Грязные привычки

Хёнджин

Хёнджин медленно открывает глаза, выплывая из густых, тягучих глубин сна, в котором утопал всю ночь. Дыхание ещё сбито, пульс неровный и учащённый. Пытается догнать ускользающие ощущения, удержать в себе всю сладость и манящую нежность. Обрывки ночных видений дурманят, завораживают. Сны. Сны с Ники всё ещё мелькают в сознании Хёнджина, словно золотистые искры, вырывающиеся из угасающего костра — яркие и стремительные, будто ветер на заре. Хёнджин делает глубокий вдох, внутри разливается волна. Давится, не в силах справиться с потоком феромонов, чуждых и одновременно знакомых, более тяжёлых, насыщенных. Несущих в себе мощь альфы, окутывающих его, создающих ауру, полную невыносимого влечения. Воздух вокруг пропитан запахом — пряным, слегка терпким, пьянящим, вызывающим сладкое головокружение. Кажется, что ночное присутствие Ники до сих пор осталось здесь, проникло в стены, в постель, в каждую молекулу, заполнив пространство странноватой тоской. Омега медленно проводит ладонью по простыням, словно ища ответ на нерастворимую жажду, ощущая под пальцами тепло, оставшееся от интимного, но почти варварского вторжения в сновидения. Ткань будто впитала в себя память о прикосновениях, шёпоте и дыхании, охраняя каждую деталь, каждый хриплый вздох, чтобы не сгинуть в безвременье. Сердце Хёнджина начинает биться с ураганной силой, отзываясь эхом где-то в глубине его существа. Вновь закрывает глаза, пытаясь запечатлеть воспоминание о миражной близости, о каждом нежном прикосновении Ники; о тихом слове, что обводит его ухо сладким теплом; о жарком дыхании, способном пробудить дрожь, пронизывающую всё его тело. Сушит. Саднит в горле. Пальцы, точно обладающие своей волей, неконтролируемо скользят по приоткрытому впалому животу, поддаются непреодолимому влечению, сливаясь с сюрреалистическими фантазиями. Губы, будто сами по себе, закусываются, когда две фаланги упираются в мягкую, влажную кожу. Хёнджин шикает. Тело откликается, сердечно желая того, что пришло в его сны. Почему? Почему так влажно? Этот вопрос рвётся из его уст, но не имеет ответа. Хёнджин не может вспомнить ни единого раза, когда пробуждение с ним обходилось так болезненно сладко, столь незабываемо и всепоглощающе. Везде. Аромат его тела везде. Но омега всё равно умудряется скулить и думать о большем. Сходит с ума от нехватки. Нехватки феромонов, которых в комнате и так катастрофически много. Нехватки альфы, который находится через стену и, вероятнее всего, даже не спит. Восприятие реальности начинает размываться, словно акварель, по которой провели полной воды кистью. Действительность и фантазия сливаются воедино. Пальцы морщатся от количества влаги. Смазка стекает по внутренней части бёдер, по ягодицам, по мошонке, прямиком на постель. Разум цепляется за нечто странное: Хёнджин чувствует, как с каждым пламенным вздохом пространственное расстояние между ним и Ники сокращается. — Боже, — томный шёпот остаётся где-то в районе сгиба собственного локтя. Клыки вылезают сами собой, сами собой прокусывают и царапают. Белоснежная простынь оказывается покрыта всеми жидкостями, которые только способен выработать воспалённый организм омеги. Хлюпанье смазки заполняет тишину. В сознании мелькают его руки, длинные пальцы, всегда облачённые в массивные кольца; шея, над которой отчего-то маниакально хочется надругаться, прокусить. Низкий голос, мурлычущий что-то прямо в ухо. Пухлые губы, спускающиеся от виска к челюсти, к запаховой железе, и слепо находящие его собственные. И одно единственное имя. Ники. Ники Ники Ники Ники Ники Ники Ники Ники Ники Ники Ники Ники. Хёнджин будто… под самыми тяжелыми препаратами. Быстрее. Ритмичнее. Рвано, едва сдерживаясь от наполненного кристально чистым наслаждением крика. Пальцы ног сжимаются до щелчков. «Я забочусь только о тебе». И Хёнджин