Грязные привычки

Хёнджин.

Смятая пижама сжимается в ладонях, взгляд расфокусирован. Он смотрит куда-то вдаль, в белоснежную плитку, выложенную ромбиками по всей ванной. И Хёнджин, кажется, впервые обращает внимание на едва заметные трещины в верхней части стены. Становится на носочки, тянется и, пользуясь высоким ростом, достаёт до них. — Для вас это тоже слишком? — глупый вопрос, пальцы пробегаются по нервности. Но что ещё делать, когда нет никого рядом, чтобы обсудить буйства внутри? Что ещё остаётся, если ничего не выйдет, даже если очень постараться? Ни один человек на свете не способен понять, прочувствовать это… его кожей, увидеть его цепким взглядом. Никто и никогда. А Хёнджин вполне себе. С самим собой. И он размышляет, пытаясь понять, в какой момент всё пошло не так. Импульсы бегают по нейронным связям, оставляя в мозгу только беспорядок, какофония усиливает хаос. Нагибается, резко закидывает вещи в барабан стиральной машины. Льёт в отсек гораздо больше лавандового кондиционера, чем обычно. Беспокойство. Смоются ли следы, исчезнут ли они после этой стирки? Ставит интенсивный режим. Шорты ночью… были насквозь мокрыми. Неприятно липли, а запах был настолько сильным, что, кажется, даже через три комнаты невозможно было не почувствовать его. Хёнджин прикрывает глаза, выдыхает через рот, в сотый раз пытается вырваться из этого кошмара. Не отпускает. Образ Ники упрямо держит его за горло, первозданный бешеный аромат альфы всё ещё мучает ноздри. Хёнджин сжимает ладони, ощущая, как холодный пот ползёт миллиметрами по коже. И, без всякого предупреждения, он снова там — в той ночи, в той секунде, когда всё могло рухнуть. По его вине. Это был его проступок. Мгновение, когда всё стало невыносимо чувственным, когда тело вдруг перестало подчиняться ему. Ники… был весь только для него. Так близко, что Хёнджин мог почувствовать, как чужой прерывистый волнительный вздох опаляет кожу, как миллиметры между ними норовят разрушить целую вселенную. Масштаб потери был бы… Огромным. Он помнит, как его тело сжалось, как руки были парализованы жаждой прикосновений. Как лица были на ничтожном расстоянии друг от друга. Как ощущалось каждой клеточкой тепло разгорячённой, искупанной в феромонах кожи. Он действительно мог бы просто… Просто поцеловать его. В губы, твою мать. В его пухлые, упругие, всегда насыщенно алые губы. И он почти сделал это. Он видел, как Ники испуганно замер. И помнит, как неожиданно и жестоко его будто окатило холодной водой. Пронзительный. Громкий. Звонок. Помнит, как застыл, не имея ни единой возможности шелохнуться. Ладони замерли в воздухе, поперёк чужих рёбер, не решаясь опуститься дальше. Веки тяжело прикрываются. Хёнджин машет головой из стороны в сторону, словно физически можно вытряхнуть оттуда мысли. Снова один и тот же сценарий: Хёнджин пытается изгнать воспоминания — а они накатывают снова, с новой силой. Омегу то охватывает ужас, то отпускает уже слишком продолжительное время. Сначала: дикий, совсем первобытный страх того, что могло случиться. Боится самого себя, никак не Ники. Ники ничего не сделал. Всё за него сделал он сам. Именно на его плечах лежит тяжесть каждого шага. Потому что каждый шаг был совершен им. Сторонится собственного тела, его предательской реакции. Что, если бы не тот звонок? Что, если бы всё произошло? Он мог бы это сделать. И как бы он жил с этим потом? Как бы объяснил себе? А если Ники понял? Понял, что было бы между ними, если бы звонок не прервал всё? Если бы… Они же — чёрт возьми! — братья. Родные, блять. Не какие-то дальние родственники. Не животные, не извращенцы, не душевнобольные. Хёнджин — лучший ученик на потоке, Ники — многообещающий игрок в баскетбол и выдающийся студент в своём направлении. Их вырастили в нормальной атмосфере, их родила нормальная мать от нормального