Грязные привычки

Ники.

Если бы смесь злости вперемешку с нежностью имела название и определение, то это было бы это именно то, что чувствовал Ники прямо сейчас. Альфы. Альфы, имеющие хоть маломальскую власть и не умеющие останавливаться. Не умеющие контролировать себя. Не умеющие разграничивать моменты, где стоит идти за своими желаниями, а где лучше отступить. Кристофер Бан Чан был воплощением всего вышеперечисленного. Ники понял это, как только шагнул в кабинет и наткнулся прямо на надменную ухмылку. — Здравствуйте. Я войду? Преподаватель-альфа окидывает взглядом Ники, будто считывая информацию и делая какие-то выводы. Ники это не пугает. В мире соперничающих альф с этим взглядом встречаешься ежедневно. В какой-то момент без видимой на то причины ты становишься кому-то врагом. Все кругом пытаются обозначить себя, свои права, свою территорию и омег. И Ники это понимает, хотя на его пути ещё не встречалось того омеги, за которого с ним могли бы побороться. Лёгкий секс сам приплывал в руки. А Хёнджин… Ну, тут даже комментарии излишни. — Да. Чем могу помочь? — преподаватель откладывает журналы в сторону, рукой показывая на место напротив. Ники морщится от интенсивного запаха сандала в кабинете. — Могу ли я поговорить с вами об одном студенте? — А вы, собственно, кто? — глаза преподавателя щурятся, пытаясь найти ответ в лице Ники, и в них мелькает узнавание. Да, Ники и Хёнджин не близнецы, но откровенная схожесть присутствует. — Хван Ники, первый курс, я брат вышеупомянутого студента. Пришёл поговорить о ваших ошибках. Ники говорит абсолютно ровно, голосом можно резать бумагу. Ни перебить, ни вставить слово поперёк. Теперь Кристофер Бан выглядит заинтересованно, откидывается назад, дёргая уголком рта в улыбке. Отнюдь не дружелюбной. — Моих ошибках? — Да, профессор, вы всё правильно услышали. О ваших. Как я успел заметить, — Ники не торопится, слегка растягивает слова, анализирует Кристофера. Тот, очевидно, хорошо сохранился к своим годам. И, будучи настолько выделяющимся среди других коллег внешностью, избалован вниманием. — Вы явно торопитесь в составлении тестов для контрольных. — Мило, что господин Хван настолько отчаялся, что решил пожаловаться брату… — О, поверьте, если бы Хёнджин дошёл до того, чтобы жаловаться мне, я бы был немного в другом расположении духа. — Извините? — Не хочу отнимать много времени, но тут вот какое дело… Я вчера решал с Хёнджином тесты. И кое-что обнаружил. — И что же вы обнаружили? — Кристофер Бан слегка наклоняется вперёд, его улыбка становится напряжённой, почти вымученной. В его глазах что-то, что Ники не может сразу определить: то ли раздражение, то ли любопытство. — Обнаружил, что некоторые из задач, которые вы даёте Хёнджину, попросту не имеют решения. — Ники делает паузу, чтобы убедиться, что его слова доходят до адресата. — Например, интеграл, который вы задали на прошлой неделе, не сходится ни при каких условиях. Или вот ещё: задача на пределы, где функция не определена в указанной точке. Это не ошибки, профессор. Это выглядит как намеренная попытка поставить студента в тупик. Кристофер Бан медленно выдыхает, его пальцы начинают постукивать по столу. Он не спешит с ответом, словно взвешивает каждое слово тысячекратно. — Вы считаете, что я намеренно даю Хёнджину нерешаемые задачи? — хрипловатый голос звучит спокойно, в нём слышится едва заметное раздражение. — Я не считаю, профессор. Я это знаю. — Ники не отводит глаз, взгляд остаётся ровным, прямым, достаточно уверенным. Нет ничего, что придавало бы больше уверенности, чем правда, которой он очевидно владеет. — И я думаю, вам стоит объяснить, зачем вы это делаете. Хёнджин не просто студент. Он учится на пределе возможностей, лучший на потоке. И такие «ошибки» только отнимают у него время и силы. Кристофер Бан на мгновение замирает, затем его улыбка возвращается, теперь она кажется почти хищной, маниакально заинтересованной. — Господин Хван, вы, кажется, слишком много на себя берёте. Вы уверены, что хотите ввязываться в это? — звучит почти как предупреждение. — Я уже ввязался, — Ники отвечает без колебаний. — И если вы не прекратите эту игру, я буду вынужден поднять этот вопрос на уровне факультета. Думаю, декану будет интересно узнать, почему один из его профессоров ставит студентов в заведомо проигрышное положение. В комнате повисает напряжённая тишина. Кристофер изучает Ники, словно пытаясь нащупать, насколько далеко тот готов зайти. Наконец он откидывается на спинку кресла и разводит руками. — Хорошо, мистер Хван. Допустим, вы правы. Что вы предлагаете? — Я предлагаю вам перестать играть в эти игры, — Ники говорит твёрдо, но не переходит грань. Умело лавирует между крайностями, прекрасно понимая, что одно неправильное слово — проблем станет куда больше, чем было. — Давайте Хёнджину задачи, которые действительно имеют решение. Или, если у вас есть какие-то претензии к нему, обсудите это открыто. Не пытайтесь сломать его такими методами. Бан смотрит на Ники ещё несколько секунд, затем медленно кивает. — Хорошо. Я учту ваше… замечание. Но хотелось бы дать небольшой совет. — Его голос становится тише, от этого только опаснее, — Иногда лучше оставаться в стороне. — Спасибо за совет, профессор, — Ники встаёт, его лицо остаётся непроницаемым. — Но мой брат — это совершенно не тот случай, где я останусь в стороне. С этими словами он разворачивается и выходит из кабинета, оставляя Кристофера в одиночестве. — Мы едем домой. Сейчас. Ники следит за тем, чтобы голос звучал не как приказ, но и не как просьба. Варьирует между. Выдает нечто среднее, но так, чтобы не оставлять выбора.