кончает всё же громче, чем хотел. Хёнджин кончает всё же ярче, чем когда-либо мог. На пределе физических возможностей. В шаге от того, чтобы не свихнуться, не слететь с катушек. Тело крупно дрожит, подкидывает от контрастных ощущений. Трепет пробегает по коже нежным, едва заметным шлейфом. Хёнджин мычит. Умоляюще, просяще. Ненавидит себя за происходящее, готов зареветь в голос. Этого катастрофически, уничтожительно мало. Хочется больше. Хочется глубже. Хочется ближе. Хочется отдаться этому безумию, которое поднимает его на новые высоты, заставляя забыть о мире вне его объятий, его заботы, его аромата. Хуже, чем течка. Хуже, чем что-либо, с чем он сталкивался, кажется, за всю жизнь. Вихрь. Вихрь из похоти, грязи и мыслей, далёких от приличных. Далёких от нормальных. Он только что трогал себя, представляя пульсирующий член своего брата внутри. Кончил так много, что липкая субстанция покрывает каждый палец, щедро стекая на прохладную простынь. — Хёнджин, — слышится за дверью. Омега в панике вскакивает, смотрит судорожно по сторонам, ищет что-то, хотя бы отдалённо напоминающее спасение. Спасение от провала, от полного, фатального позора. Но единственным решением, которое приходит в голову, — является вытереть пальцы об плед, который струится с кровати, почти свисая на пол. А затем дверь открывается. Красный, видимо только с пробежки. Потный, немного взбудораженный, запыхавшийся. Он. — Ты не опаздываешь? У тебя сегодня нет первой пары? — голос звучит даже ниже, чем обычно. Режущий и слух, и внутренности своей хрипотцой, потрясающий, безустанно нашёптывающий всю ночь разности в уши. Хёнджину требуется сглотнуть. Требуется мазнуть голодным взглядом по крепким предплечьям со вздутыми венами, прежде чем ответить. — Я не пойду. У меня, кажется, похмелье. И омега слегка разворачивается. Корпусом, наполовину. Взгляд Ники кажется совсем изумлённым, что мгновенно пугает омегу. Что такого? Что такого Ники только что увидел, что заставило его настолько удивиться? Неужели он… — Ты голоден? «Да». — Нет. Хёнджин знает, что звучит непривычно. Непривычно холодно, отстранённо и совсем уж немногословно. Но ничего не может поделать, не может угомонить какофонию мыслей, лавой стекающих с головы к всё ещё горящему, мокрому анусу. — Всё в порядке? Отчего Ники так волнуется? — В полном. И снова. Говорит так, что отрезает все пути к нормальному диалогу. Хочет, чтобы Ники перешёл порог и всевозможные границы, но от бессилия, от невозможности воплощения и от самого факта, что таковые желания имеются, всё равно упрямо выдаёт противоположное тому, что хотелось бы на самом деле. — Ты с пробежки? — Нет. Нет? А почему тогда вид такой, словно рушил собственные рекорды по короткой дистанции с утра? Нет, Хёнджину в самом деле интересно, но спрашивать… Не находит в себе ни сил, ни смелости. — Побудем дома? — и это предложение звучит как контракт с самим дьяволом, не иначе. Хёнджин не отвечает ни единого слова, лишь бегает расширенными зрачками по приоткрытым частям тела и натурально молит о лёгкой смерти в эту же секунду. Потому что Ники улыбается, прежде чем сделать шаг в комнату и беспощадно толкнуть Хёнджина в самые недры действующего между ними вулкана. — У меня есть кое-что для тебя. Ружьё? Топор? Мачете? Или, быть может, хотя бы лезвие? Но нет. Неспешно и аккуратно присаживается на край, не слишком близко, чтобы растоптать омегу у основания, но достаточно, чтобы у него сорвалось дыхание. Смотрит. Смотрит прямо в глаза. Жестоко, проницательно, совершенно беспардонно залезая, кажется, в самые потаённые уголки омежьей души. Смотрит и будто видит всё. Насквозь. Выворачивает Хёнджина наизнанку, насмехается, когда поднимает руку и пальцами заправляет чужие непослушные пряди за раскрасневшееся ухо. — Смотри, — и раскрывает другую ладонь. — Узнаёшь? — соблазнительные губы складываются