отца. Тогда почему? Почему происходящее между ними стало так быстро выходить за все мыслимые грани? Хёнджин не такой. У Хёнджина никогда не было тяги к чему-то особенному в постели. Классический секс, самый обычный. Омега не был зависим от физики. Он совершенно не… не озабоченный, у него нет проблем с сексуальностью, с принятием своего тела, с интимной жизнью, с кинками и фетишами. Хёнджин обычный. Самый среднестатистический в своих желаниях. Тогда как его может тянуть в этом направлении? Как Хёнджин вообще дошёл до такого позора? Это опасно. А потом… — Ничего не произошло. Ты ничего не сделал, слышишь? Он просто альфа. Ники — альфа, и всё, что было этим вечером, — феромоны. Хёнджин уже девятый час подряд повторяет одно и то же, снова и снова — вслух и мысленно, медленно и быстро. Он повторяет это как мантру, как последнюю попытку успокоить себя, начиная с того самого момента, когда дверь с грохотом захлопнулась, до текущего мгновения. И так по кругу. Пока его пальцы не нажимают на иконку приложения, чтобы вызывать такси. — Всё в норме, всё в порядке. Всё будет хорошо. Он улыбается своему отражению, изо всех сил пытаясь убедить себя, что он справляется. Взгляд в зеркало не даёт покоя — едва ли эта улыбка выглядит правдоподобно. Но он не может позволить себе сомневаться. Не сейчас. Отвлекается на экран смартфона. Ожидание подачи машины — пять минут. Мгновения, которые растягиваются в целую вечность. Спешно забегает в спальню, где окна, всё ещё раскрытые с ночи, впускают в комнату холодный утренний воздух. Подскакивает к шкафу, хватает джинсы, не замечая, как пуговица не совпадает с петлёй. Всё, что ему нужно сейчас, чтобы Ники не проснулся раньше, чем он успеет уйти. И выбежать. Так быстро, чтобы даже взгляд не успел зацепиться за его фигуру. Хёнджин не собирается сегодня ждать Ники. Ни в коем случае. Он не может и не хочет быть рядом, когда в воздухе всё ещё висит то, что случилось вчера. Если Ники будет близко, каждый его взгляд может снова пробудить всё, что Хёнджин так отчаянно пытается заглушить. И поэтому сегодня с ним невозможно будет ехать в одном салоне. Невозможно будет ощущать его аромат, смотреть на его чётко очерченный профиль, следить за длинными, красивыми пальцами, которые постукивают по кожаной окантовке руля. — Твою мать. Хёнджин едва слышит шевеление в соседней комнате. Возможно, Ники только что открыл глаза и сейчас будет двигаться по квартире так, как он всегда это делает — легко и бесшумно, слегка рассеянно, не подозревая, что Хёнджин уже на грани нервного срыва. Хёнджин не готов. И Хёнджин понятия не имеет, какой расклад будет лучше. Говорить о произошедшем — хуже не бывает. Но… молчать? Молчать — ещё более разрушительно. Каждый вариант до невозможного неудобен, неестественен, даже абсурден. Они не могут оставить всё как есть. Это просто нереально. Что бы они друг другу ни сказали после вчерашнего — всё будет звучать как долбанная катастрофа, без каких-либо маломальских шансов на восстановление. Хёнджин хватает сумку, почти не чувствуя её тяжести, и выходит в коридор. Пальцы дрожат, но тело не останавливается. Дверь в комнату Ники — как всегда — слегка приоткрыта. И Хёнджин с тяжёлым сердцем пролетает мимо, стараясь не дать себе и шанса на лишний взгляд в ту сторону. Шаги становятся всё быстрее, сердце колотится в груди, как бешеный барабан. Входная дверь захлопывается, и вот она — улица. Простор, воздух. Холодный, но всё равно освежающий. Омега почти не чувствует ног, когда направляется к такси. В голове наконец пусто. Водитель заводит машину, выжимает сцепление и плавно нажимает на газ. А далее: секунды, превращающиеся в минуты, он уже едет в университет, а Ники остаётся там — дома, ещё поглощённый сном, с расплывшимся, сонным сознанием, которое, возможно, не сразу заметило, как Хёнджин исчез.