Хёнджин не отвечает, только слегка кивает, в глазах мелькает тень усталости, некоторой вымотанности. Ники поворачивается к остальным, не выпуская запястье брата из рук, старается и прикладывает усилия, чтобы достаточно лучезарно улыбнуться. Не холодно, не отстранённо, просто дружелюбно, как будто все эмоции, которые могли бы быть, он оставил где-то там, в другом месте, а сейчас всё абсолютно в порядке. Ники слегка наклоняет голову, слова звучат вежливо, но без всякого намёка на продолжение: — Извините. Нам нужно идти. Феликс замирает, его глаза широко раскрыты, явно намеревается спросить, что только что произошло. Но Ники уже тянет Хёнджина за руку. Длинные пальцы смыкаются вокруг запястья с такой лёгкостью, будто это самое естественное движение в мире, и вместе с этим в прикосновении есть что-то… защищающее. Инстинктивное. Он ведёт Хёнджина по коридору, их шаги отдаются эхом в тишине. Рука Ники тёплая, в отличие от ледяной кожи Хёнджина. Они выходят на улицу, холодный свежий воздух слегка отрезвляет и обволакивает щёки, но Ники не замедляет шаг. Лишь подводит Хёнджина к машине, открывает дверь пассажирского сиденья и помогает ему сесть. Движения осторожные, почти нежные, словно боится, что Хёнджин рассыплется от одного неловкого прикосновения. Ники обходит машину, садится за руль и заводит двигатель. Перед тем как тронуться с места, он бросает короткий взгляд на Хёнджина, на лице — что-то, что сложно назвать просто усталостью. Это скорее… смущение. Смущение, причину которого Хёнджин не озвучивает вслух, но которое висит между ними. — Поехали, — говорит Ники тихо, больше для себя, чем для брата, и машина плавно трогается, выезжая на дорогу. В машине тишина становится очевидным последствием вчерашней ночи. Воздух напоен невысказанными словами. Ники держит руль, слегка сжимает кожаную обивку. Хёнджин сидит рядом, уставившись в окно. Его отражение в стекле размыто, дыхание ровное, но слишком тихое, будто он боится нарушить хрупкое равновесие сейчас. И, когда Хёнджин наконец заговаривает, его голос звучит спокойно, но в нём есть нечто… неоднозначное. — Ты часто с ними общаешься? — спрашивает, не поворачивая головы. Ники на мгновение теряется. Его брови слегка сдвигаются, пухлые губы приоткрываются в немом удивлении. Глаза сканируют брата. Детально. И только сейчас Ники вдруг понимает собственную глупость. Хёнджин был не просто смущен. Хёнджин неожиданно оказывается обижен на него. Ники уже было готовится ответить, как слышит громкий автомобильный сигнал и резко выворачивает руль в сторону, выдвигая локоть перед Хёнджином так, чтобы омега ни в коем случае не пострадал от резких манёвров. Чёрт. Ники слишком отвлекся и чуть было не выехал на встречку, пропустив нужный поворот. — Прости, — шёпотом, одними губами, параллельно разглядывает слегка напуганного брата. — Джин, ты в порядке? Прости меня. Я отвлёкся от… — Это я отвлёк. Ты прости, — на широкую ладонь альфы, которая лежит на коробке передач, вдруг ложится такая же по величине, но более хрупкая и тонкая, омежья. Ники готов поклясться, что если бы Хёнджин сделал это пару минут назад, он бы не справился с управлением из-за переполняющих и распирающих его эмоций. Одно маленькое прикосновение сродни тысячам ласк. — С кем? — Ники задаёт вопрос хрипло и немного запоздало, но не может удержаться от уточнений. — С теми девушками, — Хёнджин произносит это так, будто оно обжигает ему язык. Его голос всё ещё спокоен, но в нём есть лёгкая дрожь, которую Ники замечает сразу. Ники молчит пару секунд, его взгляд прикован к дороге, но мысли где-то далеко. Он чувствует, как нарастает напряжение, и это… странно. Неловко. — Нечасто. Ты знаком с ними? Хёнджин не отвечает. Продолжает смотреть в окно, будто в ожидании чего-то, что Ники не может дать. — Нравится ли тебе?.. — тише, чем все слова до этого. Осторожно, совсем невесомо, мягко и одновременно будоражаще. — Кто-то из них? Ники вздыхает с трудом, пальцы снова сжимают руль, вторая ладонь плавится под хёнджиновой. Хочет сказать что-то ещё. Что-то, что могло хотя бы издалека напоминать нормальный ответ на заданный нормальный вопрос, но слова застревают в горле. Вместо этого он просто выдаёт короткое: — Они обе просто знакомые. Хёнджин не отвечает, но Ники физически не может не подметить, как худощавые плечи слегка расслабляются. Омега — зачем-то, — начинает оглаживать тыльную сторону ладони, выводя незамысловатые узоры, и стремительно губит собственного брата. Мысли в голове альфы сменяются одна за другой, как машины в потоке перед глазами. Сосредоточиться на дороге почти невозможно, рядом на пассажирском его личное безумие, одержимость и боль. Если для Ники недавние события были сродни личной победе, то для брата это было… чем? Он негодует? Ревнует? Злится? Стыдится? — По поводу вчерашнего… И впрямь? Хёнджин правда хочет обсудить это? Не нужно быть знатоком человеческой души, чтобы понять — Хёнджину не всё равно. Это видно и по обеспокоенному лицу, и по бегающему взгляду, и даже по тому, что Хёнджин сбежал сегодня с утра. Ники хмыкает в такт своим мыслям, за что его тут же награждают осуждающим взглядом. Маска беспечности трещит, пока рядом Хёнджин. Это на уровне тела — скрывать невозможно, пока внутри всё горит и греется. — Я хотел извиниться за это, — Ники опережает, потому что прекрасно понимает: если дать Хёнджину причину загнаться, это ничем хорошим не закончится. Придётся принять удар на себя. — Я фонил феромонами после тренировки и не заметил, в какой момент стал их бесконтрольно выпускать. Так грубо с моей стороны. Оскар. Несите Ники Оскар. Да, где-то прямо сейчас внутри бьётся страх того, что Хёнджин закроется, испугается. И, как сам себе Ники уже с самого начала признавал, шанс на иное ничтожный. Но маленький неуверенный он кричит внутри, развивая звук на сто двадцать децибел: «Хёнджин сам чувствует что-то». Такое игнорировать трудно, счастье мурашками уже разливается по груди — невесомое, словно ангел краешком крыла проводит вверх-вниз. И всякие сомнения, даже тяжёлые, именно в этот момент не имеют значения. Ники не жаль. Совершенно. Жалость и Ники прямо сейчас — по разные стороны баррикад. Да он годами жил со страхами. Может он, в конце-то концов, порадоваться завуалированной маленькой победе? Хочется обсудить с Хёнджином хоть погоду, чтобы заполнить тишину и упиваться чувствами, которые сосредоточены где-то между