в располагающей улыбке. На цепочке, словно брелок, висит серая, потрёпанная флешка. — Здесь ведь всё наше детство. Хочешь пересмотреть? Хёнджин не успевает возмутиться. Не успевает ответить голословно, сказать, что, вообще-то, он даже не умылся, когда Ники подходит к настольному плоскому телевизору и молча, без слов, вставляет флешку в нужный вход. Несколько мгновений происходит загрузка. Хёнджин даже решает, что пора. Пора вдохнуть глубоко, через рот, и выпроводить брата. — Ники. — Наконец, — не обращает никакого внимания. Радуется тому, что изображение расстилается по пикселям на экране, быстро берёт пульт и нажимает на первый видеофайл. — Что это у нас, Ники? — голос матери, в целом, совершенно не изменившийся, доносится с динамика, заставляя Хёнджина отвлечься от разглядывания спины альфы. Младший брат стоит на видео в забавном классическом костюме, удерживая помявшийся прозрачный целлофан, в который замотаны пять розочек. Ники коротко смеётся, разворачивается и идёт к постели. Подбирает плед. Тот самый плед, которым… Блять. Хёнджину хочется провалиться прямиком в ядро земли от стыда. А затем беспардонно располагает голову на коленях. На коленях Хёнджина. Кладёт на них голову, отворачивается к плазме. И укрывается этим пледом чуть ли не до головы. — Это подарок на день омег, — отвечает альфа на видео, искрясь детской улыбкой. Хёнджин приоткрывает рот от удивления. Нет, он точно знает, что голос Ники безбожно изменился. Но когда ты слышишь чёткое «до», ощущаешь контраст и разницу так явно, удержаться от изумления не останется возможным. — Для кого ты это купил? — уточняет мама, хотя точно знает ответ заранее. Просто старается для хороших кадров. Для хороших архивных воспоминаний. — Для Джина, — ответ застывает где-то в районе между грудей. От чего-то пластом накладывается, заставляя поперхнуться кислородом. Хёнджин не видел эти кадры никогда. Хёнджин совершенно не помнил, что ему покупали цветы. — Наш маленький Ники собирал карманные деньги пару недель, чтобы подарить брату подарок, — по неведомой Хёнджину причине, глаза начинают застилать влагой. — Какой альфа растет! Да, Ники…? Звуки перемешиваются в одно, прежде чем включается следующий файл. Хёнджин узнает местность на видео. Это детская площадка. Площадка, на которой они вдвоём провели всё детство. Вдвоём, потому что Хёнджину запрещалось ходить туда в обед или вечером. Только ранним утром, до уроков Ники, пока никого там нет. Ники заставляли вставать каждый день за несколько часов перед школой, только для того, чтобы Хёнджин подышал свежим воздухом. Внутри что-то надламывается. На кадрах прослеживается, как Хёнджин отмахивается от брата, как избегает и не желает ни единого контакта с ним. — За день до этого ты рассыпал попкорн и плакал, — Ники смотрит прямо. Прямо в его терзающуюся неспокойную душу. Хёнджин едва ли натягивает улыбку. Губы дрожат от переизбытка эмоций. — Я не помнил этого, — горестно, до слёз совестливо. Хёнджин и правда не помнил. Потому что всё это никогда не имело должного значения для него. Всё, что Ники когда-либо делал, являлось для омеги не более чем обязательствами. Ники на тренировке. Семейная игра в твистер. Рыбалка альф, которая закончилась уловом одного единственного карпа. Ники идёт в первый класс. Хёнджин, весь перепачканный глиной. Ники вдруг хмурится, собираясь что-то тихо заметить, осторожно затронуть, но тут же слишком громко, слишком ярко, слишком болезненно вспыхивают воспоминания: — У нашего мальчика трагедия. Что случилось, Хёнджин? — голос из прошлого звучит так отчётливо, будто время свернулось в тонкую прозрачную плёнку. И тут же — отчаянный, надрывный плач ребенка. Голос Хёнджина, маленького и беспомощного, дрожащего на грани истерики. — Ники разбил моего быка! — омега широко распахивает глаза. Вот это он помнит отчётливо. Каждую деталь, каждое