляде читается искреннее желание разобраться в том, что тревожит друга. — Я не скучал по нему. Правда. Не понимаю, что именно ты хочешь от меня услышать, — Хёнджин тяжело выдыхает, напрягая плечи, тщетно пытаясь сбросить с себя невидимый груз. Ему некомфортно, но, похоже, это последняя вещь, которая беспокоит Феликса. Друг явно хочет добраться до самой сути, к тому, что Хёнджин так тщательно прячет. — Как такое может быть? Он же твой брат, Джинни, — Феликс закатывает глаза, не спеша отпивая красное полусладкое, оставляя на пухлых губах лёгкий алый след. — Между вами что-то произошло? — шёпотом продолжает допытываться. — Да ничего особенного. Ники… Он совсем другой человек. Мы не похожи. Совершенно разные, — обречённо бормочет Хёнджин, бегая глазами по всему помещению, только бы избежать зрительного контакта. — Но ты никогда о нём не говорил. Я и не знал, что у тебя есть брат. Не хочешь рассказать мне о нём? — Феликс настойчиво использует своё природное обаяние, и Хёнджин наконец осознает, что любопытство друга не удастся задушить простым игнорированием. — Я был ужасным братом. Феликс морщит лоб, отодвигая от себя пустой стакан. Разговор, вопреки его ожиданиям, предстоял тяжелый. Хёнджин же слабо дёргает уголком губ, стараясь скрыть нервозность. — Даже не попрощался с ним. Никогда не поддерживал. И я чувствую неловкость до сих пор между нами, хотя его даже не было в городе. Честно говоря, я совсем не знаю, чем он сейчас увлекается, не имею представления о его любимом цвете… — Но… Это не важно. Важно то, что ему было труднее, когда ваши родители решили развестись. Он младше, и, скорее всего, чувствовал себя одиноким, когда всё это происходило, — всхлипывает Феликс, потирая переносицу двумя пальцами в попытке справиться с растущей тревогой. — Да ладно, я это понимаю! Мне так стыдно. Я всегда воспринимал его так, словно он просто… как будто он всего лишь вещь для исполнения моих желаний, разных прихотей. Феликс сжимает губы, холод и осуждение постепенно сменяются на понимание. — Все нормально, правда. Просто постарайся быть хотя бы вежливым сначала, а потом снова привыкнешь к нему, это естественный процесс, — предлагает Феликс достаточно мягко, почти утешительно. Но Хёнджину не становится легче ни на каплю. По своей природе он тревожник. Всегда был им. Возможно, много утрировал и придавал вещам то значение, которое они и на долю не имели, но возвращение Ники и его поступление в университет определенно точно не входило в ту категорию. Он два года не видел родного брата. О чём с ним вообще стоит разговаривать? Нужно ли им здороваться каждое утро? Или в семье это совершенно необязательно? А когда Хенджин покупает себе клубничный сэндвич, что вообще правильно делать в такие моменты? Покупать два? Как, в конце концов, ведут себя взрослые братья? Они часто обнимаются? Или это странно? Беспокойство от неизбежно предстоящей встречи и абсолютного незнания самых банальных вещей отдает покалываниями в конечностях, отчего омеге становится еще дурнее. Почти физически плохо. Решение выпить чего-то более крепкого приходит само. Хенджин этой ночью вливает в себя гораздо больше нормы. Каждый глоток виски обжигает горло, но он почти не чувствует этого. Алкоголь притупляет тревогу, но не может заглушить ее полностью. Музыка в баре продолжает литься. Феликс отходит за добавкой, а Хёнджин сидит, уставившись в бокал, бесполезно надеясь найти успокоение. — Не против моей компании? — незнакомый человек и сомнительное предложение вдруг кажутся лучшим способом очистить голову.