рёбер. Но на губах по центнеру веса, даже разомкнуть их от напряжения сложно. Звучит мягкий звук уведомления. Рингтон не классический айфоновский, Хёнджин заменил его на что-то более звучное; на что-то, что можно было больше назвать его стилем. Хёнджин вздрагивает, поспешно убирает руку и сжимает телефон. Ники замечает, как тело напрягается вновь. Это почти неуловимо — лёгкое изменение в дыхании, едва различимое напряжение в челюсти, когда Хёнджин сжимает её. Но для Ники это очевидно. Он умеет считывать абсолютно всё с самого раннего возраста. Не талант. Внимательность и слишком сильная влюблённость. Хёнджин медленно опускает телефон. Не сразу говорит, будто собирается с мыслями, подбирая слова. — Ники, — приятный от природы тембр звучит осторожно, почти неуверенно. — Нам нужно немного изменить планы. Ники бросает на него быстрый взгляд, глаза сужаются. Не произносит ни звука, но его молчание — уже сам по себе вопрос. Хёнджин вдыхает глубже, набираясь смелости. — Мама хочет, чтобы мы поехали не домой. Нужно поехать на ужин. Там будет… Ханыль, — прерывисто продолжает Хёнджин. — Она хочет, чтобы мы познакомились. Костяшки на пальцах, что цепляются за руль, белеют. Нетрудно догадаться, кто такой Ханыль. И Ники соврёт, если скажет, что не догадывался о том, что у матери был кто-то. Но внутри всё равно идут сбои. Ники закипает даже не от злости. Чистая, неприкрытая ничем обида. Вот, что это такое. — Ты… не против, правда? — Хёнджин будто боится ответа. Его тон звучит почти умоляюще. Ники знает, что брат ждёт его реакции, и знает, что он переживает. Но внутри комом поднимается то, что не даёт ему выглядеть равнодушным. — Хёнджин, — наконец обращается, старается звучать ровно. — Я не уверен, что я хочу этого. — Я понимаю. Я правда понимаю, я тоже не горю желанием, но это важно для мамы. И… для нас, в какой-то степени, тоже, наверное. Ники снова молчит, старается угомонить поднимающуюся обиду на очевидную несправедливость. Отец до сих пор бережно хранит её фото в бумажнике, а она… Ники знает, что Хёнджин прав, но это не делает ситуацию проще. Потому что Хёнджин никогда не видел вторую сторону медали. Не видел, как сильно мучается и грустит их папа, стараясь при этом поднимать сыну настроение своими нелепыми шутками и ещё более нелепыми подарками. Как папа прячет за улыбкой боль, когда Ники спрашивал причины. Как вместо пары бутылок соджу в неделю, папа пьёт все десять за раз. Пьяный поглаживает голову Ники, говоря о том, как сильно любит и скучает. — Поехали.

***

Когда братья входят в ресторан, Ники чувствует, как его сердце колотится в унисон с шагами. Мягкий свет, рассекающий полумрак, создаёт атмосферу уюта. Он оглядывается, взгляд скользит по элегантным интерьерам — деревянные панели, мягкие диваны, изысканные картины на стенах. Достаточно красиво, чтобы привлечь гостей, но недостаточно уютно, чтобы вызвать желание возвращаться. Пафосно, броско, слишком вычурно, всё в черно-белых оттенках. По аквариуму, где плавают исключительно черные рыбки — Ники думает, что это рыбный расизм, — уже становится понятно, что ресторан явно входит в топ самых дорогих и востребованных в городе. Их встречает на пороге миленькая девушка-хостес, которая, почему-то, одета гораздо презентабельнее, чем они вдвоём. Само нахождение здесь кажется ошибкой. Ники и Хёнджин в максимально простой ежедневной одежде. Хёнджин, кстати говоря, вообще гораздо лучше одевался в любой другой день, чем сегодня. Сегодня на нём висит шерстяной кардиган, с вырезом немного больше приличного, снизу — самые простецкие джинсы. Должно быть, спешил, пока сбегал утром. Ники и сам только после тренировки: в сером худи, в спортивных штанах. Удивительно, что их вообще впустили в помещение, учитывая то, насколько контрастно они выделяются среди других гостей. Даже на фоне собственной матери, которая сегодня выглядит потрясающе: в бордовом длинном платье, на каблуках и с объемными кудрями, уложенными явно мастером в салоне красоты. — Мы здесь, — заговаривает первым Хёнджин. Немного неуверенно, слегка неловко. Он улыбается, светит ямочками и сжимает губы, когда садится на стул, который Ники предусмотрительно отодвигает для омеги. До самого последнего мгновения альфа старается не смотреть на спутника матери, желая оттянуть момент точки кипения. Но оттягивать вскоре становится до банального некуда. И, как и ожидалось, Ханыль оказывается самым что ни на есть обычным. Мужчина средних лет, среднего телосложения, средней внешности. Ники даже ликует. Папа с ростом под сто девяносто явно выигрывает по всем видимым на первый взгляд показателям. Когда мужчина наконец заглядывает в глаза Ники, всё проходит на удивление спокойно. Но когда альфа пренебрежительным взглядом мажет в сторону Хёнджина, просыпаются инстинкты. Это не паранойя, просто Ники не может избавиться от ощущения, что за этой тактичной и совершенно незнакомой улыбкой вполне может скрываться нечто неприятное. — Привет, ребята, — мама светится. Буквально. Кажется, немного переборщили с блёстками на лице. Ну, с сияшками. С теми штуками, чем мажут… Да блять, Ники не знаток. — Привет, — отвечает Хёнджин. Ники же просто кивает. — Как вы? — спрашивает Ханыль, потирая ладони друг об друга. Что за вопрос? Они даже не знакомы достаточно близко для таких формальностей. Ники это возмущает. Наверное, для начала нужно бы хотя бы представиться. — Надеюсь, вы не слишком нервничаете? — Мы справимся, — Хёнджин смягчает обстановку своей непосредственностью. — Рад вас видеть, — продолжает мужчина, старается взять процесс знакомства в свои неумелые руки. — Я слышал много хорошего о вас от вашей мамы. Было бы странно, если бы он слышал много плохого про них от их же мамы. Ники не может сдержать любопытства. — А как давно вы знакомы с мамой? — старается звучать так же непринужденно, даже выдавливает из себя ответную улыбку. — Давненько, мы работаем вместе, — карие глаза альфы блестят от гордости. — Я хирург в отделении травматологии. Ники замирает. — Хирург? — повторяет он, не веря своим ушам. — Вы работаете в той же больнице? — Да, именно так, — подтверждает. Хёнджин мгновенно напрягается. — Я всегда восхищался вашей мамой. Она невероятный специалист. С первых секунд знакомства… Когда это было, Наён? Уже и не вспомнить, столько времени прошло. Ники чувствует, как в районе груди образовывается зажим. Они были знакомы до развода. Мысли дальше, подобно