слово, каждый оттенок в своём голосе. — Не хочу с ним больше играть! Никогда! — Прости… ну прости меня, пожалуйста… — детский голос умоляет. Плачут уже оба. Маленький Ники безутешно ревёт, тянется к нему, пытается осторожно взять за руку, цепляется за тонкое запястье, но омега жестоко и безжалостно отталкивает его прочь. — Отстань! Вдребезги. Сердце разлетается на тысячи осколков от картины, открывшейся перед глазами. От другой стороны медали, которую Хёнджин никогда не видел. О которой даже не подозревал. — Ты специально это сделал! — Нет… честно не специально… Она такая маленькая… Я просто уронил… — голос ребёнка становится тихим и жалким, наполненным искренним отчаянием. — Так! Ты, Хёнджин! Хватит доводить брата до слёз, он же извинился! — И что? Он постоянно всё портит! Только и делает, что портит! — Я больше не буду портить! Хёнджин, извини меня… пожалуйста… Я всё исправлю… Смотри, можно склеить вот здесь… — но его снова безжалостно прерывают. Снова отталкивают ядовитыми словами: «Ты бесполезный, Ники». — Выключи это. Невозможно. Это слишком. Собственный голос звучит треснувшим и надломленным. Хёнджин всхлипывает, резко отворачивает голову в сторону и крепко зажмуривается. Горячие слёзы катятся по бледной коже щёк, оставляя за собой солёные дорожки боли и раскаяния. Ему дурно. По-настоящему дурно. Дурно оттого, каким слепым он был. Дурно оттого, как разбивал сердце Ники снова и снова, даже не замечая этого. От воспоминаний кружится голова; дыхание сбивается, воздух кажется слишком густым и удушливым. — Ты чего? — а вот самого альфу будто ничего из происходящего совсем не коснулось. Совершенно спокойно он смотрит на него с мягкой тревогой в глазах. — Хёнджин? — Где ты это нашёл? — На чердаке. А что… Что не так? — Что не так? — наконец поднимает взгляд на него. На его обеспокоенное лицо, на его ясные раскосые глаза, которые сейчас бегают быстрым треугольником — от брови к брови и вниз к губам. Глаза. Излишне добрые и тёплые. Такие прощающие. — Всё не так. Я вёл себя отвратительно… Ники медленно приподнимает голову с его коленей и садится напротив. Хмурится чуть сильнее, пытаясь понять причину внезапных эмоций. Ведь это всего лишь архивные кадры из прошлого; лишь призрачные воспоминания давно минувших дней. — Это нормально. Мы же братья, — произносит мягко, ласково, так просто. Вырывает душу Хёнджина. Бережно растаптывает её нежностью и мудростью. Показывает ему всю глубину щедрости и великодушия. «Мы же братья» — с хрустом дробит всевозможные остатки. — Не все в детстве бывают в идеальных отношениях… И эти слова звучат ещё больнее. Ещё пронзительнее. Потому что Ники снова выше него. Снова лучше и светлее. Снова оказывается тем самым человеком, который способен простить то, что кажется непростительным. Хёнджин давится от осознания: он готов бы отдать всё, лишь бы никогда больше не причинять ему страданий. — Иди ко мне. И омега мгновенно жмётся ближе. Двигается коленями по матрасу, ухватывается за плечи, за ткань футболки, сжимает её во взмокших ладонях, и зарывается в шею. — Прости меня. — Тише, — тёплый шёпот мажет по скуле омеги, Ники оставляет уже характерный поцелуй: целомудренный, изнеженный, прямо на пульсирующей венке виска. — Я так сильно люблю тебя, Ники, — задыхается от эмоций, сжимает в объятиях, крепко зажмуривается и повторяет, будто мантру. Получает в ответ поглаживания по голове, лёгкие прикосновения к талии. — Всё хорошо, я рядом. Хёнджин не знает, сколько он ревёт на чужом плече. Не знает, сколько времени топит самого себя в осуждении, непринятии поступков, но отстраняется лишь тогда, когда слёз не остаётся. — Мне нужно в душ. Ники мягко кивает, не произнося ни слова, словно понимая, что сейчас любая фраза будет лишней. Лишь осторожно касается пальцами плеча Хёнджина, едва ощутимо сжимая его. Омега медленно