***

Хёнджин идёт по университетскому двору, шаги звучат глухо, будто вся земля под ним сделана из чего-то тяжёлого и нескончаемого. Он даже не замечает, как через стекло кофейни пробивается утренний свет, хотя обычно уязвим перед такими мелочами. Хёнджин любит ненавязчивую и простую красоту, которую возможно заметить только случайно. Такие вещи всегда кажутся ему уникальными. О любви к эстетике говорили и сотни фотографий в галерее: рассветы, закаты, капли дождя, мажущие по окну его спальни. Но сейчас рассеянный взгляд падает сразу на вывеску, а ноги как-то инстинктивно ведут к двери. Омега заходит, стараясь не смотреть на людей, собирающихся возле кассы. Кофе. Ему нужно что-то, чтобы хоть немного вернуть в себе ощущение нормальности. Заказывает просто эспрессо, без всяких добавок. Первый глоток. Резкий вкус слегка оживляет, пробуждает вкусовые рецепторы. Хёнджин, слегка помявшись, залезает в рюкзак, достаёт серую тетрадь с последними записями. Чернила слегка смазаны на белоснежных листах, где перемешаны два почерка. На затылке вновь появляется этот зловещий холодок — до мурашек знакомое ощущение. Дыхание. «Пожалуйста, проведи со мной вечер…» Хёнджин смотрит прямо и сжимает чашку крепче, отпивает, пытается вернуться в реальность. Но матанализ не даётся. Листая страницы конспектов, снова ловит себя на мысли, что слова, символы и формулы превращаются в бессмысленные знаки. Но он старается. А всё, что может и должно было быть важным, — только отвлекает. Снова и снова перечитывает одну и ту же строку, пытается понять алгоритм, старается вспомнить вылетающие из губ Ники слова, игнорируя при этом его образ. Но весь смысл уходит в сторону, словно тень, ускользающая от его рук, за которую он никак не может схватиться. Хёнджин фыркает, сдавленно мычит, когда убирает записи в сумку. Возможно, просто… слишком шумно. И людей как-то много вокруг. Дело не в нём. Дело не в Ники. Дело в чём угодно, но не в них. Хёнджин морщится от последнего глотка. Остывший кофе всегда горче и кислее свежего. — Чёрт, — нашёптывает себе под нос, чувствуя, как мысли разрывают его на части. И этот вопрос… Вопрос, который прозвучал еще тогда… «Настолько понравилось?» Нет. Хёнджину вообще ничего из этого не нравится. Настолько, что это заставляет поджать губы и нехотя выплыть из кофейни и направиться в аудиторию. Находясь уже на пороге, отводит взгляд в сторону, натыкаясь на Феликса. Омега сидит в углу, как всегда, в привычной позе — немного откинувшись назад, с телефоном, неспешно листая ленту либо инстаграма, либо тиктока. Что-то жуёт, вероятно, пирожное с фасолью, и совершенно искренне и лучезарно улыбается. Хёнджин впервые сверкает ямочками в ответ за всё утро. Тихая, но привычная уверенность Феликса действует на него убаюкивающе. Аура не как у других, у него она своя. Чистая, не ломающее спокойствие. Когда Хёнджин садится рядом, Феликс только слегка поднимает бровь, но молчит, будто давая другу время. — Что за прикид? — наконец осторожно спрашивает с лёгкой насмешкой. Хёнджин устало откидывается на спинку стула. Сознание наливается смутной тоской. — Называется «хватит хотеть меня выебать, меня и так ебёт жизнь». — Исключительно подходящее название. Лёгкий хохот, преподаватель заходит в аудиторию. Хёнджин решает существовать в моменте и заниматься тем, чем занимаются хорошие студенты вроде него. Вот только… у матери на этот счёт оказывается другое мнение.