наводнению, растекаются сами по себе. Быстро и бурно. — Это интересно, — Ники теперь даже не притворяется. Улыбка растягивается от уха до уха. Вот только совершенно не такая, какую, вероятно, хотела бы видеть Наён. — Каково это — быть хирургом? — Это сложно, — отвечает с неподдельным энтузиазмом. Видно, что любит говорить только о себе. И стоил он этого? Его разлуки с Хёнджином, переезда в совершенно чужое место, весь стресс отца… Ники слегка вздрагивает, моментально покрывается мурашками, когда чувствует на бедре жар чужой руки под столом. Хёнджин чувствует всё и старается унять. — Каждый день ты сталкиваешься с новыми вызовами, и когда ты видишь, как пациенты выздоравливают, это придаёт сил. — У вас столько общего, — Ники разговаривает саркастично. Но это улавливают только двое за столом. Для Ханыля в его хриплом голосе звучит искренний интерес. — Наверное, трудно быть в столь долгих отношениях? — Ники, — Хёнджин паникует, слегка сжимает тонкую кожу бедра через спортивные серые штаны. — Да, иногда бывает трудно, — признаётся. — Но я люблю Наён. Наён — моя единственная страсть. Ники протяжно кивает. Терпение начинает трещать по швам. Вокруг них царит атмосфера тепла и дружбы, но он ощущает себя достаточно паршивенько в этом мире. Только сейчас оглядывает мать, на которой совсем нет лица. Обеспокоенные карие глаза бегают от одного ребенка к другому, тонкую руку держит в районе подбородка, сидит в закрытой позе и, должно быть, жалеет, что решилась на эту затею. — Надеюсь, вы не против, что я пригласил вас. — Нет конечно, — Ники наконец перестает держать собственную мать в заложниках цепкого взгляда. — Это здорово, что мы наконец смогли собраться за одним столом. Хёнджин узнал о причине развода гораздо раньше. Возможно, он знал с самого начала. Ники убеждён, потому что его брат ведёт себя так, словно он сам лично познакомил этих двоих. — Кажется, наши блюда несут, — мужчина выдыхает. Расслабляется. Полагает, что знакомство идёт вполне виртуозно с его стороны. Ники откидывается на стул, широко расставляя ноги. Это выходит машинально, однако, из-за необдуманного движения, ладонь Хёнджина слегка соскальзывает по ткани на внутреннюю часть бедер, что мгновенно отражается импульсом в районе паха. Идиотская природа альф. Ну почему член всегда встаёт так не вовремя? Ники делает глубокий вдох, стараясь успокоить себя. Официант ставит перед ними тарелки с изысканными блюдами. Ароматы, наполняющие помещение, настолько насыщенные, что Ники немного приспускает от вызванного нежным ароматом молочного тела рядом вожделения. Хёнджин, тем временем, наливает второй бокал вина. Длинные пальцы омеги слегка подрагивают, оставляют отпечатки на изящном хрустале, пока Хёнджин непрерывно рассказывает об учёбе, отвечая на вопросы мужчины. — Ники, ты не выпьешь? — интересуется Ханыль, приподнимая бутылку шардоне. — Ники не пьет. Вы знаете? — боги. Хёнджин в самом деле умудряется напиться за пятнадцать-двадцать минут настолько, что в искрящихся глазах сверкает характерная расфокусировка. Ники прикусывает губу в ожидании продолжения начатого предложения. — Мне кажется, что нет на свете альфы лучше, чем мой брат. У него совсем нет грязных привычек. «Одна, вообще-то, есть». Виски́. Они пульсируют с такой силой, что заставляют сжать веки, словно пытаясь укрыться от напора ощущений, стремящихся вырваться наружу. Давление в голове становится почти осязаемым, как волны, бесконечно накатывающиеся на берег. — Дорогой, мы знаем, как сильно ты любишь брата, — мама улыбается, выглядит слегка встревоженно на фоне того, насколько сильно напился её старший ребенок. — Я безумно люблю Ники, — судорожно шепчет, сминает в ладони трикотаж и разрывает альфу на части. — Думаю, стоит выпить за это. За семейные связи, — весело поддерживает Ханыль. Хёнджин, который вдруг стал отстранённее, чем до этого, будто приходит в себя, когда слышит звон бокалов и слегка вздрагивает. Затем, чокнувшись с мамой, делает ещё глоток. Осушает несколькими, наливает себе ещё, снова подносит бокал к губам. — Ты не слишком увлекаешься? — Ники жмётся ближе, к уху. — Просто хочу расслабиться, — Хёнджин поворачивает голову, пьяно заглядывает прямо в глаза. — Иногда нужно позволить себе немного отдохнуть от всего. Это что-то большее, чем просто обычное желание выпить. Это стремление уйти от реальности, от всех чувств, от тревог и беспокойств. И кто такой Ники, чтобы не позволить? Пусть Хёнджин делает всё, что ему только вздумается. Ники всегда будет желать лишь одного — находиться рядом и присматривать за ним. — Ты знаешь это? — Ники несколько секунд хлопает ресницами, пытаясь разобраться в том, какую часть диалога он успел упустить. — Что? — Нет. Ты не знаешь. Но я хочу, чтобы знал, что ты для меня значишь больше, чем ты можешь себе представить… — Хёнджин глотает окончание слов, слегка шепелявит, безостановочно облизывая пересохшие губы. — Вы пробовали кимчи в этом сезоне? — характерно громкий, почти ораторский тон Ханыля прерывает неожиданные откровения. Хёнджин хихикает, слегка отстраняясь от брата и переключая фокус внимания на альфу. — Ещё нет. — Почему? — Просто мама часто работает… Ханыль перебивает его. Ники это нервирует. — Хёнджин, а ты когда-нибудь пробовал делать это самостоятельно? — альфе уже не нравится соус, под которым подаётся этот вопрос. — Нет. — Почему? Омега в твоём возрасте разве не должен уже уметь готовить кимчи? Это же самая простая вещь в готовке, — и смеётся. Громко, заливисто, прикрывая рот ладонью. Ники едва сдерживает себя. Из последних сил. Смотрит на мать, которая неловко улыбается, но не вставляет совершенно никаких комментариев. — Я просто предпочитаю больше есть, чем готовить, — Хёнджин съёживается. Пытается отшутиться. Нервно теребит штаны Ники, ногтем указательного пальца прочёсывая одно и тоже место. — Вот в этом и проблема современного поколения. Да что же это за день такой? — Попрошу воздержаться от комментариев касательно моего Хёнджина, — не успевает фильтровать слова, вплести их в верное, логичное предложение, как выдаёт совершенно неоднозначную чушь. Он забыл вставить слово «брата». Или убрать «моего». Точнее, он… Блять, он в принципе перепутал всю формулировку. Столик на четверых окутывает молчание. Хёнджин мгновенно поворачивает голову в сторону брата. Ники быстро привстаёт, аккуратно перед этим сложив палочки на плейсмат. — Мне нужно выйти.