поднимается, чувствуя, как дрожат колени, как немеют пальцы, как тяжело становится дышать от утихших эмоций, оставивших горькое послевкусие. Проходит в ванную комнату, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной. Холодная поверхность кажется спасительной — хоть немного утихомиривает жар его щёк, помогает прийти в себя. Включает воду. Тихий шум струй постепенно заполняет пространство ванной, в попытке заглушить его собственные мысли. Пар постепенно окутывает зеркало и стены. Хёнджин медленно снимает одежду, ощущая, как с каждым движением уходит напряжение, накопленное за это бесконечно долгое утро. Войдя под тёплые струи, закрывает глаза и запрокидывает голову назад, позволяя каплям смыть с него и усталость и притупленную боль. Вода нежно стекает по его тонкой коже, ласково касается плеч и ключиц. Стоит так долго — пока не начинает кружиться голова от горячего пара, пока не перестаёт чувствовать время и пространство вокруг. Наконец, выключив воду, выходит из душа и оборачивается полотенцем. Влажные пряди темных волос прилипают ко лбу и вискам. Хёнджин останавливается перед зеркалом, покрытой тонкой плёнкой пара, медленно протягивает руку, стирая влагу ладонью. Отражение постепенно проступает сквозь мутную завесу — бледное лицо с припухшими от слёз глазами, покрасневшие щёки и губы, которые ещё дрожат от пережитого. И тут взгляд цепляется за что-то необычное. Что-то яркое и отчётливое на его тонкой шее. Омега подходит ближе к зеркалу и осторожно прикасается пальцами к заметному пятну — оно алое и свежее, слегка болезненное на ощупь. Засос. Сердце мгновенно ускоряет ритм. Жар приливает к щекам с новой силой — теперь уже от смущения и неожиданного подозрения. Что произошло между ними прошлой ночью? Воспоминания вспыхивают в голове ярко и отчётливо: тёплые губы Ники на его коже, горячее дыхание на шее, нежные руки, бережно обнимающие его тело… Это был сон. Хёнджин совершенно точно спал. Снова касается отметины кончиками пальцев — осторожно и трепетно, словно боясь стереть улики, подтверждающие все опасения о близости между ними. Не может оторвать взгляда от пятна — откровенного и чувственного свидетельства их единения. В груди разливается что-то непонятное; окутывающий страх, который мягко растекается по всему телу и заставляет сердце трепетать и тревожиться одновременно. Хёнджин глубоко вздыхает, собираясь с мыслями и пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. Быстро надевает чистую первую попавшуюся футболку наверх, внизу оставаясь лишь в полотенце. Последний раз бросает взгляд на отражение. Выбегает из комнаты, даже не прикрывая двери за собой. Идёт на импульсе, стремительно и смело, доходит до спальни. Ники обескураженно стоит с грязным постельным бельём в руках. Хёнджину не требуется много времени, чтобы заметить: он сменил его. Перезаправил. Хёнджину хочется смутиться и спросить, для чего и зачем, но сейчас есть совершенной другой вопрос, удерживающий его горло и не дающий вздохнуть полной грудью ни единого раза. — Мы заснули вместе. Я больше нигде не был… Я уверен, что… Что ни с кем больше не был. Прерывисто, сбивчиво, заторможенно. Говорит всё, что только приходит в голову. Говорит и смотрит в спокойные, совершенно непоколебимые глаза напротив. — Как это… Что это? Я потёрся не так об ворот? Ударился шеей? — самостоятельно исключает всевозможные пути к отступлению, намеренно выделяя то, насколько всякие оправдания могут быть абсурдны. Но Ники оправдываться будто и не собирается. Потому что в следующую секунду выдает совершенно беспечное: — Нет. Это сделал я. Время замирает. Весь мир застывает. Хёнджин ощущает собственное сердцебиение в районе горловины не проглаженной оливковой футболки, когда слишком громко сглатывает. Что? — Что? Ники прикрывает глаза, повержено опускает руки вдоль своих бёдер, выпуская из них смятые