Мама:

*Ники спрашивал, где ты*

Гласит сообщение, которое высвечивается на заблокированном экране. Хёнджин давится воздухом, прикусывает нижнюю губу и немного думает над ответом.

Я:

*Хорошо*

А что ещё ответить? Спрашивал и спрашивал, что с этого вообще…

Мама:

*Я хочу сегодня устроить ужин. С Ханылем. Думаю, пришло время их познакомить*

Хёнджин застывает на месте. Перечитывает сообщение несколько раз, пока внутреннее сопротивление стремительно поднимается выше и выше. Ему не хочется этого. Он против. Дело даже не во вчерашнем… Просто Ники слишком привязан к отцу. Хёнджин ясно понимает, что время знакомить их явно не пришло. Мама сильно заблуждается.

Я:

*Не согласен. И у меня сегодня планы*

Никаких планов, чушь собачья. Но они вполне могут появиться, стоит немного поднатужиться и убедить Феликса сходить на ту дешёвую драму, которую сейчас крутят в кинотеатрах. — С кем ты чатишься? — С мамой. — Ну пиздец, — фыркает, совсем уж разочарованно закатывает глаза, кладёт беловолосую голову на парту и поднимает, импровизируя битьё головы об стену. Хёнджин бы посмеялся, будь ему хотя бы каплю до забав.

Мама:

«Очень жаль, что твои планы придётся перенести. Целую и бесконечно люблю, Хённи»

— Вот же! — Хёнджин откидывает устройство на парту, а хотелось бы с размаху в стену по правую руку. В его ещё-не-построенные планы это не входило.

***

Последняя пара. Господин Кристофер Бан Чан. Вишенка на торте. Строгий, совершенно беспристрастный мужчина, в котором из преклонности только возраст. С выверенной осанкой, выглаженный, вылизанный, до абсурдности опрятный альфа, за версту воняющий сандалом. В принципе, приятный аромат, но если принюхаться, начинает подташнивать. И это описание от «А» до «Я» ассоциировалось с его личностью. Хёнджин может поклясться, что Кристофер вызывал в нём тревогу одним суховатым приветствием, когда они случайно сталкивались в переполненных коридорах. Надменный, высокомерный, с одним и тем же выражением лица. Матанализ Хёнджину всё-таки не удалось освоить. Ни вчера, ни за весь прошлый семестр, ни за позапрошлый. Честно говоря, пусть это и звучит как нелепое оправдание, но во многом благодаря именно этому человеку, который безостановочно, с особой жестокостью кошмарит Хёнджина с первого курса. — Явление Христа народу. Блять, ну какой же он противный, — брызжет ядом Феликс, лениво пробегаясь глазами по мужчине. Хёнджин усмехается, опираясь локтями о стол. Хоть Феликс и испытывал ненависть к Кристоферу, но для этого не было ни одной объективной причины. Да, он не был безупречным отличником, но в точных науках Феликс разбирался как никто другой. У него естественная склонность, позволяющая без труда осваивать любую тему и блестяще сдавать экзамены. На самом деле, Феликс просто выражал свою особенную солидарность, презирая преподавателя за его отношение к лучшему другу. Просил ли об этом Хёнджин? Нет. Был ли он благодарен за это? Безмерно. Кристофер приветствует студентов, пронизывает Хёнджина холодным взглядом, но омега не успевает напрячься. По крайней мере, от этого. Потому что неожиданно резко его напрягает другое.

Ники:

*Я заберу тебя после пар*

О, нет. Нетнетнетнет. Твою мать. Руки мгновенно поддаются тремору, а разум погружается в пучину хаоса и натурального, самого чистого испуга. — Я хочу кое-что спросить у тебя, — Хёнджин понимает, что дело доходит до блядского абсурда. Внутри от пяти написанных в мессенджере слов начинает клокотать. Испуг, смешанный с этим невыносимым ощущением, что ещё немного, и у него случится паническая атака прямо на паре у Кристофера Бан Чана, всё же толкает на обсуждение происходящего. Хотя бы косвенно. — О, неужели? Я уж думал, что не спросишь, — язвит в ответ омега, с ухмылкой и лёгким прищуром, будто заранее знал, что к нему обратятся. — У меня… случилось небольшое недоразумение. — Так? — От близости альфы… Которого я… не хочу? — Феликс на мгновение замирает, дуговидные брови взлетают вверх, в выражении недоумения и какого-то подозрительного интереса. А Хёнджин, чувствуя себя до невозможного по-идиотски, пытается затолкнуть поглубже пламенный стыд, испытывая его даже в попытке описать ситуацию настолько отдалённо. — Чего? Какого альфы? — низкий голос становится более взволнованным, слегка предвкушающим. Феликс поджимает губы и, не отрывая взгляда, подбирается ближе, хватаясь за рукав чужого кардигана, будто покушаясь проникнуть в душу через свои круглые глаза, полные искреннего любопытства. — Давай без имён? — пряча глаза за чёлкой, которая опрятно вырывается из пучка, предлагает омега, нервно поправляя спустившийся вырез. — Нет. Давай с именами? — выражение лица Феликса теперь совершенно нечитаемое. — Нет, — Хёнджин протестует. — Давай без имён? — О, Хёнджини, мы можем вечность перекидываться предложениями. К твоему сведению, я даже к вечеру не вымотаюсь с тобой спорить, — лепечет, сияя невинной улыбкой, будто не он сейчас допытывает и добивается своего, несмотря на очевидное нежелание Хёнджина погружаться в тему разговора глубже. — Пожалуйста? — звучит не совсем уверенно. — Тогда отказываюсь участвовать в этом разговоре, — Феликс буркает, отталкивая чужой локоть от себя, скрещивает руки на груди и поджимает пухлые губы, оставляя их в форме сердечка. Обижается. И это имеет смысл. Но Хёнджин точно не может выдать больше. Что ему, в конце концов, сказать? Что вчера он чуть не впился в губы собственного брата, и теперь его единственная цель — избегать Ники всю свою жизнь, потому что всё, что осталось — это только страх и молчание? — Феликс, — Хёнджин буквально взмаливается. — Ты когда стал таким эгоистичным? Скрываешься, юлишь. Мне обидно, вообще-то. Что за секретный секрет такой? — но омега не спешит отступать, хоть его слова теряют агрессию, постепенно переходя в нечто более меланхоличное, вроде безобидной игры. Феликс никогда не торопится, но Хёнджин слишком хорошо знает его природную настойчивость. Знает, что омега просто выматывает, чтобы добиться своего. — Знаю, прости, я… — Хёнджин тихо и как-то безнадёжно цокает. Глаза не могут найти точки опоры, скачут по столу, по фрагментам заметок. Сдавленно мычит, сжимая пальцы в кулак, в попытке найти хоть какие-то слова, которые не повлекут за собой ещё больше ненужных вопросов. — Ладно. Другой вопрос. Тебе когда-нибудь снился один и тот же человек? Несколько дней подряд? — Да. Джейкоб Элорди. — Джейкоб Элорди? Ты… Про актёра из «Эйфории»? — Хёнджин слегка теряется, не понимая, как это вообще вяжется с вопросом. — Ага. Клянусь, я думал, мы истинные… — Проехали, — сдаётся и отрезает. Феликс и впрямь не собирается принимать участие в разговоре. Это бессмысленно. — Почему ты злишься? Феликс начинает что-то подозревать, слишком углублённо и почти вслух размышлять. — Я не злюсь. Мне нужен твой совет, а ты… Придуриваешься, — Хёнджин и сам ощущает двусмысленную странность в собственных словах, но ничего поделать с