***

Хёнджина сильно пошатывает. Тошнота накатывает волнами, сжимая горло и заставляя мир вокруг плыть в тумане. Возможно, последние две рюмки соджу, которые друзья купили и выпили уже на улице, были лишними. Но кто считал? Вот всегда так. Феликс и Хёнджин начинают пить почти интеллигентно, с изяществом, будто соблюдая негласные правила какого-то светского раута. Но уже через пару часов от этой интеллигенции не остается и следа. Только шум, смех и смутные воспоминания, которые наутро будут давить на виски́ тяжестью стыда. Иногда омега ловит себя на мысли, что слишком часто действует на автопилоте, подчиняясь импульсам, которые, казалось, исходят не от него самого. Бездумные, бесстрашные поступки, которые он потом тщетно пытался оправдать перед собой. Звуки поцелуев в машине, скользящий в рот влажный язык, недвусмысленные поглаживания по бедру — всё это было слишком ярким подтверждением его слабости к моментам, которые он не мог контролировать. Он даже не знает этого парня. Имя? Ладно, Хёнджин и имени не запомнил. Но если вдуматься, плюсов будто бы больше, чем минусов. Его отвезли домой, не пришлось мучиться с поисками такси. За него и Феликса оплатили счет в баре. Его тело, отяжелевшее от алкоголя, кто-то другой взял под контроль, избавив от необходимости разбираться с последствиями собственных дурных решений. — Обычно я не сплю с незнакомцами, — омега чуть отстраняется. Зачем-то оправдывается. Альфа в ответ мычит что-то невнятное, опаляет горячим дыханием. Дойти до входной двери кажется невыполнимой задачей ровно до того момента, пока Хёнджин не сталкивается с миссией открыть проклятую дверь ключом. Его пальцы скользят по металлу, дрожат, не попадая в замочную скважину. Кажется, он уже тысячу раз пытается вставить ключ, но дверь все никак не поддается. — Давай я? — раздаётся голос за спиной, но Хёнджин лишь раздраженно бросает: — Помолчи. Он едва держится на ногах, периодически съезжая вбок, нервно ругаясь под нос. Создаётся ощущение, что омега бьётся с чёртовой железякой уже целую вечность, хотя на самом деле проходит всего пара минут. Он в очередной раз мысленно молит себя завтрашнего — поговорить с мамой и вызвать мастера для установки кодового замка, вместо этой древности. И вот, когда дверь наконец поддается, она открывается… но с другой стороны. Перед глазами плывет, мир будто бы размывается в водяных разводах. Первое, что ощущает Хёнджин, — это запах. Свежий, отдалённо знакомый, но он не может сразу понять, откуда. Белая майка, широкие плечи, силуэт, который кажется слишком большим для узкого коридора. Игнорируя подступающую тошноту, Хёнджин упрямо поднимает взгляд выше, цепляясь за детали. Глаза расширяются, рот автоматически приоткрывается в немом изумлении. — Ники? — его голос звучит неуверенно, будто бы он сам не верит тому, что видит. Молчание, которое следует за вопросом, кажется орудием для пыток. Оно давит, грызёт изнутри, заставляя сердце биться чаще. Но всего через пару секунд Хёнджина резко подхватывают под руку, а затем бесцеремонно притягивают к себе. Лицо вминается в белоснежную ткань чужой верхней одежды. — Что за хрень? Ты же говорил, что свободен, — голос полный недовольства доносится до Хёнджина словно сквозь толщу воды. Он едва улавливает слова, но тон говорит сам за себя. Новые феромоны, насыщенные, приятные и слишком явные, щекочут ноздри, заставляя омегу едва сдерживать подступающий чих. Они окутывают его, проникают в каждую клеточку, и Хёнджин абсурдно борется с возникшим из неоткуда желанием принюхаться, уткнуться в венистую шею. Алкоголь — зло. Омега клянётся самому себе больше никогда не выпивать столько. — Наврал, получается. Вали отсюда, — низкий, почти бархатный голос звучит так близко, что омеге кажется, что он касается его кожи, ласкает оба уха, и от этого вдруг хочется стать невидимым, превратиться в часть мебели, в стену, во что угодно, только бы просто протрезветь. Громкий хлопок двери, и сильные руки резко подхватывают Хёнджина, направляя к коричневому дивану в прихожей. Ники аккуратно, почти бережно укладывает на мягкую поверхность, и