простыни, которые беззащитно спадают на пол. Морщится, будто от острой боли, сжимает губы, прежде чем жадно и шумно вдохнуть носом. — Я люблю тебя. Слова звучат тихо, почти шёпотом, но громче любого крика. Разбиваются о стены комнаты, эхом отдаваясь в ушах Хёнджина. Ники впервые сказал это. Лицо омеги мгновенно корчится в неверии. Он качает головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё услышанное. — Я тоже люблю тебя, но это не ответ на… — Хёнджин. — Голос Ники становится ниже, гуще, пропитанным немыслимым риском. — Я люблю тебя. Мир, который ещё мгновение назад казался застывшим и неподвижным, рушится. Рассыпается на тысячи мелких осколков. Хёнджин ощущает происходящее выстрелом. Пушечным. Тем самым, который разрывает всё вокруг на атомы, безжалостно и мгновенно стирая абсолютно всё — прошлое, настоящее и будущее. — Не… Что ты… Ты… — язык отказывается выталкивать цельные предложения. Сердце готово проткнуть левую грудь и вылететь наружу, прямо к ногам альфы. Не хватает воздуха; лёгкие сжимаются до боли, до головокружения. — Послушай меня. Слушай только меня сейчас и помолчи минутку, ладно? — И Хёнджину до содрогания становится страшно. До ужаса плохо, когда альфа медленно перешагивает через скомканные ткани и оказывается вплотную перед ним. Взгляд обжигает кожу сильнее любого пламени. Ники осторожно тянется к руке, не сводя глаз с его широко распахнутых от растерянности глаз, аккуратно поднимает чужую ладонь и прижимает её к своей груди. — Вот здесь… — шепчет хрипло. Орган под ладонями бьётся бешено, отчаянно и горячо, точно пытаясь вырваться наружу и слиться с его собственным. — Здесь всё горит, когда ты рядом. А затем… — холодные пальцы медленно ведут ладонь вниз по своему телу, по напряжённым мышцам пресса до самого живота. Омега чувствует полыхание кожи сквозь тонкую ткань футболки, ощущает дрожь в конечностях альфы. — Затем пожар переходит ниже… Ты понимаешь? Хёнджин с трудом втягивает воздух. — Ты не можешь меня желать… — Но я желаю. — Ты не можешь… — Как видишь, могу. И ты можешь тоже. Это та правда, в глаза которой омега не готов смотреть. Та правда, от которой Хёнджин безустанно собирался бегать на протяжении всей своей жизни. Каждую секунду отрицая её существование, подавляя чувства и оправдываясь перед самим собой тысячами бессмысленных причин. — Вздор. Я никогда не… — Прошу тебя, я умоляю… Давай просто будем честны друг с другом хоть раз в жизни. Ники не выпускает сопротивляющуюся ладонь из своих пальцев. Удерживает её бережно и одновременно так крепко, словно боится потерять последнее ценное в жизни. И смотрит — отчаянно, так просяще прямо в глаза омеги, что все процессы останавливаются на секунду от болезненного осознания неизбежного. — Тебя тоже тянет ко мне. И ты прекрасно понимаешь, что это не как к брату. — Отпусти меня, — голос Хёнджина срывается; он на грани истерики, в шаге от того, чтобы не начать умолять вслух. Умолять о том, чтобы Ники взял все свои слова обратно. Чтобы сказал ему прямо сейчас: это лишь жестокая шутка, розыгрыш за гранью дозволенного. — Я бы никогда не почувствовал такое к брату. Это… — Ненормально? — горькая усмешка прорезает губы альфы. — Давай, скажи это вслух. Только прежде ответь мне: разве ты не видишь разницу? Разве Феликс тянется к Джейку хотя бы на один процент так же сильно, как ты тянешься ко мне? Он ходит в одежде Джейка? Засыпает ли он крепче всего именно в его объятиях? — Не сравнивай нас и их. Это мерзко. Всё, что ты говоришь — аморально и мерзко! Я не знал, что носить твою одежду — такое преступле… — Я слышал тебя сегодня утром. — будто окатило холодной водой; Хёнджин чувствует себя обнажённым перед альфой до последней клеточки тела. — Кого ты представлял себе тогда? Чьи руки ты ощущал на своём теле? Кого ты желал так сильно, что не смог сдержать стоны? Дыхание омеги