этим банально не может. — Как я могу дать тебе совет, если я, блять, не знаю о ком речь? — Да какая разница, о ком? — Хёнджин, ты всерьёз? — Молчание Хёнджина служит ответом на заданный вопрос, и этого достаточно, чтобы Феликс мог оправданно вскипеть с концами. — Тогда забей на свои вопросы и иди к чёрту. Видимо, тебе не так уж и важен этот совет, — выражает недовольство уже напрямую, едва сдерживая подступающий к горлу ушат матерных слов. — Нет же, я клянусь, он мне жизненно необходим… — Ты о Сонхуне? — Нет! — А о ком тогда? О Минхо? — Не о нём! — Заебал! Просто назови имя. — Феликс, — тянет, в попытке защититься. — Клянусь богом, я с тобой до конца жизни не буду разговаривать, если ты мне прямо сейчас не назовёшь имя, — нервничает настолько, что Хёнджин жалеет, что в принципе раскрыл тему даже на этот ничтожный один процентик. — Я тебе всё рассказываю, даже сколько раз хожу в туалет на дню, а ты мне не можешь назвать имя альфы, который тебе снится?! — Ради всего святого, давай просто закроем… — Хван Хёнджин, — голос преподавателя останавливает безумную битву интересов. Хёнджин поражённо застывает под гнетущим и осуждающим взглядом преподавателя, который, скрестив руки на груди, наблюдает за ними уже какое-то количество времени. А вместе с ним и вся аудитория, заинтересованно поглядывающая в сторону омег. — Искренне надеюсь, что так бурно обсуждать вы могли только мой предмет. Выдержав паузу, давая себе секунду на осмысление, несколько раз исступленно моргнув и прокашлявшись, Хёнджин тяжело выдыхает: — Простите, — сдавленно, наполняясь стыдом пуще прежнего, бормочет куда-то в ворот коричневого кардигана. — Простить? О, это совершенно нормально, когда студенты болтают на лекциях, — натянутая улыбка на лице этого преподавателя не сулит ничего хорошего. Хёнджин уже знает эту манеру наизусть. — Вот только, чтобы лучший ученик на потоке еле добирал баллы до проходных и несколько раз приходил на пересдачи… — не договаривает, нарочно давая возможность самому додумывать предложение. Хёнджин вжимается в деревянную скамью всё яростнее, молясь вдруг овладеть магией и обратиться в мебель. — И, хоть я и понимаю, по какой причине вам ставят такие высокие отметки… Я за красивые глазки делаю поблажки только в личной жизни, никак не на работе. Пощёчина. Звонкая. Прилюдная. Хёнджин чувствует, каким непомерно увесистым комом поднимается обида и как стремительно бледнеет его кожа. Ощущает фыркание Феликса практически под ухом, отчётливо слышит расползающиеся словно муравьи, смешки и повсеместные обсуждения. Глаза заполняются горячими слезами быстрее, чем Хёнджин успевает сконтролировать нарастающее чувство никчёмности. Несправедливость, словно изысканная приправа, добавляется к и без того хрупкому состоянию, которое всё же не выдерживает нагрузки. — Слёзы ни к чему, господин Хван. Просто постарайтесь посвятить время не обсуждению альф, а лекциям. Удивитесь, как быстро жизнь начнёт меняться в лучшую сторону. Молчание. Хёнджин прячет лицо, отводит куда-то в сторону, потому что не желает отсвечивать собственную слабость Кристоферу. Да, обидно. Да, до слёз. И дело совершенно не в одной этой ситуации. Просто в последнее время всё стало слишком трудным, слишком нежданным, и Хёнджин слегка подустал от того, как стремительно расшатался его привычный мир, вот и всё. — Госп… — низкое звучание заставляет отвлечься. Хёнджин буквально предсказывает наперёд глупость, которую Феликс собирается совершить, и одёргивает омегу. — Не нужно. С Кристофером Бан Чаном не сработает абсолютно ничего. Чтобы там ни собирался выпалить Феликс — самое выгодное положение, которое только можно занять в ситуации, — молча дождаться конца лекции и хорошо подготовиться к следующей. Феликс злится, кажется, даже больше, чем