***

Холодный ветер отрезвляюще щиплет щёки, но Ники не чувствует холода. Вся его сущность сосредоточена на Хёнджине, который вышел следом, шагая за ним, словно тень. И теперь стоит рядом, напоминая тот самый свет в конце туннеля, про который пишут в каждой книге. Нежный. Уличные фонари мягко освещают лицо. Хочется прикоснуться, обнять, почувствовать его тепло рядом. Внутри разгорается пламя желания — не просто братской привязанности, а чего-то куда более глубокого, более… извращенного. — Ты злишься на меня? — не голос, а самая настоящая музыка, ласкающая слух, проникающая под кожу, успокаивающая и заводящая одновременно. Хёнджин знает, как действовать с Ники. Всегда знал. Хлопнуть ресницами, смотреть сначала в сторону, затем куда-то вниз, и только потом томно заглядывать прямо в глаза. Но у Ники и без этих манипуляций, кажется, просто не заложено умение злиться на Хёнджина. Хотя причин для этого более чем достаточно. Два года. Два года молчания. — Хёнджин, — выдыхает альфа, сквозит на грани между упрёком и беспокойством. — Зайди, прохладно. В раскосых шоколадных глазах Ники видит отражение собственных чувств. Хенджин смотрит так искренне. Так по-настоящему. С таким трепетом, будто… будто… — Я… — начинает он, но язык не выполняет свою функцию, не произносит больше слов. Вместо них — шаг вперёд. Ники автоматически задерживает дыхание, боясь, что малиновый аромат, исходящий от омеги, окончательно разобьёт его на атомы. Сегодня сдерживаться труднее, чем когда-либо. Все мысли сводятся к одному — к первобытному, неистребимому желанию: поцеловать его, ощутить вкус его губ, раствориться в этом мгновении, сбросить с себя груз долгого дня, позволить себе быть эгоистом, позволить всему остальному миру потерять смысл. — Поехали домой, — почти умоляюще шепчет омега. — Ты устал? — Хёнджина подкашивает на месте, Ники аккуратно подхватывает его за талию. На улице небольшая морось, они стоят на плиточных ступеньках у входа, так что, учитывая неуклюжесть Хёнджина, вероятность, что он может поскользнуться, сейчас выше допустимого. Хёнджин, зачем-то, самостоятельно закидывает локти на плечи брата. Это не объятие. Это что-то среднее между началом танца или прелюдиями. — Нет. Я просто хочу домой. С тобой. Омега начинает капризничать. Ники коротко усмехается, когда Хёнджин ведёт уголками губ вниз, взывая к жалости. Разве есть у него такая великая сила? Отказать Хёнджину? Да и к тому же, он так и так вскоре собирался покинуть ужин. Хёнджин лишь ускорил процесс, не более. — Иди ко мне, — Ники слегка подталкивает брата ближе, предусмотрительно хватаясь за тонкое запястье, а затем мягко тянет в сторону. — Нет, зачем ты?.. — Нужно попрощаться, Хёнджин. Мы поедем, прямо сейчас, но сначала попрощаемся, — Ники снова делает это. Оставляет след от своих губ на пульсирующем виске, слегка задевая мягкие волоски густых бровей. Хёнджин слегка морщится, но не сопротивляется, лишь согласно топает за альфой. Прощание с родителями проходит на автомате: дежурные улыбки, короткие кивки, торопливые фразы. — Спасибо за вечер. Было приятно познакомиться. Извиняюсь, если как-то… — Ники старается звучать дружелюбно. — Не переживай. Ваша связь с братом удивительна. Надеюсь, ещё увидимся, — кивает Ханыль, пожимая протянутую молоденьким альфой крепкую ладонь. — Спокойной ночи, — обращается теперь к матери, так как она, очевидно, ночевать будет сегодня вне родных стен. — Спокойной, солнышко. И слава богу. Ники чувствует, как тепло ладони Хёнджина снова скользит по его запястью, едва заметное касание, но этого всегда достаточно. Они выходят на улицу, ночной воздух снова обволакивает прохладой, но от этого только сильнее ощущается жар, пульсирующий между ними. Ники молчит, уже привычно тянется к двери пассажирского сиденья — открывает, ждёт, пока Хёнджин сядет, а затем быстро обходит машину и занимает место водителя. Двигатель заводится с тихим урчанием, автомобиль срывается с места. В салоне пахнет кожей, дорогим парфюмом и им. Хёнджин сидит рядом, достаточно расслабленно откинувшись на спинку сиденья, но Ники нутром чувствует его взгляд. Чувствует, как он изучает его профиль, как следит за каждым движением рук на руле, как сжимает пальцы в кулак на коленях, будто изо всех сдерживает что-то в себе. Дорога размывается в череде огней и теней, но для Ники сейчас важен только один пункт назначения. Дом. Там, где не будет посторонних глаз. Там, где можно будет наконец перестать сдерживаться хотя бы в своей комнате. Ники и правда спешит. Обгоняет пару машин, старается срезать, ехать по тому пути, где меньше светофоров. Голос Хёнджина мягкий, почти ленивый. — Ты ведёшь так, будто мы убегаем. — Хёнджин улыбается, во взгляде читается нечто неоднозначное. Слишком много смысла. — Мы ведь не убегаем, да? От такого Хёнджина у Ники всегда по позвоночнику пробегает дрожь. — Не убегаем. — Тогда почему ты так быстро едешь? Омега мягко улыбается, откидываясь на спинку сиденья. Альфа задыхается от количества феромонов, которые выпускает Хёнджин. Его слишком сильно размазало от алкоголя. Ники и вспомнить не в может, видел ли брата в подобном состоянии хоть раз. — Ты не хочешь со мной разговаривать? Ники моргает, продолжая следить за дорогой. Понятия не имеет, о чём размышляет Хёнджин, но предчувствует, что уточнять не стоит. Хёнджин слишком