на долю секунды Хёнджин ловит взгляд брата. Карие раскосые глаза бушуют, как шторм, и в них читается столько эмоций, что омега мгновенно мечтает провалиться сквозь землю. Стыд, жгучий и невыносимый, сжимает горло. — Почему ты здесь? — Хёнджин бубнит почти неразборчиво, небрежно стягивая резинку с растрёпанных волос. — Потому что это мой дом тоже? — Ники усмехается, слышится легкая издёвка. Он делает шаг в сторону кухни, давая возможность омеге вдохнуть полной грудью. Без чужих феромонов. — Твой парень? — Что? — Хёнджину требуется дольше времени, чем обычно, чтобы осознать, о чём вообще идет речь. — Нет, боже… Нет. Ужасное положение. Ужасная встреча. Всё идет совсем не так, как они с Феликсом планировали. — Я думал, ты приедешь только утром и… — Хёнджин пытается что-то объяснить, но его прерывают. — Сюрприз, — в ответе слышится что-то между раздражением и сарказмом. Твою мать. Младший брат не оставляет ни единого шанса на нормальный диалог. Нормальный настолько, насколько это вообще возможно в подобной ситуации. Хёнджин стонет. Голова теперь раскалывается не только от алкоголя, но и от всей этой нелепости, в которую он вляпался. Ники возвращается из кухни с таблеткой в одной руке и стаканом воды в другой. Движения спокойные, почти механические, будто он делает всё на автомате. Хёнджин, полулежа на диване, наблюдает сквозь прищуренные глаза, всё еще пытаясь собрать мысли в кучу. Голова гудит как улей, а тело кажется чужим, слишком тяжёлым и непослушным. — Выпей, — коротко бросает Ники, протягивая таблетку и стакан. И снова голос. Низкий, непривычно хриплый, звучит в целом ровно, но в нём самом чувствуется какая-то напряжённость, будто он сдерживает себя, зажимается. Хёнджин молча берёт таблетку, закидывает её в рот и запивает большим глотком воды. Жидкость кажется слишком холодной, почти ледяной. Хёнджин невольно морщится. Непослушная капля бежит по нижней губе, норовя стечь к вырезу на груди. Прохладным пальцем Ники останавливает её прямо у краешка подбородка. Прикосновение будто парализует омегу. Альфа задерживается, трогает дольше, чем нужно, а глаза с отблеском чего-то незнакомого маниакально мажут по приоткрытым губам. Это галлюцинации. Хёнджин уверен, что снова придаёт вещам те оттенки, которыми они просто не могут быть окрашены. — Аккуратнее, — Ники улыбается. Хенджину не по себе. Что-то… Что-то необъяснимо идет не так. — Спасибо, — бормочет, быстро метнув головой в сторону. Пальцы подрагивают, он прячет их под одежду, стараясь не выдать своего состояния. Молится, мечтает остаться наедине с собой.Но Ники не уходит. Он стоит рядом, его взгляд всё ещё скользит по Хёнджину. Оценивающий, будто он видит его впервые. Но и этого оказывается мало. Ники, без лишних слов, вдруг наклоняется и несмело ведёт молнию куртки. Прикосновения невесомые, но каждое из них оставляет на коже Хёнджина отпечатки из смешанных впечатлений. След из молодых, свежих феромонов и собственной растерянности. Длинные пальцы скользят по плечам, слегка касаются шеи, когда альфа стягивает ткань с худого плеча. Нутро пьяного омеги начинает трещать по швам. Хёнджин старается не дышать. Только через раз. Но когда Ники наклоняется, чтобы помочь снять рукав, лица оказываются слишком близко, Хёнджин чувствует дыхание практически на скуле. Тёплое, чуть учащенное. Всё. Надо смягчать обстановку, поговорить о чем-то насущном и расходиться по комнатам. Так будет правильнее всего. — Ты… ты сильно изменился, — наконец вырывается. Он не планировал сказать именно это, но слова вылетают сами собой. Говорит совсем тихо. Ники замирает на мгновение, хмыкает, не поднимая глаз. — Это ты изменился, — говорит явно не только о внешности. — А я просто вырос. Хёнджин смотрит на него, и впервые за долгое время имеет возможность разглядеть младшего брата. Ники и правда вырос. Плечи шире, черты лица — более резкие, мужественные. Даже руки, которые сейчас так аккуратно вешают куртку Хёнджина, кажутся больше, сильнее. И он… определённо стал гораздо симпатичнее. Высокий, стройный, излучающий спокойствие и приятно пахнущий… Сколько же