Хёнджин. Пепелит взглядом, сжимая маленькие руки, и подозрительно долго молчит, не издавая ни единого звука. Только тогда, когда пара заканчивается и они оба выходят за дверь, омегу, словно неустойчивую плотину, наконец прорывает. — Ты вообще услышал, о чём он говорил? — переходит на приглушенный писк, расширяя глаза от негодования. — Не понимаю, о чём ты, — Хёнджин хлюпает носом, устало выталкивает воздух из лёгких и застывает, когда натыкается на слишком озадаченно-обеспокоенное лицо собственного брата в конце коридора. Ники стоит у окна, оперевшись о высокий подоконник, с парочкой омег со второго курса. Вот о ком говорил Феликс? Джия, кажется, — так зовут первую. Имя второй Хёнджин не помнит. Девушки увлечённо разговаривают с альфой, который, по ощущениям, совершенно перестал их слушать мгновение назад. Между ними — пара метров. Между ними — множество студентов, их движения, их шёпот, их смех, но всё это исчезает, словно в тумане. Эти тела, эти звуки сливаются в нечто несущественное, неважное. Они растворяются в пустоте, оставляя лишь двоих. Лишь их. Хёнджин не слышит больше ни единого слова друга. Сердце стучит так, что, кажется, оно разорвёт его грудную клетку. Барахлит, будто его мчат на самой быстрой, самой крутой горке, и каждый взлёт, каждое падение — борьба между нежеланием и желанием. Волнение сдавливает в тиски, заставляя дышать едва ли не через силу. Ники хмурится, бубнит что-то невнятное в сторону дам, стремительно и не раздумывая направляясь прямо к нему. Хёнджину хочется выпрыгнуть в одно из многочисленных окон, в самое ближайшее, чтобы точно успеть сигануть до того, как Ники дойдёт до него. До того, как заговорит с ним. И он отчётливо может прочувствовать, как замирает время. Каждый шаг альфы, блять, перестаёт быть просто шагом, и звучит разрушение, которое нависает над его макушкой всё гуще с каждой секундой. — … Что вообще значила фраза про личную жизнь? Какого хуя? Он же буквально интерпретировал «пососи, потом проси», — Феликс, тем временем, продолжает возмущаться, активно жестикулируя руками и откидывая длинные светлые пряди назад. Хёнджин опешивает. Вжимает до побеления пальцы в ручку сумки, висящей на тонком плече и встревоженно давится кислородом. — Ты плакал? Ники редко когда так звучит. Хёнджин, на своей памяти, прямо сейчас не вспомнит даже двух случаев. Голос Ники сам по себе низкий, глубокий, с неповторимо приятной хрипотцой. Сейчас с этой хрипотцой мешается совершенно непривычная строгость. Хёнджин напоминает живую статую. Прямая спина, приподнятая от наполненности чувствами грудь и пустой взгляд. В вопросе звучит нескрытая угроза. Не Хёнджину. Его обидчику. — Хёнджин? — Ники склоняет голову вбок, суетливо бегает глазами по заалевшему лицу и приоткрывает губы. — Нет, — Хёнджин зачем-то смотрит поверх угловатых плеч и взглядом цепляется за двоих девушек, которые, видимо, ожидают, пока Ники освободится. Внутри неприятно свербит. — О чём ты говорил, Феликс? — игнорируя ответ омеги, Ники обращается к другому, словно зная, что от Феликса добиться ответов гораздо проще, чем от самого Хёнджина. Феликс, впрочем, ничуть не разочаровывает альфу. Лишь единожды смотрит на Хёнджина, который отрицательно машет головой, настаивая на молчании, прежде чем вывалить: — Да это этот гандон Кристофер! Он всё время цепляет Джинни. То ему не так, это ему не этак. Вот у меня и сложилось мнение, что у него какой-то нездоровый интерес к Хёнджину… Знаешь, как у альфы к омеге? Ники смотрит на Хёнджина всего один раз, и в этом взгляде искрит нечто ужасающее. Не жест, не движение, а само изменение. Секунда — и глаза стали как стекло: холодные, пустые, будто утратили всякую способность ощущать. Выражение лица становится другим. Ни злости, ни раздражения, ни даже осознания. Это не