пьян. Альфа резко переключает передачу. — Ты бы хотел сбежать от всех? Туда, где тебя никто не знает? Где можно делать, что захочешь? И никто не осудит, — Ники физически мутит от произнесённых омегой слов. Что, чёрт подери, делает прямо сейчас Хёнджин? Желает растоптать его с концами? — Просто интересно, — продолжает омега, опуская голову на стекло. — Ты так заступился бы и за Джию? Ты бы хотел о ней заботиться так? Ники сжимает руль до побелевших костяшек. — Или ты такой только со мной? — Что за чушь? Какой ответ ты рассчитываешь услышать от меня? — альфа откровенно раздражён. Складывается ощущение, что Хёнджин нарочно его дразнит. Хоть Ники головой и понимает, что нет, омега делает всё это ненароком, просто слегка перепил и несёт ерунду, эмоции всё равно умудряются пробить плотину. — Что только со мной. Ники замирает. Он не находит ни единого слова для ответа, лишь расширят глаза, вскидывает брови к широкой переносице, хватая воздух ртом. Жадно и ненасытно. — Ты ревнуешь меня? Хёнджин вздрагивает от прямого вопроса. Если уж дело дошло до таких разговоров, Ники хочет предельной ясности, хоть каплю честности. — Что, если я скажу, что да? Выстрел прямо в голову. Ники сглатывает, кажется, слишком шумно. За окном мелькает гроза, потихоньку начинается дождь. Видимость мнимой свободы, которую ему только что вручили в руки, оседает чем-то горьким на рецепторах. Он не имеет ни малейшего понятия, насколько с ним честен Хёнджин, но имеет абсолютное понятие — если прямо сейчас не сбавить обороты, это закончится бурно и феерично. Ники просто сорвётся. С концами. С корнями. Полностью. А к утру алкогольная свобода Хёнджина исчезнет, а брат станет для него самым большим злом мира. — Я забочусь только о тебе, — и ни единая живая душа не знает, как тяжело ему даётся сделать шаг назад. — Я всегда заботился и буду заботиться только о тебе. Хёнджин заметно выдыхает. Окна запотевают от ядовитой смеси феромонов и алкоголя, Хёнджин слегка скатывается вниз, по сидению. — Я люблю тебя, Ники. Сколько бы мёртвых душ альфа отдал за то, чтобы услышать это без блядского контекста, который каждый раз щедро вкладывает в них Хёнджин? Не сосчитать. Омега ласково проводит по предплечью, аккуратно наглаживая, оставляя вслед за прикосновениями дорожку из мурашек. — Меня немного укачало, — бубнит, плавно прильнув к плечу, неспешно кладет голову. Шумно втягивает носом, зарываясь куда-то в шею. — Так хорошо пахнешь всегда… — Мы почти доехали, — впервые в жизни он ощущает потребность увернуться от прикосновений. Уйти от этой жестокой нежности, просто чтобы почувствовать себя хотя бы мало-мальски в порядке. И Ники наивно полагает, что как только они зайдут домой, вся напряжённость и физическая недостаточность исчезнут, оставляя за собой лишь дверь закрытой спальни омеги. Но ошибается. Потому что только переступив порог, Хёнджина нихуя не отпускает. — Тошнит? Хёнджин кратко кивает, нагибается, желая развязать шнурки, когда теряет точку опоры и, запутавшись в своих же длинных потрясающих ногах, пошатывается на месте. — Эй, давай я? Всё хорошо, слышишь? — Ники мягко вздёргивает подбородок, устанавливая зрительный контакт, удостоверившись, что его слышат и понимают. А затем медленно присаживается на колени, ведя руками по худощавым бёдрам вниз. Пах Хёнджина оказывается прямо на уровне его глаз. Запах… Хёнджин совершенно точно влажный. Слюна начинает скапливаться слишком интенсивно. Так, будто хищник наконец видит перед собой добычу спустя несколько долгих дней голода. Ники задерживает взмокшие ладони на трясущихся икрах, мажет взглядом выше и осознает, что Хёнджин излишне внимательно наблюдает за ним. Наблюдает за тем, как внимательно, нерасторопно и с каким вожделением он стоит в этой позе, в этом положении. На коленях перед ним. Пухлые губы Хёнджина приоткрыты, тело неподвижно вжато в стену. — Ты красивый, — хриплым шёпотом вылетает из чужих уст настолько уничтожительно, что альфе приходится прикрыть веки. Выпустить из лёгких задержавшийся кислород и мысленно досчитать до пяти. Ники морщится, резко отводит голову в сторону, судорожно приступая к развязыванию шнурков на брендовых кроссовках. — Стой ровно, ладно? Хёнджин и так стоит ровнее некуда, Ники не понимает, зачем это произносит. Влажные пальцы цепляют верёвочки и с лёгкостью развязывают их, а затем тянут к себе, высвобождая аккуратную ногу в белоснежных носках. Ники хватается за пятку, слегка разминая её после долгой носки обуви и допускает фатальную ошибку, имея неосторожность снова посмотреть прямо перед собой. Член в потёртых джинсах Хёнджина только что дёрнулся. И от этого неожиданного движения аппетит у альфы просыпается настолько нестерпимый, что Ники картинками видит, как уткнулся бы туда. Как вдохнул бы, как расстегнул бы молнию, высвободил бы… — Прошу, я уже не могу стоять… — Прости, я сейчас, — альфа не узнаёт собственное звучание. Насколько сильно его голос переменился, стал заметно ниже. Перед глазами плывёт, Ники почти больно от натягивания ткани в районе собственного паха. Титанические усилия требуются для того, чтобы развязать второй кроссовок, не выдыхая при этом носом и не отвлекаясь на слишком очевидное возбуждение прямо перед собой. — Я доведу тебя до комнаты. Хёнджин кивает, его дыхание сбивается, а пальцы цепляются за ткань рубашки Ники, словно