Хенджин выпил? Ники, тем временем, на раздумья ни минуты не тратит. Снова наклоняется, спускаясь вниз, чтобы помочь стянуть обувь, ладонью ведет дорожку от плеча до лодыжки. Глаза — тёмные, глубокие, будто в них скрыта целая вселенная, которую Хёнджин никогда не замечал раньше. Зрительный контакт снова чувствуется неправильно. Слишком долгий. — Да уж, вырос, — бормочет Хёнджин, пытаясь шутить. — Ты буквально выше меня. Ники коротко дергает уголком губ. Он не отвечает ничего, просто смотрит. — Засыпай, — выдыхает шёпотом альфа, прерывая момент. Тембр снова становится ровным, почти безэмоциональным, но Хёнджин всё же замечает, как широкие, напряжённые плечи слегка дрожат, когда Ники отстраняется. — Утро будет тяжёлым. — Не хочу здесь засыпать. — Тогда поднимайся. — Если поднимусь, то умру, — Хёнджин тихо смеется, морщась от головной боли и никак не отступающей тошноты. — Мне отнести тебя? Молчание. Немного неловкое, слегка напряжённое. Хенджин не знает, как лучше ответить. С одной стороны — не хочется обременять только приехавшего домой члена семьи ещё больше. Но с другой, мама будет злиться точно, если он останется и уснёт здесь. А вставать самостоятельно и впрямь сил не хватит. Его слишком вымотали последние десять минут, ну и выпил он определенно больше, чем стоило бы, бездумно смешивая градусы. Ещё плюс стресс и стыд. В общем — полная каша. — Ладно. Наверное, гнев мамы было перенести гораздо легче, нежели вживую, физически и совершенно натурально чувствовать то, насколько Ники вырос. Крепкие руки подобрались под поясницу, заставляя вздрогнуть, ухватились за талию и приподняли его с такой легкостью, что Джин на мгновение почувствовал себя крошечным. Аромат ледяного мороза, самой настоящей свежести, вновь настолько резко и непрошено впился в нос, что холодинка ощутилась даже на кончике языка. Будто Хёнджин пожевал мятную жвачку, а затем глотнул ледяной воды. — Вот так. Держись за меня. Приказной тон. Голос стелется настолько плавно и приятно, что оседает вибрациями где-то глубоко внутри. Хёнджин не знает, в чём конкретно дело. Он и не в состоянии глубоко задумываться. Но с природой ничего не поделать. Омега чувствует себя в безопасности рядом с родным братом. Комфортно и спокойно. Чувствует, что о нём позаботятся. Ники слишком быстро, каким-то волшебным образом, доходит до кровати и укладывает на прохладные смятые простыни. Хёнджин никогда не заправлял кровать. Тепло, щедро даруемое братом, ожидаемо, но неприятно начинает растворяться в воздухе, а Хёнджин от недовольства поджимает пальцы на ногах. — Нет, — он действительно вслух протестует. Не хочет, чтобы Ники уходил. Снова. Новая стадия опьянения — потребность в чьём-либо присутствии. — Что? Поставить тебе таз? Тебя сильно тошнит? — Хёнджин не может точно сказать, в какой части комнаты прямо сейчас стоит Ники. Сознание мутное, зрение подводит. Сверху накладывается острая необходимость закрыть глаза и уснуть. Но. Эгоистичное, детское, абсолютно неразумное нежелание лишаться ощущения полного спокойствия берёт верх. Склоняет чашу весов в глупую, нелепую сторону. — Просто ложись спать со мной. Это было лишним. Совершенно точно не стоило предлагать подобный абсурд, но единственное, что напрягает омегу — подсознательный страх отказа. Вдруг Ники уже совсем другой? Посчитает, что Хёнджин может выглядеть перед младшим неряшливым, слабым омегой, который даже позаботиться о себе не может? — Подвинься. Но Ники не отказывает. Лишь стягивает через голову белую футболку и ложится рядом. Не обнимает, ничего не говорит, но не жадничает и не бросает. Кровать прогибается под чужим весом. Ощущения… Непередаваемо уютные. Омега еле подавляет желание закинуть на голый торс руку и прижаться. Уже нельзя. Уже ненормально так делать. Но он плывет настолько, что это подавление не длится долго. Хёнджин любит обниматься. И ему хочется обнять брата прямо сейчас. Поэтому под подушечками пальцев уже через пару мгновений, перед тем, как голова полностью выключается, погружаясь в сон, всё же ощущается гладкая, до безумия приятная на ощупь кожа. Так хорошо.