что-то внешнее, это скорее… сдвиг изнутри. Момент, когда исчезает вся человеческая часть, оставляя пустоту, безжалостную и бесчувственную. Ники прикусывает щёку изнутри. И, прежде чем Хёнджин успевает произнести хотя бы что-то издалека напоминающее протест, скрывается за скрипящими старыми дверьми аудитории, из которой омеги только что вышли. — Нет, — Феликс сразу становится поперёк, преграждая Хёнджину путь, по которому он, следом за братом, машинально собирается идти. — Не стоит вмешиваться в разборки альф. — Ты… Ты зачем это сделал? — омега ошарашено оборачивается к другу, который слегка теряется от заданного вопроса. — Как «зачем»? Он заслужил это. Пусть твой брат… — Мой брат может убить его прямо сейчас! Ты в своем уме? — Хёнджин не повышает голос, но, что ещё хуже, разговаривает с придыханием, чётко ощущая, что лёгкие впервые за долгое время собираются отказать выполнять свою функцию. Они знакомо пылают. Омега сглатывает, старается игнорировать подступающий приступ сухого кашля. Кладёт взмокшую ладонь на солнечное сплетение — жест, которому Ники когда-то давно научил его. «Положи руку сюда, почувствуй, как ты дышишь. Тревога уйдет». Хёнджин пытается. Но ничего выходит. Если вдруг Ники приложит физическую силу, если вдруг не сдержится и устроит… Боже мой. Хёнджин и правда сквозь панику старается расслышать хотя бы звук, который дал бы какое-то определение происходящему за закрытой дверью. Но, помимо бешеной пульсации в ушах, не слышится ничего. Джия и вторая особа так же стоят поодаль, любопытно, но сдержанно наблюдая за ситуацией, разразившейся из неоткуда. Хёнджин едва сдерживается от порыва высказать что-то нелестное в сторону девушек, по типу: «На что вы уставились, мать вашу?» И, пока омега душит в себе раздражение, с другой стороны наконец слышится долгожданный хлопок. Хёнджин резко разворачивается, суетливо мажет взглядом по родной фигуре, пытаясь найти подтверждение своим страхам в виде какой-то погрешности во внешнем образе, какой-то растрёпанности. Но Ники выглядит непоколебимо идеально, словно совершенно ничего и не произошло. — Испугался? Испугался ли? Хёнджин не находит слов для ответа и не в состоянии их искать. — Хочешь помолчать? — Ники прикусывает нижнюю губу, смотрит неуместно игриво, исподлобья. Омега окончательно перестаёт понимать, кто из них ненормальный. Потому что в его понимании такое настроение после разбирательств с человеком, как Кристофер Бан Чан,— что-то на невозможном. Феликс под ухом хихикает в кулак. — Видишь? Ты зря беспокоился, Хёнджин, — подталкивает, успокаивающе проводит по напряженным плечам и слегка потирает. Хёнджин взгляда не сводит с брата. — О чём ты с ним говорил? — хрипло, немного приглушенно, будто беспокоясь, что их могут подслушивать. Ники несколько дольше обычного смотрит, громко выдыхает, выдавая в конце расслабленное «ах», а затем делает рывок вперед. Слегка наклоняет голову, до безумия мягко заглядывает в излучающее неописуемый спектр эмоций лицо напротив. Хёнджин не знает, куда себя деть, когда альфа, расставив руки, одним толчком притягивает его зажатое тело ближе. Упирается подбородком в горячий, словно от простуды лоб и сжимает в своих уютных, плавящих всё на свете объятиях. — Так и знал, что переживаешь, — от произнесённых слов в макушку, пряди волос омеги слегка разлетаются. — Я сделаю всё, что угодно. Ты только никогда ни о чем не переживай, ладно? И Хёнджину снова хочется жить и хочется лечь под поезд одновременно. Потому что Ники своим спокойным шёпотом, низким, проникновенным голосом, заточенным специально под него ножом, охотничьим топором, пистолетом шестнадцатого калибра… Чем, блять, угодно перемалывает внутренности, раздрабливает кости, когда оставляет лёгкий, невесомый поцелуй на пульсирующем виске омеги.