за единственный якорь в этом алкогольном вихре. — Быстрее, — почти беззвучно шепчет. Ники глухо чертыхается, заставляя себя сосредоточиться. Аккуратно подхватывает его под колени, ощущая, как тонкие пальцы судорожно сжимаются на его плече. Тело Хёнджина горячее, почти обжигающее, взмокшее. Шаги по коридору кажутся бесконечными. Каждый вдох наполнен запахом, от которого кружится голова, от которого хочется забыть о здравом смысле. — Всё хорошо, — хрипит, хотя сам не уверен, кого пытается в этом убедить — Хёнджина или себя. Дверь в комнату поддаётся с лёгким скрипом, и Ники осторожно опускает его на постель. Но как только он пытается отстраниться, пальцы Хёнджина цепляются за его запястье. — Останься. Это не шутка. Чистая пытка. Ники сглатывает. Напряжение накатывает новой волной. Если он останется, это может зайти слишком далеко. — Хёнджин, — срывается, пытается говорить ровно, но выходит совсем уж глухо. — Тебе нужно просто отдохнуть. Я принесу воды, открою окно, ты сразу почувствуешь себя лучше. Он делает попытку отстраниться, но хватка Хёнджина становится крепче, ткань между его пальцев практически трещит по швам. — Не уходи, — повторяет уже увереннее, заставляет Ники стиснуть зубы. Нельзя. Аромат хрупкого тела заполняет лёгкие, тянет за собой, кружит голову. Хёнджин лежит перед ним — растрёпанный, ослабленный, доступный. Достаточно одного движения, чтобы наклониться ближе. Достаточно одного мгновения, чтобы потерять контроль. — Джин, — он делает паузу, пытаясь подобрать слова. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Хёнджин упрямится. Требует. Не дослушивает, прерывает, делает всё для того, чтобы получить желаемое. Ники сжимает кулаки, в последний раз борясь с собой, заведомо вкушая неповторимый вкус. Вкус очередного проигрыша Хван Хёнджину. — Хорошо, ложись. Альфа садится с краю, напряжённый, как натянутая струна, стараясь не смотреть на Хёнджина слишком пристально. Жар от его тела медленно, но верно просачивается в пространство между ними. — Ники, — голос Хёнджина звучит тише, но в нём всё ещё слышится тот же упрямый оттенок. — Мм? — Ты не мог бы дать мне свою одежду? — Что? — От твоего запаха мне легче, правда, не так сильно тошнит, — Ники сглатывает. Это плохая идея. Очень плохая. Но спорить прямо сейчас — водить вилами по воде. До банального бессмысленно. — Сейчас принесу… — Нет. Ту, что на тебе сейчас, — этот человек решил свести его с ума ранним утром. Другого объяснения происходящего у Ники просто не находится. — Я в ней тренировался, — пытается он найти отговорку, но Хёнджин только качает головой. — Мне поэтому и нужно. Альфа, не сводя взгляда, тянется к подолу худи. Стягивает её сразу вместе с майкой через голову, стараясь не думать о том, что делает. И, вывернув белую ткань, протягивает Хёнджину. Тот принимает её молниеносно, не раздумывая начинает расстёгивать кардиган. Ники, будто ошпаренный, тут же отводит взгляд. Но периферийным зрением всё равно цепляет, как тонкие пальцы освобождая пуговицу за пуговицей, как ткань спадает с узких плеч, открывая бледную кожу и розовые соски. Ники сжимается до атомов. Слышит лёгкий шорох ткани, когда Хёнджин натягивает чужую одежду. Аромат стоит в комнате просто невообразимый. — Спасибо, — выдыхает Хёнджин, устраиваясь удобнее. — Достанешь мои шорты? Ники, не глядя на него, неспешно подходит к шкафу, вытягивая первую попавшуюся футболку для себя и какие-то атласные шорты для брата. Передаёт нужную вещь и отворачивается, пока одевается, а затем разбито садится на постель. Ники не сразу осознаёт, что делает. Всё происходит как-то само собой — сначала он просто сидит, напряжённый, сгорбленный, сжимающий кулаки так, что ногти больно впиваются в ладони. А потом Хёнджин шевелится, тянется к нему, и этот едва уловимый жест ломает последнюю преграду. Ники осторожно опускается рядом, все еще стараясь держать дистанцию. Его собственный запах, смешанный с естественным ароматом омеги — накрывает с головой. Ники сглатывает. Внутри всё сжимается в болезненный ком. Хёнджин лежит так близко, что Ники слышит его дыхание — ровное, тёплое, чуть сбившееся. Майка, которую он только что отдал, теперь облегает его тело, скрывая, но в то же время подчёркивая изгибы. Ники закрывает глаза. Мысли, пропитанные желанием, роем проносятся в голове. Ему стоит лишь протянуть руку — всего одно движение, и он сможет почувствовать мягкость этого тела, провести ладонью по тонкой талии, сжать пальцы на бедре, зарыться лицом в шею, вдохнуть ещё глубже… Нет. Пальцы дрожат от напряжения, дыхание становится тяжелее. Ники чувствует, как внизу живота нарастает болезненное, жгучее желание, и сжимает зубы, заставляя себя лежать неподвижно. — Ники… — тихо раздаётся рядом, альфа едва заметно вздрагивает. Хёнджин не двигается, но его разгорячённое дыхание опаляет его собственные губы. Миллиметр. Чёртов один миллиметр и их губы соприкоснутся. Ники сжимает кулаки, вдавливая ногти в ладони. «Пожалуйста, не надо»… — Спокойной ночи, — и лёгкое прикосновение в щёку, а затем прохладные ладони обвиваются вокруг торса. Хёнджин засыпает слишком быстро. А Ники, некогда уверенный, что справится, остаётся совершенно беззащитным. Он правда полагал, что сможет просто лежать рядом, контролировать себя, не поддаваться этому разрушающему, всепоглощающему желанию. И у него даже