***

Тишина. Тишина, нарушаемая его ровным, спокойным дыханием. Ники лежит рядом, слишком тонко чувствуя, как тепло тела омеги медленно проникает в его собственное. Феромоны, ароматы, даже дыхание смешиваются в единый, слишком контрастный коктейль. Он безмолвно смотрит в потолок, мысли блуждают далеко. В том месте, где рациональное путается с эмоциональным, где логика теряет всякую власть, а на первый план выходит то, что он так старательно подавлял. Ники морщится. Практически болезненно. Аккуратно кладёт ладонь поверх чужой и застывает. Пальцы всё ещё помнили ощущение кожи Хёнджина — гладкой, почти шелковистой. Хрупкая, наивная надежда на то, что она могла измениться, разонравиться — рассыпается стремительно быстро. Ники прикрывает глаза, сжимает белоснежную кисть и собственную челюсть. Пытается заглушить навязчивые ощущения, но не имеет больше над ними никакого контроля. Рука на груди. Рука Хёнджина на груди ощущается настолько болезненно правильно, что альфа едва ли сдерживает порыв пережать ее, либо вовсе встать и выйти. Желательно в окно. Ники чувствует, как чужое сердце бьётся чуть быстрее нормы, как дыхание становится глубже, ощущает потрясающий, смертоносный малиновый аромат молочной кожи. И, прямо противоположно Хёнджину, Ники до последнего не хочет признавать, что ничего не изменилось. Не хочет признавать, что это «ничего» уже давно живёт внутри него, тихо, но настойчиво напоминая о себе каждый долбанный день. Ники поворачивает голову, чтобы посмотреть на спящего. Хёнджин выглядит таким беззащитным, таким уязвимым, что он почти физически ощущает странное сжатие в груди. Приятно. До мурашек хорошо. Но вместе с этим набатом бьет осознание собственной слабости. Страх. Страх того, что это чувство — нечто большее, чем просто забота, вполне способно выжечь весь этот дом дотла. Сейчас… Уже не детские игры. Он не может позволить себе потерять голову. Но что делать, если глядя на самое восхитительно безропотное лицо на всем белом свете, биение сердца ощущается примерно в районе горла? Это несправедливо. Ники осторожно приподнимается на локте, чтобы не отказывать себе в смелости рассмотреть. Черты лица Хёнджина остались мягкими, расслабленными, прямо сейчас пухлые губы слегка приоткрыты. — Почему ты всегда так на меня влияешь? — шепчет, почти беззвучно. — Почему продолжаешь влиять? Опускается обратно на подушку, понимает, что прямо сейчас может встать и уйти. Хёнджин уснул, похоже, крепко. О своей просьбе оставаться рядом вряд ли вообще вспомнит. Но альфа лишь закрывает глаза, пытается успокоить разум и отказывается выпускать холодные пальцы из своей руки. Ники надеется, что утром всё вернётся по местам. Вернётся то, что он успел взрастить, выработать за два года разлуки. Он снова станет тем, кем должен быть — сильным, собранным, тем, кто держит дистанцию. Но сейчас, в темноте, он всё же имеет наглость позволить себе быть собой. Позволить чувствовать. И, может быть, именно это и является фатальной ошибкой. Является тем, что делает из давно поставленной точки запятую. Потому что каждая проведённая рядом со старшим братом секунда — равна яду, который травит медленно, но всегда смертельно. Тяжесть сна постепенно окутывает, но сознание всё ещё цепляется за реальность. Взгляд скользит по комнате, немного неубранной, но обновлённой и уютной. Куча гирлянд, разных побрякушек, которые Хёнджин просто обожал коллекционировать или сооружать. Глиняные фигурки, которые старший брат лепил раньше, много книг. Ники останавливается на полке, заставленной старыми томами. Один из них, с потрёпанным корешком и слегка выцветшей обложкой, привлекает внимание больше всего остального. Это книга, которую он узнал бы даже в глубокой старости. «Маленькая Лола». Пальцы непроизвольно сжимаются в попытке ухватиться за что-то, что могло бы вернуть его в настоящее, но память уже скользит назад, в те дни, когда всё было проще, но одновременно гораздо сложнее. — Ну пожалуйста, почитай ещё пару страниц, и завтра сможем погулять на час дольше, так папа сказал, — Хёнджин просит, сидя на краю