рвётся на части; мир вокруг мутнеет и дрожит перед глазами. Хёнджин оказывается прижатым к стенке. Не физически — нет. Его просто предают собственные чувства; выдают с потрохами его тело и сердце. Всё это время Ники понимал гораздо больше, чем омега мог себе даже представить. — Не тебя… Хёнджин пытается оттолкнуть его; беспомощно выставляет руки вперёд, напрягает мышцы до дрожи в пальцах, отчаянно пытаясь убежать от неизбежного. Убежать далеко-далеко отсюда — туда, где нет этих глаз цвета расплавленного шоколада; туда, где нет этого голоса, способного растопить все барьеры внутри него. Но Ники молча делает последний шаг и одним уверенным движением притягивает протестующее тело ближе к себе. Губы. Оказываются в ничтожных миллиметрах друг от друга; дыхание смешивается воедино; сердце стучит так громко и отчётливо в ушах обоих — будто мир вокруг исчез навсегда. Альфа крепко удерживает омегу за талию и запястье; не давая тому двинуться ни на мгновение. И в следующую секунду губы Ники накрывают его собственные — резко, властно, без малейшего колебания. Столкновение двух миров, столкновение двух судеб, которые слишком долго притворялись далекими друг другу. Хёнджин чувствует, как земля уходит из-под ног. Губы альфы горячие и настойчивые, нежные и пухлые, целуют так, что не спрашивают разрешения — просто берут то, что им принадлежит по праву. Омега пытается сопротивляться лишь мгновение, но уже в следующую секунду тело предательски плывет в руках Ники. Хёнджин сокрушительно быстро сдаётся, когда впервые не удерживает стон и болезненно мычит. Ники реагирует быстро. Углубляет, мягко прикусывая нижнюю губу и тут же ласково сглаживая прикосновение языком. Целует так, словно всю жизнь мечтал именно об этом моменте — яростно, страстно, с отчаянной нежностью и такой болезненной искренностью, что у Хёнджина не остаётся никакого выбора, кроме как подчиниться. Подчиниться и раствориться в нём без намёка на остатки. Хёнджин чувствует его вкус впервые — терпкий, пряный и до головокружения сладкий; чувствует жар его ладоней, которые медленно скользят по изгибам его тела, прижимая к себе ещё крепче. Ники переходит на ягодицы, начиная стягивать полотенце. Сердце омеги бешено колотится в груди; он слышит глухой стук собственного пульса в ушах. Разум кричит о неправильности происходящего, но организм — он безоговорочно принимает каждое прикосновение, каждый вдох и выдох альфы. Ники отстраняется всего на миг, чтобы взглянуть прямо в глаза Хёнджина: взгляд темный, затуманенный зверским, первобытным и диким желанием. А затем подхватывает на руки. — Только мой. Слышишь меня? И осторожно укладывает на свежие простыни. Пальцы альфы мягко скользят вверх по шее Хёнджина, зарываются в его волосы, слегка запрокидывая голову назад. Омега невольно стонет от этого прикосновения, чувствуя себя абсолютно беспомощным перед властью Ники. Поцелуй повторяется. Становится всё жарче и откровеннее. Омега больше не сопротивляется — наоборот, начинает тянуться к Ники навстречу, цепляясь пальцами за его угловатые плечи. Аромат альфы кружит голову. Потрясающий, изумительный, свежий… Ники ведет настырно и безоговорочно. Будто дорвавшийся к своей жертве хищник, он не даёт ни единого мгновения на размышления, когда стягивает полотенце куда-то в угол комнаты, и устраивается между ног. Толчок. Через штаны, но Хёнджин ощущает так явно и отчетливо, что беспомощно вскрикивает: — Умоляю… Умоляю, — стонет в голос. — Умоляю, остановись. Ники замирает под надорванный плач. Неспешно, будто поэтапно осознавая сделанное, приподнимает голову и с неподдельным беспокойством разглядывает. Хёнджин судорожно вылезает из-под ароматного тела, пошатываясь, содрогаясь. Ладонью вытирает нос, подбирает полотенце с пола и едва держась на ногах, прикрывается, прежде чем выйти. Разрушили. Они всё только что разрушили.