почти получалось. Но Хёнджин, кажется, решает испытать его на прочность и тут. Двигается во сне — сначала просто чуть ближе, потом ещё. Его тело тёплое, расслабленное, а дыхание становится ровным, глубоким. Ники чувствует, как его запах становится мягче, спокойнее, и это должно было бы облегчить ситуацию, но нет. Потому что в какой-то момент Хёнджин закидывает на него ногу. Тонкое бедро ложится ему на талию, а вместе с этим Хёнджин сдвигается ещё ближе, прижимаясь к нему непозволительно тесно. К паху. Хёнджин чуть ли не насаживается на него через одежду. Ники сжимает зубы, приглушённо рычит. Ему нужно уйти. Прямо сейчас. Но если он двинется, Хёнджин, скорее всего, проснётся. А если проснётся — увидит его в таком состоянии. Ники закрывает глаза, пытаясь дышать ровно, но это бесполезно. Каждое движение Хёнджина во сне — пытка. Каждое малейшее смещение — новый удар по его самоконтролю. Он не должен. Но тело уже не слушается. Разум сдаётся, наконец позволяя совершать то, что животному началу альфы по-настоящему хотелось. Рука сама тянется к резинке спортивных штанов и стаскивает их вместе с боксерами ровно настолько, чтобы высвободить каменный член… Который мгновенно дёргается от соприкосновения с кожей. С кожей приоткрытых ягодиц Хёнджина. На точёных скулах альфы проявляются желваки, глаза загораются опасным отблеском. Протяжный шумный вдох носом. Поздно. Ники впервые делает шаг навстречу к пропасти самостоятельно. Длинные пальцы пробегаются по коже на бедре, прежде чем проникнуть под прохладную ткань. Одно отрывистое движение, и альфа толчком притягивает к себе, слепо следуя по пятам за своими желаниями. Хёнджин слегка морщится во сне, но не открывает глаза. Ники продолжает исследовать фарфоровое тело. На Хёнджине нет белья. Фаланги доходят до ануса. Влажного, липкого, ароматного. Стоит лишь немного надавить, чуть глубже, чуть настойчивее, и он провалится внутрь — в горячую, запретную, пьянящую глубину. Эта одержимость разрывает его на части, но альфа с нечеловеческим усилием сдерживает себя, подавляя первобытный инстинкт. Потому что сейчас есть нечто важнее, нечто ещё более безумное, что он намерен воплотить любой ценой. Если бы Хенджин его не вывел из равновесия собственными руками, Ники никогда не пал бы так низко, никогда не прикоснулся бы без дозволения. Именно из-за того, что Хёнджин вытворял с ним эти два дня, Ники и оказался на грани безумия. Альфа медленно, с мучительной нетерпеливостью сдвигает ткань полностью, обнажая совершенные изгибы чужого тела. Ники начинает осторожно двигаться. Скользит по бархатной, влажной от возбуждения коже, вперед и назад — плавно, чувственно, почти мучительно аккуратно, заставляя самого себя содрогаться от сладостного предвкушения. Прикусывает нижнюю губу до крови, сминает в ладони ткань майки на стройной талии омеги, пытаясь сдержать себя и не сорваться окончательно. Так невыносимо хорошо, так безумно приятно, так болезненно долгожданно. Ники постепенно ускоряется, движения становятся резче, напористее, жёстче. Он вжимает в себя упругие ягодицы, позволяя горячей, пульсирующей головке скользить между ними. В абсолютной, ничем не нарушаемой тишине ночи с губ омеги срывается тихий, нежный, томный стон. Такой откровенный и чувственный, что окончательно лишает альфу остатков самообладания. Хёнджин слегка вздрагивает, едва заметно сжимаясь, а затем расслабляется, будто пытается удержать в памяти сладкие, ускользающие образы чувственных снов. И снова, словно специально нарушая все планы альфы, омега меняет положение, едва заметно двигаясь навстречу. Крохотное, почти невесомое движение становится сокрушительным, роковым. Потому что Хёнджин, сам того не осознавая, толкается назад, прямо навстречу истосковавшемуся альфе. Блестящая от смазки, горячая головка оказывается прижата прямо ко входу, к дрожащему от нетерпения комочку мышц. Ники срывается на тихий, отчаянный скулёж — беспомощный, умоляющий, почти щенячий. Он больше не может терпеть. Обхватывая пульсирующую плоть, он начинает размашисто водить ладонью по вздувшемуся, горячему стволу. Разрядка стремительно накатывает волнами, лишая последних остатков разума. Единственная мысль, мелькающая в голове, — невыносимое, дикое, неутолимое желание войти внутрь, погрузиться в жаркую глубину. И Хёнджин оказывается настолько готовым принять брата, что машинально раскрывается навстречу характерному давлению, позволяя головке почти проскользнуть внутрь. Из соблазнительно приоткрытых губ омеги вырывается мягкое, томное воркование. Этот звук становится последней каплей, оглушительным, всепоглощающим взрывом, который окончательно потрошит самообладание альфы. Ники кончает мощно. Яростно, потеряв себя в сладостной агонии, растворяясь в удовольствии, которое полностью лишает его сил и способности мыслить. Кончает долго, много, чувственно. Капли семени попадают и на постель, и на раскрытый анус, и на собственные штаны. Уткнувшись лицом в благоухающую шею Хёнджина, он глубоко вдыхает его аромат, жадно втягивая в себя каждую каплю пьянящего запаха. Губы сами прижимаются к нежной коже, оставляя на ней влажные, горячие поцелуи и чувственные отметины, словно клеймя омегу собой. Больше не в силах удерживать себя, растворяясь в сладостном безумии, Ники жадно вылизывает каждый миллиметр, наконец упиваясь малиной сполна.