кровати, глаза блестят от надежды. Он всегда был таким — настойчивым, но в то же время таким искренним и нуждающимся, что отказать было почти невозможно. — И что мне за это будет? — Ники хитрит, приподнимая бровь и стараясь сохранить серьёзное выражение лица, хотя внутри уже чувствует, как его сопротивление тает. Он знает, что согласится, как всегда. — Я… я помогу тебе с математикой! — Хёнджин выпаливает, словно это самое ценное, что он может предложить. Ники фыркает, но уже тянется к книге, лежащей на тумбочке. — Нет. Разреши мне поспать с тобой. — Но… — Ты — не помощник в математике, — знает, что Хёнджин ненавидит её, и это предложение — чистой воды блеф. — Ладно! Хорошо, — Хёнджин нервничает, но всё равно кивает. А альфа открывает книгу, начинает читать, и через пару минут Хёнджин уже сидит, подтянув колени к груди. Сосредоточивается, словно боится пропустить хоть одно слово. Голос при чтении звучал ровно и спокойно, но внутри него бушевали неуправляемые чувства. Они лавой разливались по груди, когда он смотрел на Хенджина, который с удовлетворением улыбался и смеялся над неуклюжими оговорками. Ники ненавидел читать, абсолютно не переносил эту рутину, но, несмотря на это, с удовольствием делал это ради одной единственной цели: чтобы Хёнджин разрешил ему спать рядом, в одной постели, под одним одеялом. Ники не мог понять, какое именно чувство вызывала эта привычка. Почему так сильно тянуло к этой улыбке, почему он был готов читать до тех пор, пока голос не начнёт садиться, почему ему постоянно хотелось быть ближе. Хёнджин всегда ждал его. Каждый раз, когда Ники возвращался с тренировки, он знал, что брат терпеливо сидит у окна, не отводя взгляда от дороги, ожидая его появления. Потому что без него Хенджин был обречен сидеть дома. Но чаще всего на свете Ники вспоминал тот день, когда зашёл в дом, измождённый после футбольной тренировки. Мышцы ныли от усталости, липкий пот струился по лбу. Он едва держался на ногах, но Хёнджин, как всегда, встретил его с неподдельным восторгом. — О, ты пришёл! Гулять! Идём скорее! — омега воодушевленно вскочил с места, судорожно натягивая лёгкую осеннюю куртку. — Не сегодня, — Ники отмахнулся, с трудом снимая кроссовки. Ни то, чтобы он не любил прогулки с братом. Но, в отличии от запертого в четырех стенах из-за болезни Хёнджина, для Ники прогулки не являлись развлечением. Особенно, когда каждый шаг отзывался болью в ногах. — Я согласен на ночёвку! — Хёнджин не сдавался, как будто это могло изменить ситуацию. Будто только это и было причиной. — Нет же, я правда не могу, — Ники вздохнул, тяжело опускаясь на диван. Тело буквально рассыпалось на части. Всё, о чем он мечтал — вытянуть ноги и вздремнуть. — Почему? — подошёл ближе, нахмурившись, прозвучал почти обиженно. — Всё тело болит. Тренировка была жёсткой, — Ники объяснил, прикрывая глаза. Нежелание двигаться в принципе настигало с каждым мгновением. — Я ждал тебя весь день! Выпей таблетки, чтобы обезболить… — Хёнджин настаивал, но Ники лишь лениво покачал головой в ответ. — Таблетки не помогут. Обычно разминают мышцы, но я не дотянусь… — Всего-то? Садись, давай, — произнес это так просто, как будто предлагал и впрямь помочь с домашним заданием. Ники на мгновение подумал отказаться, но возможность не предоставилась. Слишком быстро Хёнджин встал за его спиной. А затем… Началась настоящая пытка. Сначала прикосновения были неловкими, неумелыми, но до ненормального нежными. Хёнджин явно не знал, что делает, но старался изо всех сил. Пальцы нащупывали напряжённые мышцы, бегали по шее, спускались на спину, аккуратно наглаживали затылок. Массаж Хёнджина ничем не помогал и сильно отличался от того, как его разминал тренер. Хёнджин касался мягко, до мурашек приятно. И когда пальцы на миллиметр спустились ниже по груди, с уст альфы всё же слетел проклятый протяжный вдох. — Больно? — Хёнджин ужаснулся, резко остановившись. — Н-нет. Продолжай. — Направляй меня. Где мне нужно трогать? — Ниже. Глаза Ники бесконтрольно закатывались от удовольствия и первого, но самого настоящего наваждения. Разум трещал по швам, внизу натягивалось до ощущения дискомфорта. — Здесь? — Прошу, еще чуть ниже, ближе к… немного спереди. И когда Хёнджин дотронулся до напряженного живота, немногим выше резинки спортивных штанов, альфа оказался на пике ощущений. Эмоции фейерверками взрывали голову. Аромат малины впивался в глотку, а тело бесконтрольно начинало подрагивать. Бесконтрольно настолько, что Ники в одно мгновение просто выгнуло дугой. — Боже! Ты напугал меня! Ты придурок? — голос Хёнджина звучал как из-под толщи воды. Инстинкты, первое возбуждение и желание большего настолько заполонили разум, что Ники, не поспевая за собственными ощущениями, пытался ухватить новые. — Х-хёнджин, надо остановиться… Прекрати. — Что ты бормочешь себе под нос? Тебе уже лучше? Вот видишь? Я же говорил, что могу помочь. Хёнджин гордился собой, закапывая Ники всё глубже в могилу. И, когда младший оказался на самом пике, когда разразился эпицентр, ураган из бушующих эмоций и феромонов, Ники просто рванул в ванную и заперся там. В ушах звенело, а в голове крутились обрывки мыслей, которые он не мог собрать воедино, рука самостоятельно, будто зная, что делать, нырнула между ног. Это было первое осознание. Первый момент, когда Ники понял, что между ними есть что-то, что выходит за рамки братских отношений. Что-то тёмное, запретное, но от этого еще более притягательное. Что-то, что он не мог назвать, но испытывал всем существом. Его тело дрожало, а разум отказывался принимать реальность. Ники впервые дотронулся до себя, представляя прикосновения брата. Но это было только начало. Дальше стало только хуже. Если бы ад существовал на самом деле — тот самый ад, куда отправлялись души после мирских испытаний, — у него была бы самая быстрая путёвка. Каждый день превратился в поле боя, где Ники один воевал сразу с двумя: с невыносимо аморальной тягой к брату и отвращением к себе. А Хёнджин… Хёнджин ничего даже и не подозревал. Ни о войне, которую ведёт Ники, ни о том, что каждую ночь младший брат улетал в мир фантазий, судорожно выстанывал его имя, погибая от невозможности прикоснуться так, как ему хотелось бы. Хёнджин просто жил свою жизнь. Пошёл в школу, затем в университет, оставив домашнее обучение далеко позади, обзавёлся друзьями. Концентрация его внимания сместилась с Ники на обыкновенные рутины нормального подростка. На другого альфу, если сильно утрировать. На Ли Минхо. Однокурсника Джинни и первого прочувствовавшего всё тепло его брата. На альфу, забравшего невинность Хёнджина… Ники был в ярости. Аромат шоколада настолько пропитал хрупкое тело Хёнджина, только вернувшегося домой якобы с ночёвки с омегами, что пробудил первое желание пометить. Обида и горечь, ревность и ярость настолько бушевали, что молодой организм просто сдал сбой. В пятнадцать лет, незадолго развода родителей, у Ники начался первый гон. И это официально был худший день в его жизни. Ники ревел, выл и рычал, вырывал волосы от несоизмеримого ни с чем вожделения и самой настоящей трагедии. Нюхал вещи Хёнджина, его разноцветные футболки, отказывался выходить из его комнаты, не вставал с чужой постели, походил на сумасшедшего. А Хёнджин нашел лишь новую причину остаться с парнем ещё на несколько дней. У брата ведь гон, и это совершенно точно является весомым аргументом, чтобы не появляться дома. В конце концов гон Ники стал конечной точкой в браке родителей и ускорил все застоявшиеся процессы. Потому что уже через неделю после него, отец собрал все свои вещи наряду с вещами младшего сына, посадил молоденького альфу в машину, по пути забрав документы со школы, увёз того с собой… — … Нет, я сам… Ники усмехается. Даже радуется тому, что Хёнджин всё ещё разговаривает во сне. Иначе ничто не выдернуло бы его из потока бесконечных, болезненных воспоминаний. Ники и умиляется. Осторожно смахивает непослушную прядку на лбу, прикосновение задерживается на раскрасневшихся щеках. — Утро выдастся, конечно, тяжёлым, — прикусывает нижнюю губу, поглаживает медовую кожу. — Но если тебя это утешит, твоя тяжесть пройдет вместе с похмельем. А моя — нет.